Дассария принял старшего гонца в своём шатре. Царь союза сакских племён исседонов Шангал просил его о помощи. Обращаясь с прошением, он в срочном порядке извещал о нападении на него огромной армии сарматских племён аланов, внезапно вторгшейся на его территорию. Внимательно выслушав всё сказанное вестовым и отправив его на отдых, Дассария пребывал в раздумьях. Он понимал, почему Шангал не направил своих гонцов с такой просьбой к родственному ему царю аримаспов Кассу, до которого всё же было ближе.
«Касс сумел сам в одиночку отстоять свою землю от аланов, но, видимо, большие потери, понесённые им во всех сражениях с ними, и стали основной и весомой причиной, почему он уже не имел возможности оказать своевременное и ощутимое содействие своим единокровным соседям исседонам… Хотя, может быть, я ошибаюсь, и всё обстоит совершенно иначе. Шангал, не оказавший Кассу военной помощи в момент, когда над тем нависла угроза, исходившая от вторгшихся и к нему аланов, теперь сам не смеет рассчитывать на него, как на своего союзника в этой войне. Скорее всего, именно поэтому он и обратился не к нему, а ко мне. Я, конечно же, могу направить к нему часть своих войск, но успеют ли они ко времени? Если нет, то моя помощь ему уже не пригодится, а я потеряю тысячи своих людей. Да, далековато до Шангала… Как он сообщает, у него всего шестьдесят тысяч воинов. Аланов же больше на четыреста сотен. Силы явно неравные. Думаю, при таком соотношении их войск исседонам не устоять… Но, с другой стороны, отказать в помощи в таком сложном положении я не могу. Среди саков не принято да и порой просто невозможно прожить без взаимовыручки. Никто из правителей племён не должен поступать таким равнодушным и безразличным образом, будто его народа и земли никогда не коснётся подобная беда. Нужно всегда стараться вести себя отзывчиво, так, как и подобает собратьям. Мне придётся выделить ему триста сотен и срочно отправить гонцов к царю Кассу. Если Шангал не мог решиться сделать это, то я сам постараюсь уговорить Касса направить к нему хоть какую-то часть войск. Только так я наверняка сумею вовремя помочь Шангалу и по возможности уберечь от погибели направляемых к нему своих людей», – думал Дассария, анализируя сложившуюся ситуацию.
Приняв решение, он вызвал к себе вождя Чардада. Уже к полудню умчались гонцы к царю Кассу. А ещё через день тридцать тысяч воинов-массагетов под командованием Чардада, каждый имея при себе второго коня, стремительно удалились на север.
Тимей, которого одиннадцать лет назад царь массагетов Дассария назначил командующим личной гвардией, по его поручению в самый разгар лета находился с небольшим отрядом в лагере дальнего дозора в юго-восточном приграничье, на северном берегу Яксарта. Пятьдесят сотен воинов вождя Кардаура расположились напротив большого греческого города-крепости, когда-то заложенного и выстроенного на южном побережье реки прославленным царём Македонии Александром, вот уже как десять лет покинувшим этот мир в Вавилоне после возвращения из похода в Индию. Почти на всей территории некогда созданной им огромной империи уже давно начались и теперь ещё продолжались ожесточённые войны диадохов за обладание властью над её сатрапиями. После того как весть о смерти царя Александра достигла Средней Азии, греческие поселенцы в Согдиане и Бактрии собрали отряд в двадцать тысяч пехотинцев и три тысячи всадников, намереваясь вернуться на родину. Для пресечения своевольной попытки против них с войсками выступил один из ярых сподвижников Александра Македонского полководец Пердикка, полностью разгромивший их группировку и повернувший обратно всех оставшихся в живых. В то время правителем Согдианы был македонянин Филипп, некоторое время управлявший и Бактрией.
Два года назад все назначенные ранее из местной знати сатрапы, кроме Оксиарта, бывшего тестя самого царя Александра Македонского, и Атропата, тестя Пердикки, были заменены греками и македонянами. В прошедшем году одному из приверженцев и полководцев Александра Македонского Селевку досталась Вавилония. Вскоре он сумел расширить свои владения до рек Яксарт и Инд, создав империю Селевкидов. Именно по этой причине, не ведая о планах властителя нового соседнего царства относительно своих земель, царь Дассария повелел держать крупные постоянные отряды на смежных с ним рубежах.
Проверив состояние войск и убедившись в том, что случаев вторжения в земли саков либо нарушения границ со стороны извечно враждебных соседей в это лето не было, на следующее утро Тимей собирался отбыть в ставку. Вечером без какого-либо сопровождения он приблизился к реке, отпустил своего коня, сбросил сапоги и, раздевшись по пояс, вошёл в воду и стал пригоршнями бросать прохладную влагу в лицо и на грудь, с удовольствием растирая её по телу. Он всматривался в дальний берег. Огромный город, где когда-то он дослужился до командующего отрядом резервистов, уже готовился к ночному отдыху, вбирая в объятия последних припозднившихся путников, закрывая за ними ворота, затихая за высокими стенами до следующего рассвета.
Тимей знал, что вверх по течению реки расположен большой глубокий канал, прорытый тысячами рабов, по которому вода отводилась в город и от которого всецело зависело его существование. Он помнил, как усиленно охранялся этот единственный живительный источник, и был убеждён, что и теперь там, как это было раньше, находится крупный сторожевой отряд, вот только чей он, согдийский или греческий, он не ведал. Хорошенько обмывшись, подобрав одежду, Тимей вновь взобрался на скакуна, но не повернул обратно к лагерю, а тронулся вдоль берега на восток, туда, где в небольшом отдалении на другом берегу располагалась дамба. Свежий, отдающий сыростью ветерок приятно обдувал его тело, срывая своими лёгкими порывами с его мускулистого торса стекавшие капли. Берег местами был очень крут и довольно сильно испещрён множеством ложбинок и оврагов, тянувшихся к реке и густо заросших кустарником, в которые он осторожно спускался, зачастую скрываясь в них с головой. В одной из таких расщелин, протяжённой и широкой, он остановился. Её днище, почти ровное, прямое и хорошо скрытое от постороннего глаза, своей сильной вытоптанностью больше напоминало звериную тропу. Как он догадался, именно по ней проходила дорога, по которой ночами воины приводили на водопой лошадей, дабы в дневное время не быть на виду у сторожевых отрядов соседей и тем самым не предоставлять им возможности обладать сведениями об истинном своём количестве.
Смеркалось. В низине становилось всё темнее. Внимательно оглядевшись по сторонам, Тимей двинулся дальше и через некоторое время стал выбираться наверх. Отсюда до дамбы было ещё далеко, но с небольшой возвышенности уже были видны костры, разожжённые её охранниками. Пересекая очередную из ложбин, что часто попадались на пути, Тимей, несмотря на сильный шум речного потока, чутким слухом вдруг отчётливо уловил конский топот, доносящийся с противоположного берега, и сразу же осадил своего скакуна, подавшись назад, вниз, повернул и повёл его ближе к берегу. Одинокого всадника он увидел тут же, как только приблизился к воде. Тот чёрным пятном быстро направлялся в сторону дамбы и вскоре исчез в сгущающихся сумерках. Окинув взглядом всё дальнее побережье и никого там больше не заметив, Тимей стал уже было разворачиваться, понимая, что ничего достойного его внимания не произошло, но в этот момент он услышал чей-то прерывистый и приглушённый голос. Вновь повернув к воде, он замер, приложив к уху ладонь. Стало совсем темно. Теперь уже не представлялось возможным различить хоть что-нибудь на противоположном берегу. Голос опять донёсся до его слуха, но был значительно тише прежнего. Ему показалось, что он исходит откуда-то от воды, ниже по течению. Тронув коня, Тимей повёл его быстрым шагом вдоль берега, пытаясь не потерять слабый ориентир, уже догадываясь, что кого-то стремительно уносит речным потоком. Ускорив бег скакуна, он добрался до места водопоя, спрыгнул на землю и не медля бросился в воду, войдя в неё до самого пояса и снова замерев, прислушиваясь к звукам и вглядываясь в бурлящую поверхность. Вскоре ему всё-таки удалось различить приближающееся к нему чёрное пятно, очень маленькое, да ещё к тому же то терявшееся из виду, то вновь мельком появлявшееся над водой. Больше не задерживаясь, Тимей подался вперёд, с силой оттолкнулся от твёрдого откоса дна и размашисто поплыл к середине реки, намереваясь там перехватить тонущего человека, оказавшись на его пути. Совершенно ничего не видя, но продолжая поиск, он высоко выныривал из воды и пытался выйти навстречу тонущему и уже было потерял надежду на его спасение, считая, что тот проскочил мимо, как вдруг в самый последний момент, когда уже окончательно уверовал в невозможность оказания помощи, случайно наткнулся на этого человека, крепко захватил со спины под грудь и стал усиленно подгребать свободной рукой, медленно приближаясь к берегу.
Командующий дозорным войском саков тысячник Балх, встревоженный длительным отсутствием Тимея в столь позднее время, учинил разнос своему сотнику, отвечавшему за безопасность высокопоставленного проверяющего лица, прибывшего из ставки, укорив его в отсутствии должного служебного рвения, выразившемся в ненадлежащем присмотре за посланцем от самого правителя, в результате чего тот мог или уже оказался в опасной ситуации, оставшись без охраны. Лично возглавив сотню, Балх отправился на розыски гостя. Узнав от стражника на окраине лагеря о направлении, в котором отбыл Тимей, он устремился к реке, освещая дорогу факелами.
Довольно скоро его люди, осматривавшие берег в районе водопоя, наскочили на скакуна Тимея и тут же доложили об этом. Влетев в глубокую лощину и увидев освещённого огнями жеребца, Балх ещё не успел остановиться, как к нему подскочил воин и сообщил, что ниже по течению, на значительном отдалении, у самого берега в воде он кого-то заметил, но приближаться не стал – решил прежде известить его. Почувствовав неладное, Балх, нахлёстывая коня, во весь опор помчался вдоль берега и очень быстро достиг указанного воином места, сразу заметив человека, пытавшегося выбраться на сушу и при этом усиленно тащившего что-то за собой. Спрыгнув на скаку на землю, Балх уже через миг оказался рядом, узнав Тимея и помогая ему.
– Уф… Накупался я вдоволь, – стряхивая руки, произнёс тяжело дышавший Тимей, присаживаясь на землю.
Балх скинул с себя плащ и аккуратно опустил его на плечи полководца.
– Жив хоть он, этот утопленник? – спросил Тимей, кивнув на человека, лежащего всего в нескольких шагах, ещё не зная, удалось ли спасти его.
Балх окликнул сотника, махнув ему рукой. Тот сразу, услышав его, отскочил от нескольких воинов, что сгрудились в свете факелов над телом, выловленным самим высочайшим гостем, подбежал, опустился на колено и склонил голову.
– Ну, что там? Как он? – обратился к нему Балх.
– Жива она, но плоха, – ответил он.
Тимей удивленно взглянул на сотника, ловко вскочил на ноги и подошёл к спасённому чужаку. Воины почтительно расступились перед ним, повтыкали в землю свои факелы и отошли в стороны, образовав круг. Тимей наклонился над лежащим человеком, осторожно сдвинул вниз от подбородка накинутый кем-то плащ и слегка коснулся пальцами учащённо вздымавшейся груди. Сомнений не оставалось: это была женщина. Склонившись ещё ниже и внимательно всмотревшись в её лицо, тускло освещённое дрожащим отсветом, только сейчас он сумел хоть как-то рассмотреть его черты. Чёрные, густые, росшие вразлёт брови сходились на тонкой переносице, глубоко запавшие глаза с сомкнутыми веками оттенялись едва заметно подрагивающими длинными, сильно слипшимися ресницами. Её тёмные, пухлые влажные губы были слегка приоткрыты и при тихом, почти неуловимом судорожном дыхании раскрывались чуть шире, обнажая крепко сжатые маленькие белёсые зубы. При каждом вдохе раздувались тонкие крылья носа, женщина с напряжением, но слабо выгибалась – было видно, что дышать ей удавалось с большим трудом. Тимей осторожно провёл рукой по её голове и бережно стянул туго повязанный узлом у виска кусок ткани. Её мокрые волосы тут же скатились вниз, рассыпавшись тяжёлыми прядями.
«Похоже, успела наглотаться воды. Но это уже, надеюсь, не опасно. Главное – она пока может дышать. Была бы не так молода, наверное, не смогла бы столь долго продержаться на плаву… Надо бы срочно доставить её к теплу. Иначе она не жилец», – подумал он, отстраняясь от женщины.
В воде, борясь изо всех сил с могучим потоком и будучи всецело поглощённым мыслями о тонущем, который уже так слабо подавал голос, умоляя о помощи, Тимей не обратил внимания, кого спасал – мужчину или женщину, почувствовав на ощупь лишь грубую одежду. Теперь же стало ясным, кого ему удалось вытащить из реки, но кто она, как и почему оказалась в это время в холодной бурлящей пучине, пока оставалось загадкой. Быстро соорудив волокушу, укутанную в плащи женщину погрузили на неё, и все двинулись к лагерю.
– Я на заре отбываю в ставку. Позаботься о ней и дай мне знать, если что-нибудь станет известно, – обратился Тимей к Балху, ведшему коня рядом с ним.
– Слушаюсь и всё исполню.
Уже через десять дней от Балха в ставку царя прибыл небольшой отряд, сопроводивший спасённую Тимеем молодую женщину. Сотник этого отряда передал Тимею слова Балха, из которых следовало, что эта женщина – чужеземка, говорящая на неизвестном языке.
Облачённая в новые сакские одежды, вскоре она уже была представлена Тимею, встречавшему её у своего шатра. Она заметно преобразилась и выглядела совершенно здоровой. Взглянув на неё впервые при дневном свете, он долго не мог отвести восхищённых глаз, ещё не веря в то, что перед ним предстала та самая женщина, которую ему довелось вырвать из речной пучины. Внешне, казалось бы, совершенно ничем не приметная, среднего роста, худощавая, она всё же разительно отличалась от тех женщин, которых доводилось видеть ему и которые вызывали в нём интерес, но чем именно она так вдруг взволновала его, он не мог понять. Было в ней нечто особенное и необычное, пока неуловимое, но приковывавшее взор, притягивавшее внимание, заставлявшее его ощущать в душе лёгкий трепет. Тимей замер в двух шагах от неё, чувствуя всем нутром исходящую от неё силу, не в состоянии что-либо вымолвить. Лишь подходя, она мельком взглянула ему в лицо, а всё то время, что он рассматривал её, стояла с опущенной головой, как-то по-детски спрятав руки за спиной. Опомнившись, Тимей отступил, откинул рукой входной полог шатра, молча приглашая её войти внутрь. Сопровождавший девушку сотник Балха, по-прежнему находившийся невдалеке, заметил растерянность командующего личной гвардией властителя, тихо кашлянул в огромный кулак, понятливо улыбнулся и быстро удалился к ожидавшему его отряду.
В шатре было прохладно и не так светло. Ступив внутрь, женщина отошла в сторону, пропуская хозяина. Тимей прошёл на своё место, развернулся и вновь замер. Гостья вопросительно взглянула на него. Указав глазами на походное сиденье слева от себя, он тут же присел сам. Женщина опустилась на предложенное место. Вошедшая прислуга подала чаши, наполненные душистым кобыльим молоком, свежим и только что взбитым. Женщина приняла угощение и вновь мельком взглянула на Тимея. Он улыбнулся, кивнул и пригубил напиток. Она неуверенно поднесла чашу ко рту и сделала маленький глоток. Затем повторила, не поднимая головы.
Немного успокоившись в привычной обстановке да ещё к тому же сразу ощутив приятное воздействие крепкого кислого прохладного питья, постепенно освобождавшего душу и тело от нахлынувшего волнения, Тимей уже более спокойно рассматривал женщину и, наконец, очень ясно осознал, что так потрясло в ней. Её удивительные слегка увлажнённые огромные раскосые глаза, окружённые пушистыми ресницами, блестя парой звёзд, излучали таящиеся в глубине её существа величавость и ум и светились необыкновенной чистотой, словно принадлежали не обычному человеку, а дикой гордой лани. И ещё руки. Они очаровывали его своим невероятным совершенством. Каждое движение длинных, ровных, гибких, в меру пухлых пальцев с очень узкими точёными ногтями, лишённое всяческой суетливости, невольно воспринималось Тимеем как нечто не относящееся к их обладательнице, не подчинённое ни её телу, ни её сути, происходящее вне зависимости от неё, существующее само по себе. Он с лёгкостью представил, как они нежно и грациозно прикасаются ко всему, что доводится брать ей в руки. Даже простая чаша, как он уже полагал, оказавшись в полной их власти, неожиданно оживала и обретала особенное обновлённое значение, становясь гораздо привлекательней, превращаясь в истинную драгоценность. Тимей никогда не видел ничего подобного и не испытывал тех чувств, что так внезапно появились в нём, стоило ему совершить свои открытия.
– Как твоё имя? – завороженно прошептал он.
Она опустила чашу на колени, пожала хрупкими плечами и недоумённо посмотрела в его глаза.
– Моё имя Тимей. Я Тимей, – слегка склонив голову и приложив правую ладонь к сердцу, улыбнулся и представился он.
Она задумчиво кивнула и, тут же коснувшись своей груди сведёнными в пучок пальцами, тихо произнесла:
– Тафуц.
Услышав её низкий, мягкий грудной голос, полный достоинства, благостно воспринимаемый слухом из-за приятного звучания, Тимей больше прежнего поразился ещё и таким её качеством, способным почти мгновенно расположить к себе и призывающим без сомнений принимать на веру каждое её слово.
– Тафуц. Имя моей гостьи Тафуц, – не отводя от неё глаз, произнёс он.
Обо всём, что касалось этой женщины, спасённой им и присланной к нему, он поставил в известность Дассарию и с одобрения вождя оставил её при себе, разместив в отдельном шатре, что возвели вблизи от его жилища.
Чардад спешил. Поручение друга и царя было очень ответственным и требовало от него многих усилий. Поход по пустынным, почти безводным холмистым долинам становился всё более трудным и оттого уже казался ему слишком долгим. Но самое тяжёлое, как он понимал, ожидало его войска в конце пути, когда он узнает, успел ли вовремя или всё-таки припозднился. Именно от этого зависело, будет он сражаться с врагом в составе армий Шангала или же останется в одиночку перед всеми аланами, столкнувшись лицом к лицу с их огромным воинством. Чардад не хотел об этом думать, однако назойливые мысли ни на миг не покидали его голову, не давая покоя и постоянно держа в напряжении.
Он вёл свои сотни почти без отдыха, ненадолго останавливаясь в жаркий полдень для смены скакунов и после этого продолжая движение. Только с наступлением вечера он предоставлял людям непродолжительное время для ухода за лошадьми, приготовления пищи для себя и короткого сна, длящегося до полуночи.
По прошествии пяти дней пути его передовые отряды достигли лесистой местности и вступили в неё. Всё чаще стали встречаться небольшие озёра с прозрачной синей водой, вокруг которых среди зарослей величавых древес возвышались серые остроконечные горы, больше напоминающие собой не скальные выступы, а нагромождения из огромных валунов. Люди заметно взбодрились, радуясь долгожданной прохладе, царившей всюду под тенистыми кронами, на коротких привалах окунались сами в чистые живительные воды и купали в них лошадей. С появлением сытного подножного корма, сочных благоухающих трав уставшие в дороге скакуны стали наливаться силой, обретая прежнюю мощь, игриво ступая и с лёгкостью неся на себе могучих хозяев.
Вскоре состоялась встреча с дозором исседонов. Десятник, начальник их отряда, был принят Чардадом и сообщил о том, что ставка его властителя Шангала находится в однодневном переходе от этого места, а сам царь с войсками уже вступил в первую битву с аланами, прошедшую накануне днём на небольшой равнине, что раскинулась среди густых лесов на севере, в полудневном пути от ставки. Чем она закончилась, десятник не знал, но, судя по тому, что царь не прислал ещё гонцов к вождю, оставленному в ставке, за своим последним резервом – вооружёнными простолюдинами, собранными им из всех десяти племён и размещёнными в лагере возле главного селения, можно было понять, что сражение пока не проиграно, а приостановлено с наступлением ночи.
От сказанного десятником Чардад воспрял душой. Первая задача, преследуемой и его царём, и им самим со всеми его людьми в этом походе, была выполнена. Он дошёл вовремя. Теперь же ему предстояло свершить самое главное, то, ради чего он и был направлен сюда Дассарией, – оказать всемерную помощь родственному народу в борьбе с коварным и очень сильным врагом. Следовало ускорить ход.
Выделенный десятником для сопровождения массагетов воин, который должен был показать им наиболее приемлемую короткую дорогу, продвигался во главе их отрядов, то ускоряясь, то останавливаясь и нетерпеливо дожидаясь подхода передовых частей, то вновь отдаляясь от них, при этом иногда терялся из виду среди густых лесных зарослей. Его поведение воспринималось всеми с пониманием. Каждый из воинов уже знал, что очень скоро столкнётся с противником, и внутренне готовился к сражению, настраиваясь на предстоящее кровавое противостояние, возможно, уже последнее в его жизни, и становился как никогда собранным, немногословным, внимательным и сосредоточенным.
Природа в этих краях была своеобразной и удивительной и разительно отличалась от той, что царила на родной земле массагетов. Ни Чардад, ни его воины здесь никогда не бывали, и теперь, продвигаясь колоннами по узким пролескам, петлявшим среди скал и озёр, вдыхали воздух, насыщенный запахом хвои и смолы, и не переставали восхищённо и в то же время настороженно оглядываться по сторонам, дивясь увиденному, поражаясь тому, что, оказывается, есть на земле благодатные места, где обилие лесов, пастбищ, дикой живности и пресной воды в озёрах и родниках превосходит всякое воображение.
На узком песчаном берегу одного большого озера, охваченного плотными рядами высоких могучих раскидистых деревьев с маслянистой коричневато-золотистой корой и разлапистыми ярко-зелёными кронами, над которыми возвышалась окольцовывавшая гряда островерхих скал, чьи пепельные вершины изредка исчезали в густых клочках медленно плывущих облаков, Чардад остановил скакуна, пропуская мимо себя войска и внимательно вглядываясь в лица воинов, чтобы в очередной раз убедиться в их непоколебимом спокойствии и надлежащем расположении духа. Лишь сейчас он заметил, что они, не отрывая глаз, смотрят туда, где тихо плещется вода. Чардад вздыбил коня и развернулся в ту же сторону, окинув взором всю синевато-дымчатую гладь. Это было воистину потрясающее зрелище! Вдали, чуть ближе к этому берегу, нежели к остальным, разорвав своей громадой зеркальную поверхность озера, искрясь в ярких солнечных лучах своими влажными выступами, взметнулась одинокая скала. Всмотревшись в неё, он уловил нечто странное, но очень знакомое в её форме и тут же прикрыл глаза, стараясь удержать видение, появившееся при первом созерцании. То, что предстало перед его внутренним взором, смутно наплывало откуда-то издали, постепенно обретая образ, и наконец отчётливо проявилось. Чардад был поражён. Он открыл глаза и вновь взглянул на скалу. Теперь он уже не видел в ней мёртвое каменное изваяние. Перед ним возвышался исполинский воин. Сакский воин. Воин, склонивший голову то ли в почтительном приветствии, то ли в смиренном ожидании. Жгучая трепетная волна прокатилась по душе Чардада, яркой вспышкой озарив сознание. Это был знак. Знак, посылаемый духом предков. Знак, предвещающий нечто очень значимое для саков.
На рассвете царь Шангал выстроил армию для нового и, возможно, решающего сражения с Асуном. Из-за сильного утреннего тумана, застлавшего всю долину, войска аланов не были видны с этой окраины, но в том, что они скоро появятся, сомнений не было.
Прошла ночь, полная тревог, оставив в душе властителя горький осадок разочарования от несбывшейся последней надежды, связанной с ожиданием помощи от братских массагетов, к кому он неоднократно направлял гонцов, но от кого до сих пор её не было. Вооружённых простолюдинов, что были собраны по его велению отовсюду, он не решился вводить в войну, так как понимал, что они особой силы не представляют, а потерять в предстоящем сражении почти всё взрослое мужское население, из которого состояло и их воинство, для него означало погубить весь свой народ. Имея под рукой крепкую и боеспособную армию, хотя и уступавшую по своей численности противнику, он обладал шансом пусть не на победу, но на возможность спасения всех женщин и детей, а стало быть, на продление рода исседонов. На его месте позволить себе поступить как-то иначе не смог бы никто и ни при каких обстоятельствах.
Ещё в полночь он направил вестового к оставленному в ставке вождю, дабы тот начал вывод всех находящихся там людей в южную труднодоступную местность с многочисленными горами, озёрами и густыми лесами, туда, где для длительной обороны заранее были подготовлены лагеря и где ещё можно было попытаться уберечь их от истребления сарматами. Теперь предстояло выиграть как можно больше времени, ввязаться в изматывающее сражение, постараться задержать врага и тем самым отвести от сородичей страшный удар, давая им возможность отойти и выжить. Такое решение, как он считал, было единственно верным в сложившейся ситуации, в том тяжёлом положении, в каком он оказался. Действия, предпринятые им, были последними из всего, что он мог сделать для своих племён. Другого выхода не оставалось. Отступление войск вместе с мирянами было делом немыслимым, так как ничего хорошего оно не сулило и означало только лишь непродолжительную отсрочку перед неминуемым столкновением с врагом, пришедшим в такую даль, обозлённым поражением от аримаспов и преследующим только одну цель – любой ценой завоевать его народ и его земли. Шангал понимал, что именно по этой причине не следовало тешить себя мыслями об ином, менее кровопролитном исходе во встрече с Асуном.
К полуночи, оставив вдали за спиной по правую руку ставку царя Шангала, сотни Чардада выбрались из лесных дебрей и сразу устремились вперёд, быстро преодолевая небольшие поляны, влетая в перелески, разделявшие их подобно ограждениям, а с рассветом приблизились к лагерю исседонов, уже опустевшему к этому времени. Зловещие звуки сражения разносились по всей округе, доносясь и до их слуха весьма отчётливо. Быстро описав полукруг, Чардад подступил слева к лесному массиву, окаймляющему всю равнину, на которой уже сошлись в битве две огромные армии. Дождавшись подхода всех своих войск, он указал полководцам мечом в обе стороны от себя и тут же ринулся в глубь зарослей. Они вошли тремя потоками.
Шангал, ударивший по врагу первым, не сумел опрокинуть его тяжёлую кавалерию, расположенную в самом центре, и отступил, намереваясь издали сокрушить её ряды своими лучниками. Он ещё не успел завершить начатый манёвр, как сам был атакован двумя лёгкими конницами противника, выскочившими одновременно с боков. Они осыпали его стрелами и стали обтекать с флангов. Одновременно на него двинулась и тяжёлая кавалерия Асуна. Аланы полумесяцем охватили исседонов, пытаясь зайти в тыл и взять их в кольцо. Видя их действия, направленные на окружение, Шангал отдал приказ всем войскам развернуться в линию от края до края равнины, дабы не допустить врага к себе за спины. Битва, до сих пор ведшаяся на расстоянии, теперь перешла в ближний бой, в одно мгновение оглушив всех дерущихся грохотом, лязгом и скрежетом железа, ужасающими криками и диким ржанием лошадей. Вся тяжёлая кавалерия Асуна, ускорившись на просторе, обрушилась на центр войск Шангала, с ходу разметав его передние ряды, проносясь сквозь них, нанизывая воинов на длинные копья, прикреплённые цепями к могучим шеям своих тяжёлых жеребцов. Не выдержав столь сокрушающего натиска, центральная часть сакских войск начала заметно прогибаться, грозя созданием бреши. Шангал негодовал, хотя предвидел такой поворот в сражении с превосходящим врагом. Назревало время последнего его тактического хода. Теперь следовало отдать команду на общее быстрое отступление к исходным позициям, от которых очень близко находился спасительный лес, где тяжелые конники Асуна не могли нанести существенного урона. Шангал уже было подозвал к себе командующего личной гвардией, но ещё не успел ничего сказать, как вдруг, перекрывая звуки битвы, до него донёсся какой-то рёв, больше напоминающий собой единоголосый волчий вой, характерный только для сакских воинов. Поднявшись в седле, он завертел головой, пытаясь увидеть тех, кто так неожиданно и вовремя взбодрил его войска. В этот момент все войска аланов, те, что бились на левом фланге, почему-то внезапно откатились и стали поворачивать обратно, весьма опрометчиво оголив свои тылы. Почти то же самое стала совершать и их тяжёлая кавалерия. Она медленно разворачивалась, прикрываясь заградительными отрядами лёгких конниц, мгновенно стянувшимися за нею и вставшими перед саками.
С врагом творилось нечто невообразимое и совершенно не поддающееся быстрому осмыслению, что повергло Шангала в неудержный трепет. Он ничего ещё не мог понять, но то, что происходило с аланами, было явно в его пользу. Больше не выжидая, он, используя создавшееся преимущество, велел незамедлительно атаковать врага. Войска исседонов, поправив ряды, лавиной налетели на аланов.
– Узнай, что там случилось, – указав плёткой вдаль, Шангал взглянул на командующего гвардией.
– Повинуюсь, правитель, – тот склонил голову, затем взмахнул мечом.
Пять сотен воинов устремились за ним, обходя войска по левой окраине леса. Тяжёлая кавалерия аланов, закованная в броню, плотной массой отошла за середину равнины и встала огромным кругом, ощетинившись копьями под прикрытием лёгких конников, вновь выпускавших тьму стрел. Все попытки саков прорвать эту живую стену были напрасными. Неся потери, они стали издали расстреливать аланов из луков, накатывая лавинами. Большая часть вражеской лёгкой конницы находилась дальше, сражаясь и прорываясь к своему лагерю.
Вскоре к Шангалу вернулся командующий гвардией и растерянно сообщил ему о том, что ставка Асуна захвачена войсками массагетов.
– Как массагеты? Откуда? – Шангал не мог сдержать удивления.
– Прости, правитель, не могу знать, – полководец склонил голову.
– Получается, царь Дассария всё-таки успел прислать к нам свои отряды! Невероятно! Надо же, каков он! Вовремя откликнулся на просьбы и поступил так, как и подобает родственным сакам. Честь и хвала ему за это! Да продлятся его дни под этим небом! – не сумев больше должным образом выразить своё восхищение, Шангал мотнул головой, утирая со лба пот.
– Правитель, нужно помочь им. Туда отошло много аланов. Эти стоят, сдерживая нас, – взглянув в лицо царю, тихо произнёс полководец.
– Возьми всю гвардию. Со мной оставь пару сотен, – вновь посерьёзнев, повелел Шангал.
– Повинуюсь, правитель.
Десять тысяч отборных воинов, грохоча доспехами, удалились вслед за командующим.
– Живо отбить лагерь. Всех, кто прорвался туда, уничтожить. Голову их военачальника доставишь лично ко мне. Иначе, Чахоб, поплатишься своей, – Асун был в ярости.
– Слушаюсь и повинуюсь, властитель, – произнёс командующий тыловой конницей, вздыбил скакуна и с места вскачь повёл его в сторону лагеря, едва не сбивая стоящих на пути всадников.
Асун находился в середине тяжёлой кавалерии, не покидая войск. То, что его лагерь, усиленно охраняемый полководцем Азнуром, вдруг был взят сакскими отрядами, внезапно появившимися в тылу, поначалу он воспринял как недоразумение, но когда об этом доложил сам Чахоб, он был потрясён, так как разведка, которой ему не было оснований не доверять, ни одной живой души на обширном пространстве вокруг лагеря в минувшую ночь не обнаружила. Самое же худшее, как он понимал, теперь исходило от другого. Его суждения, как всегда, были взвешенны и точны. Захват ставки противника при ведении военных действий во все времена считался переломным фактором, дающим ощутимый перевес в сражении и, следовательно, становившимся самым значимым событием в войне, зачастую предрешавшем её исход.
Воспрявшие духом исседоны отныне были способны на многое. Будучи совсем недавно на грани разгрома и вдруг завладевшие главным станом своего врага, они невероятно усиливались, так как, почувствовав вкус победы, могли уверовать в своё превосходство и при таких обстоятельствах уже представляли собой весьма серьёзных противников. Имея меньшую численность, но при этом сумев выработать правильную стратегию и избрать верную тактику ведения боя, саки создали для себя реальную возможность превращения из, казалось бы, уже поверженных в настоящих победителей.
Мысли о случившихся переменах сильно угнетали Асуна, мешая теперь принимать те решения, от которых, как никогда, зависела дальнейшая судьба похода.
– Что за проклятые земли?! Всё. Отходим! – прервав размышления, тихо скомандовал он.
Чардад, оценив состояние сражающихся противников и не увидев пока особой угрозы для исседонов, решил не вступать сразу в круговерть битвы, а избрал иной путь и тайком направился в сторону лагеря аланов, рассчитывая внезапно нанести удар по их главнокомандующему и, если ему это удастся, обезглавить врага и самым эффективным образом помочь Шангалу. Разгромив многочисленную охрану ставки, но не найдя в ней правителя аланов, он понял, что тот находится среди войск на равнине. Вывести свои сотни из лагеря он не успел. Лёгкая конница противника окружила его со всех сторон. Завязалось ожесточённое сражение. Отряды аланов продолжали прибывать, сильно тесня его войска и сжимая в кольцо. Чардад уже сокрушался, что не оставил в лесу хотя бы небольшой резерв, очень кстати пригодившийся бы в таком опасном положении. Но помощь пришла. Сквозь ряды аланов прорвались войска исседонов, освободив его сотни из клещей врага и тут же стремительно скрывшись вместе с массагетами в лесных дебрях.
Опасаясь попасть в ловушку, аланы, долго преследовавшие саков, дойдя до первых деревьев, в нерешительности остановились и через некоторое время отступили.
Жаркий день перевалил за середину. Асун вернулся в лагерь, оставив армию полководца Манса в виде заслона, дабы не допустить саков к ставке. Понеся огромные потери, Шангал также отошёл на свои рубежи. Если для верховного военного вождя всех аланов прекращение сражения в разгар дня означало почти поражение, то для царя исседонов оно было явной победой.
Встретив Чардада возле своего шатра, Шангал молча обнял его и долго держал в своих благодарных братских объятиях.
На следующее утро разведка обеих сторон донесла до своих властителей, что противник не проявляет активности, но неизменно находится на прежнем месте. Только после этих сообщений на равнину вступили два траурных отряда, которые занялись сбором и вывозом всех раненых воинов, не обращая никакого внимания друг на друга. Ближе к вечеру, когда уже начало заметно смеркаться, разорвав тишину, всполошив дозоры и аланов, и саков, на равнине появились чьи-то войска. Никто из противоборствующих вождей поначалу не мог понять, что случилось, кто эти воины, чьи они и почему оказались здесь, но через какое-то время всё прояснилось – на радость объединённым исседонам и массагетам и к великому сожалению сарматов.
Царь Сахрибий совместно с царями Кассом и Галхисом, откликнувшись на просьбу царя Дассария об оказании военной помощи царю Шангалу, направили сюда тридцатитысячное войско от союза тиграхаудов, аримаспов и даиев, которое возглавил сам Сахрибий.
Приветственный грохот сотен барабанов, что доносился из лагеря саков, извещал Асуна о скором его поражении. Желая сохранить свою честь и людей, на рассвете он отправил в ставку к сакам своего лучшего полководца Гатуна с устным прошением о заключении соглашения о мире, по которому он обязался отдать им всё золото, имеющееся как у него самого, так и у подвластных военачальников, и навсегда покинуть сакские земли. Гатун вскоре вернулся. Он с прискорбием сообщил Асуну о единственном требовании сакских правителей, суть которого заключалась в немедленном появлении в их ставке лично самого Асуна.
Исполняя данное обязательство, Асун велел погрузить на четыре повозки все собранные драгоценности, взял в сопровождение всего сотню воинов и прибыл во вражеский лагерь, где вместе с отрядом был тут же разоружён. Перед главным шатром на походных скамьях восседали цари Шангал и Сахрибий, рядом с которыми почти на равных правах с ними находился и полководец царя Дассария Чардад. Асун встал перед ними, почтительно склонил голову и приложил руку к груди.
– Так ты и есть тот самый Асун? – внимательно рассматривая его, тихо спросил Сахрибий.
Стоящий за его спиной воин перевёл сказанное.
– Да, властители, я Асун, верховный военный вождь сарматских племён аланов, – взглянув в лицо вопрошавшего, с достоинством ответил Асун.
– Сколько воинов осталось у тебя? – вновь задал вопрос Сахрибий.
– Около шестидесяти тысяч.
– Их было вдвое больше до твоего вторжения в земли аримаспов. К тому же ты тогда преобладал числом. Почему же ты отступил? – по-прежнему обращаясь к Асуну, Сахрибий мельком взглянул на Шангала.
Шангал потупил взор, помня о том, что не пришёл на помощь, когда аримаспам угрожал Асун, и теперь стыдясь своего давешнего поведения, на которое Сахрибий не держал обиды и поступил по-сакски благородно, появившись здесь с войсками.
– Я не верю в победу, когда у меня под боком предатель, – понизив голос, ответил Асун.
– Что теперь мешает тебе вести войну? Или опять появился изменник? – Сахрибий продолжал проявлять интерес к полководцу.
– Нет. На этот раз измены уже не было. Я понял, что мне не одолеть вас, – как-то обречённо выдохнул тот, отведя глаза.
– Но ты ведь пришёл сюда, несмотря ни на что. Так в чём же всё-таки кроется истинная причина твоего повторного отступления?
– В моём первом поражении. Оно сломило меня.
– Разве такое возможно? Непобедимый, всегда и во всём решительный Асун вдруг поддался сомнениям?
– Выходит, так.
– Нет, не так. Ты играешь словами, желая добиться своего. Твоя былая слава – вот что не даёт тебе покоя. Вернуться в свою землю и предстать перед правителем дважды побеждённым ты не можешь себе позволить из-за своей гордыни, но и умереть в мнимом бесчестии тебе твоя спесивость не даёт. Твои оправдания и есть твой позор. Ты умён, но больше ты хитрец. Оттого и решил поживиться хоть чем-то, но не возвращаться к своему очагу с пустыми руками. Ты и твои воины должны быть казнены. Если ты всё-таки хочешь добраться живым до своего народа и привести к нему остатки своего воинства, возьми нож и отрежь себе правую руку.
Сахрибий вскочил на ноги. Шангал и Чардад также поднялись. Сотник охраны тут же подбежал к Асуну и протянул ему нож. Несколько воинов вскинули луки, натянув их и направив на него стрелы. Асун принял нож. Он понял, что обречён на страшное посрамление, так как появиться полководцу среди сородичей после дальнего похода без богатых трофеев, с огромными людскими потерями да к тому же без правой руки в его земле считалось ужасным позором, имевшим только одно последствие – быть проклятым самому и навлечь проклятие на свой род во всех поколениях. Сакские цари знали, что делают, предлагая ему такой выбор. Их коварству не было предела. Асун оглянулся на свою сотню, молчаливо и беззащитно взиравшую на него, затем скользнул взглядом по лицам вражьих властителей и, коротко, но резко замахнувшись, с силой вонзил нож себе в живот.
Сильно пошатнувшись и прохрипев:
– Вы же победители… прошу вас… отпустите моих… людей… – он упал навзничь, уставившись помутневшими глазами в небо.
Душа полководца, когда-то названного всем народом «великоголовым», покинула его тело в далёкой и чужой земле, куда однажды он вступил по прямому велению своего правителя, но где обрёл покой уже по своей воле, не позволив никому лишить себя воинской чести и надругаться над своим высоким человеческим именем. Все шестьдесят тысяч его воинов, каждый в полном вооружении и на своём коне, были отпущены саками, сопроводившими их до самых границ.
Предав земле тела всех погибших в сражениях воинов, среди которых оказались почти сто двадцать сотен массагетов, и воздав им все подобающие почести, царь Сахрибий и полководец Чардад по настоянию царя исседонов Шангала остались в его ставке ещё на три дня, в течение которых длился победный пир. После этого Шангал повелел разделить на две равные части всё золото, полученное от Асуна, прибавил к нему столько же от себя и преподнёс союзникам, при этом очень душевно поблагодарив от имени всего своего народа за оказанную помощь и наградив каждого из их воинов отменным оружием.
Командующий тяжёлой кавалерией полководец Гатун, возглавивший все войска аланов после смерти вождя Асуна, покинув сакские рубежи, на второй день пути был извещён разведкой о появлении к востоку от него чьих-то многочисленных дозорных отрядов. Об их принадлежности лазутчикам ничего узнать не удалось, но то, что это не саки, было установлено доподлинно.
Не имея желания обнаружить себя и тем более вновь оказаться в гуще военных событий, Гатун ускорил ход, стараясь как можно дальше уйти на запад.