Прошло шестнадцать долгих лет с тех пор, как восемь сакских племён тиграхаудов, покинув в засушливую и очень тяжёлую пору своих сородичей массагетов, двинулись на северо-восток вдоль горных отрогов Тянь-Шаня. Дойдя до обширных земель с многочисленными озёрами и бурными речными потоками, принадлежащих родственным им племенам аримаспов, потеснив их на север, они остановились на просторных пастбищах, осознавая своё вторжение в чужую территорию, но не находя иного выхода и понимая, что только здесь их ожидает спасение от голодной смерти. Расположившись в благодатных краях, поначалу они решили всего лишь переждать невыносимые и тяжкие ненастья в своей земле, надеясь, что однажды смогут вернуться обратно.
Шло время, но всё складывалось для них совершенно иначе. Проведя весь первый год в частых столкновениях с бывшими хозяевами этих мест, они нанесли им довольно ощутимый урон, при этом и сами понеся людские потери.
Двадцатилетний Сахрибий, избранный тиграхаудами своим царём, дабы прекратить кровопролитие между братскими народами и восстановить мир, в один из летних дней начал отступление ровно до середины захваченных им территорий, направив сватов к царю аримаспов Кассу, изъявив желание взять себе в жёны его единственную дочь Ракию. Получив от него согласие, Сахрибий с огромной свитой и с богатыми дарами прибыл к нему в ставку. Такому неожиданному изменению в отношениях между враждующими сторонами были рады все: как те, так и другие. Народ во всех их восемнадцати племенах радостно ликовал по случаю так неожиданно свершившегося замечательного события, способствовавшего окончанию их ожесточённого противостояния и положившего начало истинному родству, послужившему, в свою очередь, воцарению мирного и добрососедского сосуществования. Отныне все земли, прежде завоёванные тиграхаудами, отошли к ним по праву и были распределены по справедливости, и уже никто среди аримаспов не считал их чужаками. Теперь нередкими стали обоюдные посещения поселений и вождями, и воинами, и простолюдинами. Породнившиеся цари – престарелый мудрый Касс и молодой отважный Сахрибий – всё больше проводили время вместе, нанося друг другу частые и желанные визиты, устраивая пиры в честь созданного союза, свершая жертвоприношения духам предков и благодаря Небеса и Землю за дарованное им взаимопонимание. С появлением на свет первенца Сахрибия и Ракии, мальчика, наречённого Кассом Даввий, отношения между ними стали как никогда близкими и очень доверительными.
Через три года к ним прибыли послы от Галхиса, царя соседних четырёх сакских племён даиев, обитавших в восточной части долины семи рек, огромной местности, известной сакам как Семиречье, оповестившие о его желании присоединиться к ним со всеми своими людьми. Причиной такого волеизъявления их правителя были участившиеся в последнее время вторжения в его земли чужих неизвестных ему восточных народов юечжи, чьи отряды совершали свои опустошительные набеги из-за гор, проходя по ущельям и внезапно нападая на дальние дозоры, вырезая их и угоняя скот, тем самым постоянно причиняя невосполнимый ущерб племенам. Предпринимаемые меры по уничтожению разбойников должных и ожидаемых результатов не дали, так как те исчезали так же неожиданно, как и появлялись, словно растворяясь среди скал, при этом почти всегда изменяя пути проникновения на его территорию, словно заведомо зная обо всех засадах, выставленных в расщелинах. Постоянно держать во всеоружии крупные войсковые подразделения по всему восточному предгорью он был не в состоянии и теперь вынужденно обратился за помощью к своим единокровным западным соседям. На объединённом совете вождей, созванном обоими царями, Сахрибием и Кассом, в присутствии царя Галхиса и его полководцев было единогласно решено о принятии его племён в свои ряды, причём на равном положении, и немедленном оказании ему военной помощи. Уже через три дня двадцать тысяч войск выступили вместе с Галхисом в его ставку. В течение месяца совместно с таким же числом его воинов все горные проходы на восточных рубежах земель даиев были плотно перекрыты, а в устроенных повсюду ловушках погибло более пяти тысяч чужеземцев, пытавшихся прорваться на эту сторону для совершения очередных грабежей. Ровно год стояли союзные войска на страже границ, и только после твёрдой убеждённости в их безопасности они, щедро награждённые царём даиев, были отосланы обратно. В знак благодарности за оказанную помощь он пригласил к себе в гости царей Сахрибия и Касса и, дав трёхдневный пир в их честь, одарил каждого из них табунами отборных скакунов, что являлось наивысшим признанием совершённого ими благодеяния. С тех пор племена царя Галхиса больше не подвергались набегам.
Созданный тройственный союз продолжал процветать, с каждым годом значительно укрепляясь, пребывая в мире и благоденствии, пока однажды с запада к его землям не подступила грозная сила в лице огромной армии сарматских племён аланов во главе с полководцем Асуном. По велению сакских царей каждый из двадцати двух вождей привёл с собой по тридцать пять сотен воинов, держа наготове в своих ставках ещё от пятнадцати до двадцати сотен. Во главе почти восьмидесятитысячного войска тридцатишестилетний царь Сахрибий двинулся навстречу врагу, заранее зная, что значительно уступает ему по численности, но рассчитывая на нанесение упредительного удара, что давало ему явное преимущество. Накануне выступления благодаря мудрому совету Касса, намекнувшего во время приватной беседы с ним об имевшемся у него высокопоставленном информаторе в среде приближённых к Асуну лиц, который уже долгое время за хорошее вознаграждение являлся постоянным источником сведений обо всём, что происходило в землях аланов, и предоставившим в очередной раз подробные данные о пути следования аланов и об их количестве, Сахрибий заблаговременно определился как со сроком встречи с ними, так и с местом нападения. Пока же ни Сахрибий, ни даже хитроумный Касс не могли ведать о том, что другая, более страшная, нежели приход аланов, смертельная опасность возникла для них с северо-восточной стороны. Оттуда, огибая подножья протяжённых горных массивов Тянь-Шаня, находясь ещё на довольно большом отдалении, но следуя в направлении к их рубежам, надвигались полчища племён хуннов, противостоять которым было суждено всем объединённым силам саков.
Сто двадцать тысяч аланов во главе с двадцативосьмилетним верховным военным вождём Асуном, растянувшись вереницей на огромное расстояние, неспешно продвигались средь перелесков, возвышенностей, озёр и долин, приближаясь к границам аримаспов. Восемь лет назад избранный правящим в племенах военным сословием на высокий пост главнокомандующего всеми войсками, он не проиграл ни одну из битв, в которых принял участие в этом качестве, в результате чего прослыл в своих землях очень удачливым и непобедимым полководцем. Особенной и редкостной чертой характера Асуна была его невероятная способность предвидения всех грядущих событий, из-за которой он зачастую перед сражениями игнорировал советы подчинённых ему военных вождей, поступая по-своему, тем самым поначалу вызывая негодование таким, как они считали, надменным и высокомерным поведением, граничащим с явным неуважением к их мнениям.
Прошло какое-то время, и все они поняли, что ошибались. Принятые им решения, несмотря ни на какие обстоятельства, приводили только к одному результату – победе, отчего подвластные ему простые воины приходили в восторг, а военачальники испытывали к нему разные чувства: одни, те, кто претендовал на его место, – затаённую зависть в связи с постоянной его успешностью, не дававшую им покоя, изводившую их и доводившую чуть ли не до отчаяния; иные же, не столь ретивые, постоянно ощущали страх, вызванный его поразительным умением предугадывать будущее, по их понятиям, невозможным для принятия на веру и не должным быть присущим обычному смертному человеку. Вдобавок к такому странному своему дарованию Асун имел и довольно удивительную и своеобразную внешность. Обладая невысоким ростом и хрупким телосложением, он выделялся неимоверно большим черепом с непропорциально развитым шишкообразным теменем, из-за чего был прозван в народе «великоголовым», что вселяло во многих трепет и боязнь, и они без сомнений связывали его облик с непредсказуемыми поступками, на которые он уверенно решался. Как бы там ни было, но главнокомандующий объединёнными силами аланов в точности соответствовал данному прозвищу как в прямом, так и в переносном смысле. Зная и не обращая на это никакого внимания, он продолжал поступать так, как ему заблагорассудится, оправдывая доверие народа и ведя за собой воинов к новым славным свершениям. Несмотря на некоторые препоны, умышленно творимые отдельными полководцами, кому он был неугоден и кто так ревностно относился к его реформистским деяниям, он всё же добился переустройства всех войск и их переоснащения.
Теперь треть всей его армии состояла из тяжёлой кавалерии, полностью закованной в броню и ставшей главной ударной частью во всех сражениях. Принятые на её вооружение длинные копья, заменившие прежние короткие, пригодные лишь для метания, крепились цепями к конским шеям, придавая оружию огромную поражающую мощь, так как в них вкладывалась вся сила мчащихся во весь опор могучих жеребцов, сменивших по велению Асуна хоть и быстрых, но не столь тяжёловесных кобылиц, обычно удобных в бою из-за способности опорожняться от жидкости на скаку в отличие от самцов, для которых в таких случаях обязательна остановка, что не раз приводило к гибели всадников, невольно превращавшихся в неподвижные мишени. Остальные же воины делились на четыре равные части, каждая из которой представляла собой легковооружённую конницу, основным оружием которой были мечи, усовершенствованные дальнобойные луки и крепкие арканы. Все они имели строго определённые места и функции при передвижении и непосредственном ведении боя. Одна из них под командованием полководца Вердоха с этой поры была разведывательной, охранной и дозорной. Три другие были атакующими во втором порядке, две из которых всегда размещались на флангах тяжёлой кавалерии, а третья, что была в подчинении полководца Чахоба, находилась в её тылу. Основной их целью было стремительное уничтожение вражеских сил, разметавшихся после нанесения главного удара, и одновременное прикрытие отхода тяжёлой кавалерии. Стратегия, выработанная Асуном, действовала безукоризненно, всегда оправдывая себя и приводя к желаемому итогу. Тактика же менялась им в каждом конкретном случае в зависимости от местности, где приходилось вести боевые действия, с учётом количества и дислокации войск противника.
На более широком равнинном пространстве его тяжёлая кавалерия под командованием полководца Гатуна разворачивалась и выстраивалась в одну линию. В местах же, стеснённых горами либо водой и лесами, он старался не принимать сражения, но когда это ему не удавалось, то в первую очередь вперёд выступала лёгкая конница полководца Манса, всегда находящаяся на левом фланге и издали обстреливавшая из луков позиции врага. После атаки она возвращалась обратно, и в бой вступала построенная клином тяжёлая кавалерия, по бокам от которой обязательно двигались две колонны лёгкой конницы полководца Бата, командующего всем правым фланговым крылом, создававшая собой коридор, по которому в случае необходимости тяжёлые всадники Гатуна могли беспрепятственно отступить, будучи уверенные, что за ними проход надёжно замкнулся батовцами.
Таким образом, очень прозорливый, достаточно опытный в житейских вопросах и весьма искушённый в военном ремесле главнокомандующий всеми армиями аланов Асун после тщательно проведённой им подготовки и свершения обильных жертвоприношений выступил в поход на восток, дабы расширить границы влияния своего народа и завладеть богатствами саков. Проведя в пути двадцать пять дней, благодаря умению, расчётливости и расторопности полководца Азнура, под чьим командованием находились вспомогательные части, надёжно обеспечивавшие войска всем необходимым снабжением, связью и своевременными переправами, благополучно пройдя всё расстояние, отделявшее его земли от ближних окраин сакских племён аримаспов, Асун вступил на их территорию. В жаркий летний полдень его передовые отряды вышли на просторную равнину, тут же столкнувшись с крупным дозором саков. Приняв их за дальнюю пограничную охрану, в ожидании подхода всех своих армий Асун встал на отдых, разбив лагерь и выслав во все стороны усиленные отряды разведки. Сакские дозоры, избегая столкновений с ними, быстро отдалились и исчезли в окаймляющих долину лесах, словно растворившись среди деревьев.
Сахрибий, подступивший к лесному массиву поздним вечером, накануне дня подхода Асуна, не проходя его, расположил все свои войска с восточной стороны, чуть южнее направления движения аланов; лично проследовав сквозь дебри и издали внимательно осмотрев их лагерь, вернулся обратно, разделил своих воинов на три части, решив дать сражение уже на рассвете. По его новому замыслу, вопреки прежнему, традиционному для саков наступлению лавами из лучников, первыми должны были нанести удар по аланам его тяжёлые конники, при этом он очень рассчитывал на внезапность атаки. Его отборные воины, облачённые в бронированные куртки и железные клёпаные шлемы, были на тяжёлых лошадях, полностью покрытых панцирными попонами, главным оружием им служили копья и длинные мечи, их численность составляла почти половину армии – триста семьдесят сотен. Два других его подразделения по двести сотен, вооружённые короткими мечами, луками и арканами, он направил по лесу в обход равнины, в две противоположные от него стороны, для охвата противника с флангов с целью одновременной атаки совместно с главными силами.
Определившись с тактикой проведения предстоящей битвы и убедившись, что обе лёгкие конницы в точности с его указаниями заняли исходные позиции, отслеживая поведение противника по донесениям дозоров, Сахрибий повелел тысячникам позаботиться о лошадях, накормить людей, не разводя костров, и предоставить им отдых до полуночи, после чего приступить к окончательной подготовке к сражению. Командующему всей тяжёлой конницей полководцу Нисиме следовало бесшумно преодолеть лесную чащу, перед которой он находился, и задолго до восхода светила выдвинуться для построения на равнину. Фланговым же полководцам Тилиму и Урбасу предстояло к этому сроку встать на окраинах равнины, притаиться среди деревьев с боков от неё, но не проявлять себя и дожидаться сигнала.
Асун, ясно осознавая, что он уже вошёл на территорию аримаспов и находится в их землях, решил приостановить движение и стянуть на равнину всю свою армию, для чего требовалось подождать ещё два дня, как доложил ему полководец Азнур, ведавший связью, обеспечением переправ, арсеналом и снабжением. Донесения разведки об исчезновении дозоров противника его не особо тревожили. Как он полагал, данный факт свидетельствовал лишь о том, на что он и рассчитывал, а именно о неготовности саков к встрече с ним в этих краях, в результате чего его неожиданное появление здесь привело все их дозоры в явное замешательство, отчего они в полной растерянности и были вынуждены отступить. Такое поведение он воспринимал с пониманием, так как знал, что для оповещения ставки им нужно какое-то время. В том, что часть из них всё же скрытно наблюдает за его действиями, он не сомневался.
Совершенно не подозревая о присутствии среди своих военачальников тайного оповестителя царя аримаспов Касса, имея общее представление о возможной численности войск, которое тот может выставить против него, он был почти уверен, что врага на его пути пока нет, а если даже и есть, то особой угрозы не представляет, и поэтому не допускал поспешности в стягивании всех войск к месту расположения лагеря, но определённые меры предосторожности всё-таки предпринял.
Когда тёмное беззвёздное небо в непроглядной дали едва подёрнулось по всей своей низине слабыми всполохами мутного свечения, обозначавшего линию горизонта, и стало плавно отделяться нарождавшейся зарёй от чёрной смоли земного покрова, Сахрибий двинул своих тяжёлых конников прямо на огромный лагерь аланов, видневшийся впереди мерцаниями многочисленных потускневших огней, каждый из которых означал собой прогоревшее к утру кострище.
– Правитель, саки наступают на нас! – доложил Асуну запыхавшийся от быстрого подъёма командующий разведкой Вердох.
– Не думал я, что они могут стоять на моём пути в этой местности и к тому же подойти так близко к нам. Почему ты не знал об этом? – поднимаясь с места, грозно спросил главнокомандующий. – Где были всё это время твои люди? Как случилось, что армия саков упредила меня? Отвечай.
– Прости, правитель, моя вина, – склонив голову, прошептал Вердох.
– Об этом я подумаю позже. Сколько войск у них и какими силами они наступают? Хоть это, надеюсь, известно тебе? Я слушаю тебя.
Заложив руки за спину и крепко сжимая плеть, Асун подошёл вплотную.
– Нет, правитель. Точно сказать я не могу, – не поднимая головы, вновь виновато прошептал Вердох. – Они идут прямо на наш лагерь. Всюду в лесах на той стороне равнины замечены их отряды.
– Запомни, Вердох, это было последнее твоё упущение. Я уважаю твой возраст, но больше не потерплю ни тебя, ни твоих хвалёных лазутчиков. Не доводи меня до мысли о твоём возможном предательстве. Слишком плохо ты стал относиться к своим обязанностям в этом походе. И ещё. Не думай, что тебя от наказания спасёт родство с самим властителем. Он многое может простить и понять, но никогда не станет потакать нерадивым полководцам, а тем более изменникам, – Асун замолчал.
При последних его словах Вердох взглянул вспыхнувшим взором в его глаза, но тут же отвернулся и, порывисто утерев со лба пот, тихо, но твёрдо произнёс:
– Правитель, я всё понял. Обещаю, что больше не подведу. Нет во мне иных помыслов, нежели верно служить тебе.
– Иди, пока не стало поздно, – повелел Асун, смягчаясь в голосе.
Полководец тут же отступил, низко склонил голову, резко развернулся и удалился быстрым шагом.
«Не верится, что он. Кто же предупредил саков? Нужно срочно выявить доносчика. Он где-то здесь, рядом со мной, и явно находится в моей свите и исходит из числа моих недругов. Но кто он? Где притаился? Верно говорят мудрецы: “В этом мире нельзя никому доверять, и даже свои вечерние мысли следует передумать наутро”. Правы они. Не должно быть приближённых к твоей душе и твоему разуму, если хочешь чего-то добиться. Есть только очень взвешенные и выверенные твои слова и твёрдые веления из твоих уст, напрочь перекрывающие доступ к твоему сердцу и помыслам, да ещё твои точные поступки, гасящие любые сомнения, какие только могут зародиться в любом человеке из твоего окружения. Там, где высказал сокровенное, там и ослаб, предоставив любому шанс стать вровень с тобой. Отец не зря учил меня: “Необдуманно проговорился – стал посмешищем. Всё осмыслил, но не выразился к месту – стал преследователем. Ни о чём не помышлял, но и не высказался – стал опасным. Задумал, вовремя огласился, утвердился деянием – стал обретшим почесть. Дважды свершил такое – стал первым среди равных. Сумел развить успех многократно – стал прославленным. Иного ничего не дано!” Как же он был прав! Казалось бы, стараюсь всегда следовать этим его наставлениям, но всё же где-то, в какой-то момент допустил оплошность, поступил опрометчиво и сразу же получил жестокую острастку от своих тайных недоброжелателей. Что ж, наверное, так и должно быть. Уверование в свою непогрешимость и есть путь, уводящий обратно, но, видимо, уже не туда, откуда ты вышел когда-то в большую дорогу, а гораздо дальше и ниже, где тебя ожидают два самых страшных твоих врага – твоё бессилие и твоя память», – подумал Асун, впервые всерьёз воспринимая действия врагов-сородичей.
Прервав свои размышления, он поднял руку, и к нему тут же подбежал сотник личной стражи.
– Где гонцы от Гатуна и Манса? – спросил его Асун.
– Правитель, здесь они, – склонился тот. – Прибыл также полководец Бат.
– Бат?! – удивился было Асун, но тут же повелел: – Пусть подождёт. Гонцов ко мне.
– Повинуюсь, правитель, – сотник мгновенно исчез.
Из донесений очередных гонцов командующего тяжёлой кавалерией Гатуна и командующего лёгкой конницей левого крыла Манса, чьи войска уже окончательно подтянулись к равнине и находились здесь, Асун уже в который раз за ночь убедился, что они в точности с его приказами полумесяцем охватили оставленный им лагерь и были готовы немедленно вступить в сражение с саками, не дожидаясь подхода остальных сил. То, как он поступил, ещё до полуночи повелев разместиться им на новых позициях, не разжигая костров и даже не запаляя факелов, было полной неожиданностью для них. Но зная и всегда помня о прозорливости и постоянном странном поведении главнокомандующего, они не стали удивляться решению, принятому им вскоре после того, как их войска встали уже на отдых, и беспрекословно исполнили веление, понимая, что всё это является частью каких-то его хитроумных замыслов. Срочное изменение в дислокации армий было вызвано в нём не столько его чрезмерной предусмотрительностью, как он сам ясно осознавал, не ожидая скорого начала военных действий, сколько предчувствием наступления непредвиденных событий, чего он никогда не мог спокойно переносить, помня из опыта о том, что они почти всегда пагубно влияют на осуществление планов и впоследствии требуют очень многих усилий для нормального овладения ситуацией и влияния на её ход, внося совершенно неожиданные коррективы во все предстоящие действия и отнимая бесценное время. Манёвр, предпринятый им, как он очень надеялся, должен был возыметь огромное значение, так как саки своими передовыми сотнями уже приближались к расположению лагеря, на который он взирал с каменистого пригорка, плоской вершиной слегка возвышавшегося над деревьями, расположившись на нём заранее.
Зарождался рассвет.
Вспомнив о прибытии полководца Бата, командующего всей конницей его правого крыла, кто должен был появиться в этом месте лишь к полудню наступающего дня, он повелел позвать его.
– Правитель, как только мне доложили о том, что на нашем направлении замечены сакские отряды, я сразу же принял решение лично предстать перед тобой и выслушать твои, возможно, возникшие для меня новые повеления и приказы, – в приветствии почтительно склонив голову и приложив к груди руку, доложил военачальник Бат.
– Как далеко находятся сейчас твои войска? – подойдя вплотную и пристально вглядываясь в его глаза, спокойно спросил Асун.
– Правитель, к указанному тобой сроку все они непременно будут здесь, – также спокойно ответил тот.
– Тогда для чего ты, Бат, прибыл ко мне, оставив их на полпути? – вновь спросил главнокомандующий, зорко следя за его движениями и внимательно вслушиваясь в каждое слово.
– Правитель, я воин, и в силу этого должен учитывать многое, дабы быть вовремя полезным тебе всегда и везде. Только по этой единственной причине я и прибыл, – с достоинством ответил полководец, не отводя напряжённого взора.
– Что ты хочешь этим сказать? Я пока не понимаю тебя до конца, – Асун вскинул брови, что выражало его удивление.
– Правитель, мне донесли о том, что наши лазутчики ничего не ведали о нахождении на пути движения войск противника. Именно это обстоятельство показалось мне довольно странным, – Бат уверенно пояснил свои слова.
– Что ж, Бат, твои осведомлённость, бдительность и рвение достойны похвалы, но почему ты решил, что вездесущему Вердоху ничего не известно об этом и что он не оповестил меня своевременно? – жёстко произнёс Асун, по-прежнему не сводя глаз с военачальника. – К тому же, скажи мне, кто позволил тебе оставить вверенные войска? Я что-то не припоминаю такого веления. Или ты допускаешь мысль о том, что без тебя здесь уже некому принимать решения?
– Прости, правитель, но я лишь счёл своим долгом срочно поставить тебя в известность обо всём, что встревожило меня и выглядело для меня весьма опасным, – дрогнув в голосе, виновато пожал широченными плечами Бат и опустил глаза.
– Если ещё хоть раз ты сочтёшь себя наиболее осторожным из всех моих полководцев и проявишь подобное своеволие, то я не буду так долго слушать тебя, отвлекаясь от более важных дел. Своими смутными предположениями и необоснованными домыслами ты очень настораживаешь меня, тем самым невольно заставляя воспринимать твой поступок как желание неоправданно опорочить имя собрата по оружию Вердоха. Более того, я могу воспринять твоё поведение как попытку подвергнуть сомнению даже мои действия. Ты понимаешь, о чём я говорю и чем это может обернуться для тебя?
– Да, правитель. Я всё понял, – не поднимая глаз, кивнул тот.
– А теперь оглянись и посмотри-ка вон туда, – грозно повелел ему Асун, указывая плетью в сторону равнины, где в покинутый ночью лагерь, едва выделяющийся в предутреннем тумане тусклыми огнями гаснущих кострищ, уже ворвались саки.
Бат порывисто развернулся и взглянул в указанном направлении.
– Это мой лагерь. А это саки. Вот я и хочу спросить тебя: почему я здесь, а не там и что было бы со мной, останься я в нём? – Асун, прищурившись, наблюдал за полководцем.
Тот вновь повернулся к нему, как-то робко взглянул ему в глаза и тихо произнёс:
– Я оказался неправ. Прости, правитель. Позволь отбыть к войскам.
– Бат, ты догадываешься о том, что будет дальше там, внизу, и почему такое произойдёт? Думаю, ты спешил зря. Помни о нашем разговоре. Иди, – больше не отвлекаясь на него, главнокомандующий отошёл чуть в сторону и стал внимательно вглядываться вдаль, туда, где очень скоро сакские отряды должны были оказаться в крепких клещах его воинства.
Сахрибий с пятьюдесятью сотнями своей личной охраны находился на восточной окраине равнины, внимательно всматриваясь в сторону западной её оконечности, где размещался лагерь аланов и куда уже почти добралась его тяжёлая конница, ведомая полководцем Нисимой. Всю ночь и даже с наступлением рассвета у него не было сомнений в успехе предстоящей атаки, в её внезапности и неожиданности для врага. Однако по мере приближения её начала он всё сильнее стал чувствовать зарождающуюся где-то в глубине души тревогу. Как он ни старался, как ни спешил понять, почему она появилась и от чего вдруг стала исходить, но так и не сумел разобраться в причинах, вызвавших её возникновение. Взвесив напоследок все свои возможности на данный момент, ещё раз обдумав положение, в котором он пребывает, и не найдя даже малейших поводов для отсрочки предстоящих действий, он подверг анализу все свои доводы и аргументы, возможно, свидетельствующие не в его пользу, и, не обнаружив в них ни единого факта, препятствующего воплощению задуманного плана, наутро отдал приказ о наступлении.
Довольно скоро он понял и с сожалением признался себе, что упустил в потоке стремительно нахлынувших событий, совсем забыл о том, что своим предчувствиям и особенно сомнениям следует доверять и не отвергать их, как нечто нелепое и случайное. Он негодовал, так как помнил, что именно в них, в этих тихих и тонких сигналах человеку свыше подаётся знак. Знак, который никогда не следует игнорировать. Знак, которым нельзя пренебрегать ни при каких обстоятельствах. Знак, появления которого никому не нужно стесняться. Он всегда ясно осознавал, что такой знак посылается вовремя и во благо человека, так как служит ему своеобразным оберегом. Сколько он помнил себя, чаще всего в самый важный миг своей жизни он всегда вспоминал слова усопшей матери: «Не ошибись, сынок, допустив невнимательность к своим ощущениям, проявив недоверчивость к своим чувствам. Ведь только они всегда будут твоими самыми преданными и верными сподвижниками. Однажды наступит время, и ни я, ни твой отец не сможем больше помочь тебе. С этого дня ты должен будешь идти по жизни в одиночестве, хотя и пребывая среди людского множества. Вот тогда-то ты и поймёшь, что по-настоящему никому уже не нужен. Научись больше всего доверять только этим своим верным спутникам. Чувства нарождаются в душе и питают разум. Ощущения появляются в сердце и становятся стражами тела. Они и есть твоё нутро. Их нельзя предавать. Им нужно свято верить. Помни, что их невозможно обрести во внешнем мире. Они обитают только в тебе. Ты скоро вырастешь и узнаешь, что только мужчину подстерегают самые настоящие опасности и испытания и он, на свою беду, может совершить непоправимую ошибку, тщательно скрывая и подавляя в себе возникшие вдруг в нём чувства и ощущения, не следуя их подсказкам, внутренне воспринимая их как проявление малодушия. Очень жаль, что и теперь, как во все былые времена, из-за нелепых предрассудков мальчикам необдуманно прививают неприятие к ним, отчего они и взрастают внутренне опустошённые, чёрствые и обделённые чуткостью к себе. Так и зарождается человеческая слабость. Знай, что только глупец не прислушивается к своему нутру и относит служение ему к отсутствию твёрдости духа. Только поэтому он и совершает ошибки, оставаясь всегда бесследным. Его никто не помнит. Чувства и ощущения есть верноподданные слуги духа, а стало быть, и самого человека. Они являют собой невидимые указующие перста, ведущие если и не к самим вершинам, то к спасению от многих напастей».
Сахрибий только сейчас с щемящей болью в душе вспомнил эти, казалось бы, простые слова, на самом же деле являвшиеся бесценным напутствием, освящённым истинной любовью материнского сердца. Впервые, взвесив все внешние факторы, он совершенно не учёл позывов своего нутра. Срочно присланный полководцем Нисимой гонец извещал его о западне, устроенной Асуном в безлюдном лагере, куда угодила вся его тяжёлая конница. Худшие предчувствия Сахрибия подтвердились.
Небосвод заметно посветлел.
Асун взирал с высоты на то, как сакские войска пытались вырваться из захлопнувшейся ловушки, но не могли этого сделать.
Гатун охватил их полукругом, а Манс вместе с Вердохом зашёл к ним сзади, замкнув кольцо.
Сахрибий, зная о том, что враг преобладает численно да к тому же устроил западню его главным силам, решил пока не вводить в битву две свои фланговые лёгкие конницы, дабы не подвергать риску ещё и их, и двинулся с имевшимися при нём войсками на прорыв к Нисиме, дерущемуся в полном окружении. На данный момент первостепенной задачей, которую следовало решить безотлагательно, становилась только одна – как можно быстрее вывести из окружения войска Нисимы и после этого, если представится возможность, перегруппировав всю армию, начать новый этап сражения. Во главе пятитысячного отряда своей охраны, стремительно преодолев довольно большое расстояние, отделявшее его от места битвы, он врезался в ряды аланов, разорвав их кольцо и создав брешь для вывода своей тяжёлой конницы. Вскоре, приложив совместные усилия с воинами полководца Нисимы, значительно расширив образовавшийся спасительный проход, подобно лаве, выхлынувшей из узкой и тесной горловины, они вырвались на равнинный простор, отступая на восток.
Асун, видя успешный прорыв попавших в засаду саков, удавшийся с приходом на подмогу к ним небольшого отряда, воспринял манёвр как введение их главнокомандующим резервных сил, возможно, даже последних, посланных в помощь окружённым собратьям, и тут же повелел гонцам, чтобы те передали полководцам срочный приказ о преследовании этих сакских войск с целью пресечения возможного их ухода из долины в лесные дебри. По прошествии небольшого промежутка времени лёгкая конница Манса настигла саков почти на самой середине равнины и стала охватывать их с левого фланга, пытаясь обойти и встать на пути отхода. С небольшим опозданием к ним подступила и тяжёлая кавалерия Гатуна, развернувшаяся в боевом порядке для атаки на обширном пространстве. Саки были вынуждены остановиться и принять бой. Вновь завязалась ожесточённая схватка.
Наступал жаркий полдень. Заслонившись рукой от солнца, чтобы взглянуть в низину, туда, где к долине по перелеску продолжали подходить его отставшие войска, Асун, больше не желая упускать возможности покончить с войсками аримаспов, повелел гонцу передать приказ полководцу Бату о его вступлении в сражение, при этом ему следовало начать с обхода саков с правого фланга. Уже через мгновение скопившаяся в лесной гуще передовая часть армии Бата ожила и сразу же вылетела на равнину, устремляясь тугим потоком к её центру, по мере отдаления заходя дугой по правой стороне. Теперь ничего нельзя было рассмотреть. Пыль, поднятая тысячами копыт, плотной пеленой повисла над ближней окраиной долины, поглотив собой все виды, бывшие прежде очень ясными и доступными зорким глазам главнокомандующего Асуна. Такое временное не удобство его не беспокоило. Главное было сделано. Саки, в чём он уже не сомневался, теперь не имели ни единого шанса на спасение.
Не сумев оторваться от преследователей, чья лёгкая конница без особых усилий настигла его тяжёловооружённых всадников, Сахрибий был уже не в состоянии отсечь противника и вновь ввязался в бойню. Великан Нисима крушил всех на своём пути, прорываясь к царю с одним лишь желанием – уберечь его от погибели, попросить его покинуть сражение и как можно быстрее уйти и скрыться в лесу. Он заметил идущие в их сторону дополнительные силы врага и понял, что очень скоро все пути к отступлению будут перекрыты. Сахрибий, заметив его издали, ринулся навстречу и, когда оказался почти рядом, прокричал всего одно слово: «Держись!» Нисима, поднявшись в седле, что есть сил выкрикнул в ответ: «Царь, уходи!»
Вступившая в битву конница Бата мгновенно потеснила саков, сжимая их в плотную массу с правого края, не давая им возможности для манёвров и тем более для перегруппировок, тем самым создавая для всех своих воинов столь необходимое преимущество. Вновь вокруг саков замкнулось плотное кольцо, но на этот раз оно было значительно усилено посланными Асуном войсками. В самый последний миг каким-то чудом удалось вырваться лишь небольшому отряду во главе с полководцем Скибором, начальником личной охраны Сахрибия, получившим особое задание, самое важное из всех, что доводилось ему исполнять в своей жизни.
Спустившись вниз, Асун взглянул на продолжавшие подходить войска и, запрыгнув на подведённого скакуна, тронул его, разворачиваясь к долине. Трёхтысячный отряд личных охранников тут же охватил его в круг, ощетинившись длинными копьями. Главнокомандующий неспешно вступил на равнину и спокойным ходом направился в сторону бывшего своего лагеря, издали внимательно оглядывая место первого побоища с саками, где всюду лежали тела сражённых воинов, а среди поваленных и прогоревших шатров небольшими группами, низко опустив головы, стояли осиротевшие кони. Грохот сражения заглушал собой все иные звуки, и даже пофыркивание своего скакуна, обычно воспринимаемое им с особым наслаждением, теперь он не мог расслышать, но, чувствуя поведение любимчика, он по привычке успокаивающе похлопывал его по шее.
Сахрибий всё чаще вытягивался в седле, поглядывая то в одну, то в другую сторону, при этом то, сильно прищуриваясь и пытаясь что-то увидеть, прикладывал руку козырьком ко лбу, то подставлял её к уху, стараясь что-то расслышать. Наконец он вздрогнул и на мгновение замер, сдерживая разгорячённого скакуна крепче обычного, и уже всего через миг, засияв в широкой улыбке, уверенно опустился в седло и, вскинув меч высоко над головой, тут же издал невероятной силы клич, больше похожий на звериный рык.
Вскоре вся долина наполнилась каким-то ужасающим многоголосым воем, постепенно нарастающим и перекрывающим собой все звуки сражения, отчего у дерущихся воинов стыла кровь в жилах и шевелились волосы под шлемами. Вылетев из лесных дебрей, выстраиваясь на ходу в ровные линии лавин, с северной и южной сторон равнины мчались сакские конницы полководцев Тилима и Урбаса. При появлении желанной и весьма своевременной помощи воспрявшие духом окружённые сакские воины с удвоенной силой стали бросаться на врага, разметая его плотные ряды, разрывая на части всю заградительную цепь, выбираясь наружу и, в свою очередь, забирая его в круг, громя и тесня к центру. Перевес в битве стал очевидным. Аланы дрогнули и начали общее отступление.
Асун находился невдалеке от места сражения, когда увидел наступление саков, появившихся внезапно сразу с двух окраин равнины. Случившееся на его глазах было поистине невероятным. Он оцепенел, не веря тому, что произошло. Победа, в которой он не сомневался, впервые в жизни ускользала из рук, грозя обернуться поражением. Сумев неимоверным усилием воли совладать с собой, быстро оправившись от охватившего его ужаса, он направил гонца обратно, повелев всем войскам атаковать противника. Возглавив охранный отряд, видя, что ни Гатун, ни Манс уже не могут остановить отход своих армий, Асун двинулся вперёд в надежде переломить ход битвы.
Саки по приказу своего царя вывели из сражения тяжёлую кавалерию и охватили противника со всех сторон лёгкими конницами, применяя теперь излюбленную тактику – нападение лавами и обстрел из луков издали врага, по-прежнему удерживаемого в кольце. Войска аланов, отбиваясь всеми силами, несли огромные потери и медленно продвигались к своему лагерю, но как ни старались, а полностью вырваться из окружения пока не могли, подобно быку, на которого набросилась целая стая голодных волков. Гатун, увидев главнокомандующего, спешащего на помощь с небольшим отрядом, предпринял ожесточённую попытку вырваться из вражьего захвата с целью успеть уберечь вождя от неминуемой гибели, и эта затея, очень сложная в данной ситуации, хоть и с огромным трудом, но всё-таки удалась ему. На одном из участков саки, не сумев сдержать мощного напора тяжёлых конников, разомкнули кольцо, слегка отдалившись по равнине.
Теперь Асуну ничто не угрожало. Люди Гатуна, почувствовав ослабление натиска противника, пройдя не так далеко, остановились и вновь развернулись, сомкнув ряды, встав живым заслоном между саками и своим главнокомандующим. По прошествии некоторого времени здесь же появился полководец алан Азнур, приведший за собой всех оставшихся воинов, но, к его удивлению, сакских войск уже нигде не было видно, и только клубы пыли над долиной свидетельствовали об их недавнем присутствии. Асун ещё долго стоял посреди равнины в ожидании появления воинства аримаспов. Ближе к закату он отвёл свои армии на отдых, ещё не зная о понесённых им потерях, но многократно шепча слова благодарности вечным небесам за благополучный исход в сражении с врагом, равного которому ему никогда не доводилось встречать и от которого в этот день он едва не потерпел первое в жизни поражение.
Плавно опустилась ночь. Накинув на плечи плащ, Асун сидел у костра перед своим шатром. Несмотря на усталость, он не мог заснуть. Его тело каждым мускулом просило отдыха. Оно изнемогало отнюдь не от больших физических перегрузок, каковых ему особо и не пришлось испытать. Судорожные порывы волнами прокатывались по нему от чрезмерного внутреннего перенапряжения, перенесённого им за всё то время, что длилось сражение с саками. Он терпел эту боль, заставляя себя не обращать внимания на своё состояние, не считая его каким-то не обычным, требующим иного, более серьёзного восприятия, зная, что оно скоро пройдёт, уверенный, что ему нужно всего лишь упокоиться. То, что ему довелось пережить за прошедший день, больше всего бередило душу и теперь нуждалось в глубоком, детальном осмыслении, с учётом всего произошедшего, с обязательным проведением тщательнейшего анализа каждого известного ему факта, каждой, даже мизерной причины, что слились вдруг воедино и привели к такому неожиданному результату. При этом он понимал, что ни в коем случае ему не следовало откладывать думы на более позднее и, казалось бы, более подходящее для этого время, так как к предстоящим в ближайшее будущее событиям следовало подготовиться сейчас, заблаговременно и основательно.
Из донесений своих полководцев, среди которых почему-то не оказалось командующего отрядами разведки, дозора и охраны Вердоха, до сих пор так и не появившегося в лагере, Асун уже знал о приблизительной численности понесённых потерь. Почти четвёртая часть тяжёлой кавалерии Гатуна и пятая часть лёгкой конницы Манса полегли в битве. Войска Бата, вступившие в неё не в полном составе, оставили на равнине около трёх тысяч воинов. В число не вернувшихся в лагерь воинов входили и раненые, но точных данных об их количестве пока не было. Ими должны были заняться на рассвете. Таким образом, общие потери аланов составляли около семнадцати тысяч человек.
Такого начала боевых действий Асун не ожидал. Будучи сугубо военным человеком да к тому же истым полководцем, он всегда старался учитывать неизбежность утрат при том или ином сражении, но все они при победоносном завершении становились для него явлениями второстепенными по значимости и относились к вполне восполнимым проявлениям войн. Он помнил о них, но думал только о главном, о том, что они приводили к самому желаемому последствию – победе, и тогда эти жертвы становились оправданными.
«Сегодня всё обстоит совершенно иначе. В столкновении с саками исход ещё не определён, но огромные потери уже понесены. Почему? Что явилось причиной такого поворота событий? Конечно же, моя неосведомлённость. Я впервые не смог повлиять на сложившуюся ситуацию, не говоря уже об абсолютной невозможности предугадать её. Как могло случиться, что я не ведал ни о нахождении на моём пути вражьих войск, ни о их резервных частях, затаённых в этих лесах? Но самое важное и непонятное для меня всё же заключается в другом, а именно – в изначальном поведении противника. Откуда аримаспы вообще узнали о моём приходе да к тому же предугадали, что я буду идти именно по этому направлению? Ведь других дорог, ведущих в их земли, много – не счесть. Это не может быть случайностью или совпадением, а явно свидетельствует о подробной и своевременной информированности их царя о моём продвижении. Выходит, Касс знал о том, где и когда я вступлю на его территорию. Вполне возможно, что ему известно и о численности моих сил. Иначе как воспринимать тот факт, что их засадные части не вступили в сражение, когда их собратья попали в ловушку в брошенном лагере, а спокойно ожидали введения в битву почти всех моих армий? Всё это также не может быть совершено без тщательной подготовки и предварительного расчёта. Находиться вблизи, взирать на то, как гибнут твои войска, и не предпринимать никаких спасительных действий при всех других обстоятельствах означает только одно – бездарность полководца, обязательно влекущая весьма пагубный для него исход. Так оно и вышло бы, но не в этом случае, заведомо продуманном и заранее предусмотренном. Значит, саки всё-таки загодя знали о количестве моих сил, оттого и не спешили на помощь попавшим в засаду отрядам. Выходит, кто-то из моих людей постоянно имеет с ними связь и снабжает сведениями о моих планах. Покинуть лагерь никто из простых воинов не может, да и военачальники тоже. Только Вердох и его лазутчики в силу возложенных на них особых обязанностей имеют право беспрепятственно оставлять его в любое время. К тому же все отряды внутренней охраны и внешних дозоров также подчинены ему. Что ж, вот это уже возможный след, способный вывести меня на предателя. Хотя тут же возникает новый вопрос: если он среди них, то тогда почему мне удалось устроить западню сакам в оставленном ночью лагере? Ведь они явно не подозревали о ней. Получается так, что изменник не смог или не успел предупредить врага об этом. Решение об оставлении войсками лагеря, разбитого днём на глазах сакских дозоров, было принято ближе к полуночи, и о нём не знал никто из моих полководцев: ни Гатун, ни Манс, ни Вердох. Бата и Азнура на тот момент попросту ещё не было здесь, а Чахоб и теперь ещё не прибыл сюда. Неужели доносчик всё-таки является человеком Вердоха? Как могло случиться, что он стал предателем? Где и когда он смог повстречаться с кем-то из саков, став прислужным ему? Что могло побудить его поступить таким подлым образом?» – Асун напряжённо думал, изредка прикладываясь к посудине с холодной водой, иногда отщипывая небольшие куски вяленого мяса, совершенно не замечая этого, не видя и сотника, уже в который раз бесшумно заменявшего блюда с остывшей едой.
Время приближалось к полуночи.
Понимая, что истина где-то рядом, чувствуя, что в своих суждениях он находится на верном пути, Асун взволнованно поднялся, разминая затёкшие ноги, пару раз порывисто присел на корточки, затем потянулся, хрустнув лопатками, и вновь опустился на свою походную скамью, продолжая свои размышления.
«В войне с аримаспами пятнадцатилетней давности мои одногодки Гатун, Манс и Бат, как, впрочем, и старшие на пару лет Азнур с Чахобом, по причине довольно юного их возраста не принимали участия, а вот Вердох, насколько я помню, уже в ту пору командовал тысячей, причём входившей в состав личной охраны своего дяди, бывшего верховного военного вождя и нынешнего властителя. Да продлятся его дни в здравии и процветании! Так что же получается? Только один Вердох из всех нас, кто теперь является полководцем, бывал в этих краях и сталкивался с аримаспами. Войну тогда почему-то проиграли, но сумели сохранить большую часть войск. Вердох же, несмотря на, казалось бы, очень высокое положение рода, ни верховным военным вождём, ни даже командующим личной охраной властителя так и не был назначен. Однако то, что он имел тогда явную возможность каким-то образом общаться с кем-то из саков, ещё ни о чём не свидетельствует. Война есть война. На ней пересекаются судьбы многих людей. Это естественно. Без этого обойтись невозможно. Нет, поспешным подходом можно дойти до самых страшных домыслов и ошибочных обвинений. Такого нельзя допускать. Нужны только факты и неопровержимые доказательства. Попробую найти их в том, что есть в действительности, в том, что окружает меня сейчас, и подойти к этой головоломке с другой стороны… Итак, Вердох был уже здесь. Кто из тех, что ныне служат под его началом, также принимал участие в том походе? Никто. Я ведь по его личной просьбе разрешил ему набрать в отряды только молодых, сильных, выносливых воинов. На созванном большом совете он настаивал на таком условии, и оно, к его большой радости, было в полной мере удовлетворено. Даже сотники, ставшие вдруг таковыми, не будучи прежде и десятниками, были подобраны и назначены им из числа простых новичков… Вот и всё! Кажется, я наконец вычислил тебя. Остаётся лишь узнать о доводах, приведших тебя к измене… Не могу поверить, что такой зрелый муж, высокопоставленный полководец и близкий родственник самого властителя всех племён аланов способен на такой низменный поступок, как предательство. Быть может, и то давнее наше поражение от аримаспов каким-то образом связано с этим человеком. Если это так, то всё, к великому сожалению, вновь повторяется», – Асун поднялся с места, рывком скинув плащ.
Высокое тёмное небо огромным множеством звёзд нависало над землёй, подослав к ней своё ночное око – полную белёсую луну.
– Где Гатун? – грозно спросил главнокомандующий у подбежавшего к нему сотника.
– Правитель, он здесь, ожидает твоих велений, – тот низко склонился и быстро ответил ему.
Полководец Гатун тут же появился у костра и молча замер.
– Присядь. Хочу знать твоё мнение относительно всего, что случилось, – внимательно посмотрев на него, строго, но почтительно произнёс Асун.
Они расположились у огня. Асун окинул своего военачальника цепким взглядом, отметив про себя его внешнюю опрятность, заметив и его сильную измождённость, при этом подумав: «Да, сильно тебе досталось. Всё понимаю, но времени для отдыха у нас нет», – а вслух спросил:
– Нашёлся Вердох?
– Нет, правитель. Его ищут. Я послал людей, – мотнув головой, с досадой ответил тот.
– Что с ним могло случиться, как думаешь? – вновь спросил Асун.
– Не знаю, правитель. О худшем и думать не хочется. В той неразберихе каждый мог сложить голову.
– Неразбериха? Это ты верно подметил. Слово-то какое точное ты сумел подобрать. Скажи-ка мне, Гатун, а ты не задумывался над тем, почему она возникла и где, на твой взгляд, так крепко затаился её корень? – неожиданно и загадочно спросил его главнокомандующий.
Гатун, спокойно смотревший на пламя, быстро отвёл от него глаза и недоумевающее взглянул в лицо главнокомндующему, явно испытывая растерянность от вопроса.
– Есть и ещё одно интересное слово – измена. Слышал о нём? А теперь подумай над тем, нет ли связи между ними в нашей ситуации. Что скажешь? Какие мысли теперь появились у тебя? Поделись-ка со мной, – пристально смотря ему в глаза, почти злобно произнёс Асун.
– Правитель! Но… – вытягиваясь и расправляя плечи, Гатун уставился на вождя, не в силах произнести больше ни слова.
Было очевидным, что его уже осенила какая-то смутная догадка, но он молчал, видимо, не веря в её возможность и правдоподобность.
– Говори. Я и так слишком многое тебе поведал, – с интересом наблюдая за переменами в его поведении, за тем, как он воспринял сказанное, и довольный тем, что собеседник понял его правильно, произнёс Асун.
– Правитель, но этого не может быть! – почти прошептал полководец. – Неужто Вердох способен на такое?
– Вот и я, так же как и ты сейчас, не так давно был поражён этой догадкой, но, в отличие от тебя, пришёл к ней через тяжкие думы, складывая воедино по крупицам все факты и сведения. О них чуть позже. Главное – ты понял меня. Теперь о том, что тебе нужно сделать незамедлительно. Осмотри внимательно его шатёр, и всё, что покажется тебе подозрительным или необычным, доставь ко мне. Я жду, – вставая, завершил беседу Асун.
Гатун поспешно удалился. Асун ещё не успел как следует умыться принесённой свежей водой, как появился Гатун. За ним следовало четверо воинов. Они попарно несли объемистые кожаные вьюки, и, судя по тем усилиям, которые прилагались ими при этом, можно было догадываться о значительной тяжести содержимого каждого из этих двух громоздких мешков.
– Правитель, вот, – Гатун был взволнован сильнее прежнего.
– Что в них? – спокойно спросил Асун.
– Золото, правитель, – почти прошептал полководец, склонившись над одним из мешков и отвернув края. – Но оно… – он запнулся на полуслове.
– Что? – удивился Асун.
Гатун больше ничего не сказал, запустил руку внутрь мешка, вытащил оттуда целую пригоршню золотых изделий, сразу засверкавших отблесками полыхавшего костра, и поднёс их к правителю.
– Сакское золото. Только их мастера издревле отливают и изготавливают свои изделия, украшая их такими вот странными по виду зверьми, очень своеобразными и непонятными, – взглянув на драгоценности, очень уверенно, но с явным огорчением произнёс Асун.
Он вернулся к огню и устало опустился на скамью. Несмотря на то что за такой, казалось бы, короткий промежуток времени ему удалось выявить столь много неприятной информации относительно своего подчинённого, полководца Вердоха, таившееся где-то в глубине его души неверие в измену, не желавшее до сих пор покидать его, вдруг окончательно исчезло, уступив место горькой правде, при этом небывало расстроив его и зародив в нём сомнение в успехе начатого похода. Что-то внезапно заныло в его груди. Приложив ладонь к сердцу, он глубоко вдохнул, пытаясь избавиться от неприятно саднящей боли.
– Отдохни, правитель, – подойдя ближе и встревоженно заглянув ему в глаза, прошептал Гатун.
Асун поднялся, задумчиво кивнул и направился к своему шатру. У входа он оглянулся на полководца и, едва заметно махнув рукой, отдал последнее в эту ночь веление:
– Найди мне его тело. Он не ушёл. Вон лежат все его богатства.
Сахрибий в эту ночь не сомкнул глаз. Тяжёлая конница Нисима уменьшилась на треть. Около шести тысяч потеряли войска Тилима и Урбаса.
Общее число убитых и раненых составило почти восемнадцать тысяч человек. Теперь его армии насчитывали пятьсот девяносто сотен воинов. Противостоять аланам и попытаться сдержать их продвижение, имея такое количество войск, как он понимал, ещё представлялось возможным, но победить их и окончательно вытеснить за пределы своих земель уже было нельзя. Сотворить это при нынешнем положении он попросту не мог. Самой же важной и оттого ужасающей являлась для него утеря фактора внезапности нападения на противника. Он обладал им не так давно и только с ним связывал надежды на успешное начало военных действий и скоротечное победоносное завершение. Преимущество, предоставленное ему дальновидным и прозорливым тестем, к глубочайшему сожалению, было упущено. Теперь предстояла только открытая и, возможно, затяжная война, в которой явно преобладал враг, имевший во всём очевидное и неоспоримое превосходство.
Сахрибий не мог решиться направить гонцов к царям Кассу и Галхису с просьбой прислать дополнительные отряды. Совесть, терзавшая душу, не позволяла совершить такой шаг. Ему было стыдно перед Кассом, когда-то давно отважно победившим полчища сарматов в лице их воинов-аланов, вторгшихся на его территорию, и успешно отбросившим их далеко за рубежи своих земель, вознеся своё вмиг прославившееся имя. Из воспоминаний, коим зачастую предавался Касс, находясь в обществе приближённых к нему людей, в числе которых был и он, Сахрибий, больше всего молодому вождю запомнилось, как Касс в той войне с сарматами, значительно уступая по численности воинов, всё же одолел их, взяв верх благодаря применённой смекалке, связанной с какой-то хитроумной уловкой, о которой он никогда и никому не говорил. Перед этим походом, оставшись наедине с Сахрибием, Касс всё-таки рассказал об этом. Весь секрет его победы заключался в подкупе им высокопоставленного военачальника в ставке врага, имя которого он держал в строжайшей тайне ото всех и даже не назвал ему, идущему на встречу со смертью. Сведения, и впредь постоянно доставлявшиеся Кассу от этого человека, были всегда очень своевременными, правдивыми и подробными и находили безукоризненное подтверждение, отчего никогда и не подвергались даже малейшему сомнению.
Вот и на этот раз доверенное лицо очень точно известило Касса как о пути следования Асуна и численности армий, так и о месте и времени, наиболее подходящими для нападения на него, что свидетельствовало о неизменной верности принятым на себя обязательствам. Мудрость властителя Касса, включавшая в себя множество уникальных и бесценных дарований, очень ярко выражалась и ещё в двух качествах – прозорливости и дальновидности. Первое исходило от его наблюдательности за человеческим поведением. Он, как никто другой, умел заметить, выявить и использовать в нужных для себя целях разные людские слабости. Такая его способность и возымела главенствующее значение при вычислении и подборе именно того человека, для кого щедрое вознаграждение вне зависимости от всех происходящих вокруг него событий имело самое первостепенное значение, преобладавшее над честью и моралью, с лёгкостью сдвигавшее на задворки души общепринятое понятие порядочности и довлевшее в его сердце над чувством долга, предусматривающим преданное и честное служение своему народу. Мнение Касса о том, что неуёмная и необузданная алчность является самым опасным человеческим пороком, особенно если она присуща лицам, наделённым властью, очень точно отражало суть его отношения к такому роду людей. Он был совершенно уверен, что только эта низменная тяга власть имущих обязательно приводит их к безрассудству, подрывающему в конце концов веру их поданных в справедливость и способному однажды довести их до отчаяния. Второе же качество зиждилось в Кассе на его невероятной выдержке, характерной лишь для истинного охотника, переданной ему через кровь от многочисленных предков и значительно приумноженной им самим в течение его долгой жизни. Оно заключалось в способности длительно и терпеливо дожидаться подходящего момента, дабы враз оказаться в выигрышной ситуации, не оставляя на волю случая ход судьбы и не питая пустых надежд на провидение. Именно по этой причине с того самого далёкого дня, когда состоялось его знакомство с тем человеком, и по настоящее время, несмотря на столь длительные и, казалось бы, уже ненужные отношения, Касс неустанно продолжал одаривать его, не считая всё это вознаграждение потраченным зря. Он оказался прав, но Сахрибий невольно свёл все усердия и усилия Касса к никчёмному результату, тем самым не оправдав его надежд. Отныне всё творящееся здесь уже не поддавалось влиянию Сахрибия и стало существовать само по себе, независимо от его желаний и стремлений. Не находя никакого иного выхода, он решил стоять насмерть и ценой своей жизни окупить доверие Касса и всех своих сородичей. На заре все его войска должны были выступить на равнину.
Начальник одного из многочисленных дозорных сакских отрядов сотник Лача, едва миновала полночь, стал подбираться ещё ближе к лагерю аланов, скрытно петляя среди деревьев и стараясь не отдаляться от небольшой реки, что своим извилистым и неглубоким руслом огибала равнину с северной её стороны и несла тихие воды сквозь лесные дебри, то чернея и теряясь в них, то вновь появляясь и раздвигая буйную растительность, при этом тускло поблёскивая звёздными отсветами, то усиленно журча у появлявшихся на её пути огромных, полностью покрытых мхом, валунов. Как трудно ни приходилось идти ему и его людям в такой кромешной темноте, другой дороги у него не было, и только тихое течение реки было для него единственным ориентиром. Он догадывался о том, что противник берёт воду из этой реки, поит в ней своих лошадей и уже находится где-то рядом, но пока не мог разобраться, насколько близко удалось подойти к его охране. Лёгкий свежий ветерок изредка пробегал над землёй, шумно шелестя листвой, пугая скакунов, мешая и без того напряжённому слуху сотника, что заставляло его останавливаться и подолгу прислушиваться к лесным звукам в попытке уловить в них малейшие перемены. Вероятность столкновения с вражьим дозором возрастала с каждым шагом и не сулила ничего хорошего, так как он находился слишком далеко от расположения своих войск. Чутко впитывая каждый шорох, доносившийся до него, он продвигался медленно и осторожно, оглядываясь на идущих следом воинов, чьих лиц при всём желании не мог увидеть. Напряжение заметно нарастало. Он уже чувствовал всем нутром, что продвигается в непосредственной близости от вражьего стана, но ни единого отголоска, хоть как-то отдалённо напоминающего о присутствии большого скопления людей, до него по-прежнему не доносилось.
Остановившись при очередном ветреном порыве и приложив руку к уху, он повёл головой из стороны в сторону и вдруг услышал то, что так долго и терпеливо ждал. Слева от него, куда поворачивала и убегала река, словно потревоженное кем-то пчелиное семейство, гудело воинство аланов. Сомнений не было. Их лагерь располагался в небольшом отдалении. Тронув коня, Лача двинулся вдоль берега и, только после того как наткнулся на отвесный склон каменистого взгорка, понял, почему до сих пор не сумел заметить огней от кострищ, без которых не могли обходиться люди. Невысокая гора мешала увидеть стан. Теперь же он отчётливо созерцал его. Лагерь не спал. Всюду сновали люди. Мелькало множество факелов. В их тусклом свечении сворачивались шатры.
– Что они делают? – шёпотом удивлённо спросил сотника подступивший к нему десятник.
– Сам не могу понять. Кажется, снимаются с места, – внимательно следя за происходящим, также шёпотом ответил тот.
– Я осмотрю округу. Что-то не верится мне, что здесь нет их дозоров, – десятник бесшумно отвёл коня.
Лача спешился и стал взбираться на гору. Добравшись до плоской вершины, он замер, не высовывая голову, прислушался, затем осторожно подтянулся и осмотрел её. На площадке никого не было. Пригнувшись и пробежав до её южного края, он прилёг и только после этого взглянул на стан. То, что предстало его взору с высоты, было воистину поразительным. Аланы действительно уже почти свернули свой лагерь, но, вопреки тревожной догадке, направлялись не в сторону равнины, а ровными рядами под факелами удалялись на запад – туда, откуда пришли. Лача не верил своим глазам. Всё увиденное было весьма неожиданным.
– Они уходят! Этого не может быть! Выходит так, что мы победили их! – радостно шептал он пересохшими губами.
Вскоре рядом с ним находилась вся его сотня. Они уже больше не таились и стояли в полный рост, наслаждаясь столь желанным и приятным зрелищем. Когда вдали у горизонта посветлел небосвод, последние отряды аланов исчезли из виду, и только догоравшие костры да вытоптанная всюду трава напоминали об их недавнем присутствии в этом месте.
– Я с полусотней осмотрю их лагерь, а ты с остальными пройди за ними. Мало ли что может случиться. Только далеко не ходи. Жду тебя на окраине равнины, – повелел Лача десятнику и первым стал спускаться вниз.
Сахрибий выстроил свои войска для решающего сражения. Долина, раскинувшаяся перед ним всей необъятной широтой, уже стала плавно наливаться предутренним небесным светом, прямо на его глазах оживая каждым лепестком, каждой травинкой и стебельком, заигравшими разноцветьем, засиявшими переливами искорок, источаемых прозрачными капельками росинок, сплошь усеявшими их своими россыпями. Лесные чащи стали наполняться хотя ещё и робким, но разноголосым птичьим пением. Ничто не напоминало о прошедшей накануне жестокой битве и не предвещало плохого. Всё продолжало жить, радуясь зарождавшемуся новому дню. И только грозная армия саков, топча тысячами копыт своих преданных боевых скакунов прелестный и свежий земной покров, пугая грохотом пробуждающуюся дикую живность, замерла в ожидании велений своего царя, не обращая никакого внимания на удивительные проявления природы, полностью сосредотачиваясь на командах военачальников и настраиваясь на предстоящую кровавую схватку.
«Надо же! Словно и нет войны. Выходит так, что никому на этой земле, кроме людей, она не нужна!» – вдыхая чистый прохладный воздух и оглядывая просторы, впервые подумал Сахрибий.
Он повёл задумчивым взором по равнине и вдруг в самом её центре увидел скачущих в их сторону всадников. Они летели во весь опор, размахивая руками и что-то выкрикивая. Скибор во главе двух сотен тут же ринулся им навстречу. Перехватив этих людей на довольно большом отдалении, лишь какое-то мгновение постояв с ними, он развернулся и, нахлёстывая скакуна, в сопровождении одного из воинов помчался обратно, значительно опережая оставленные за спиной обе свои сотни, также заспешившие за ним.
– Правитель, все войска аланов ушли. Они почему-то отступили, – подлетев к Сахрибию, на одном дыхании доложил сотник.
Сияя в улыбке, утирая пот с лица, он добавил:
– Правитель, а это сотник Лача, начальник нашего дозорного отряда. Он всё видел своими глазами и даже проследовал за ними.
– Да, правитель, это правда. Аланы в минувшую полночь снялись с места и к рассвету все до последнего воина покинули лагерь, – спрыгнув с коня, сотник опустился на колено, склонив голову.
– Встань, доблестный тысячник Лача. Повтори всё, что ты сказал, ещё раз. Да так, чтобы все это слышали. Будь же, как есть, первым вестником победы, – ещё не до конца веря всему сказанному, но уже дрогнув переполненным радостной новостью сердцем, повелел Сахрибий.
Сотник продолжал коленопреклонно стоять.
– Нет, Лача, не сомневайся, ты не ослышался. Скорее же поднимайся. Ты отныне уже не сотник. Ты тысячник, – улыбаясь, отчётливо выделяя каждое своё слово, вновь произнёс Сахрибий.
Лача вскочил, выхватил меч, вытянул руки к небу и что есть сил стал громко выкрикивать:
– Победа! А-а-а! Победа!
Он, пританцовывая, завертелся на месте, задрав голову, потрясая руками и продолжая кричать:
– Мы победили! А-а-а! Победа!
В одно мгновение вся округа вдруг содрогнулась от тысячеголосого рёва ликующих саков. Дружно загрохотали барабаны. По равнине брызнули первые золотистые лучи восходящего светила.
Асун отступал.
Пройдя пять дней по уже знакомой дороге, он остановился.
Возвращаться в родные края в его планы не входило.
Дав однодневный отдых войскам, он повернул на юг.
Перед ним вдали, на расстоянии десятидневного перехода, простирались земли саков-исседонов.