Народ и войска Киок сянь-вана, главного военного правителя правого крыла хуннов, находились на своей первой зимовке в лесостепной местности, расположенной у оконечности седого горного массива, уходящего далеко на север своим бесконечным скалистым отрогом, постепенно и непрерывно нараставшим множественными каскадами каменистых островерхих гребней и хребтов и значительно раздававшимся вширь у крутых оснований. Вся обширная территория, опоясывавшая извилистую линию предгорья, примыкавшая к ней почти вплотную, была сплошь покрыта непроходимыми дебрями из высочайших древес, от корней и до самых макушек обросших густой вязью длинных игольчатых ветвей, сплетавшихся колючей сетью меж вековых стволов и создававших собой неприступную преграду для любой живности среднего и крупного размера. Семь оуто, очень крупных становищ, образованных хуннами в обычном порядке и состоящих из отдельных родов, каждый из которых насчитывал от тринадцати до семнадцати тысяч человек, возглавляемых оуто-ванами и акимами, разместились огромным кольцом на правом берегу большой реки, несшей на юг свои серые воды и на редких излучинах скрывавшей мутные потоки под заторами весеннего льда.
Дни становились длиннее и жарче. Белоснежный покров, ещё не так давно доходивший до колен, как-то быстро и незаметно почернел, стал рыхлым, просел и вскоре совсем сошёл, оставив за собой в низинах множество прозрачных лужиц. Многолетняя трава, скрытая зимой под толстым снежным слоем, теперь, освободившись от него, придавала земле своей пожухлостью грязно-желтоватый оттенок, но с каждым прошедшим днём, всё сильнее иссушаясь тёплыми ветрами и наливаясь живительным соком, она стала выпрямлять свои хрупкие стебельки, прибавляясь свежими ярко-зелёными ростками.
Ставка Киок сянь-вана, представлявшая собой большой военный лагерь, была разбита в самом центре его стойбищ. Трид цатипятилетний Киок, племянник великого правителя всех хуннов, шаньюйя Мотуна, находился совместно с мирским правителем крыла Вэнь лули-ваном в своей просторной юрте, куда в полдень он созвал оуто-ванов, военных правителей в родах. Вэнь лули-ван, являясь старшим правителем над всеми людьми, кроме воинов, был его правой рукой, а следовательно, вторым лицом после него. Акимы, правители над мирянами в родах, вызванные Киок сянь-ваном ещё на рассвете, уже давно покинули стан, выслушав его веление о начале подготовки к предстоящему через десять дней выступлению. Сурово и очень внимательно оглядев вошедших теперь к нему в юрту военных правителей, его старших полководцев, Киок сянь-ван предложил им присесть вокруг очага – громоздкого бронзового котла с тремя витыми ножками, в котором, источая жар, пылали поленья.
– Великий шаньюй Мотун потребовал от меня скорейшего выступления. Готовы ли к дальнейшему походу наши войска? Доложите мне, оуто-ваны, – нарушив тишину, спросил Киок, окинув взором военачальников.
– У каждого из нас всё уже подготовлено, Киок сянь-ван, – почтительно склонив голову, коротко ответил ближний из них, Хонгу оуто-ван.
– Что донесли дозоры из южных и западных земель? – не отводя от него глаз, вновь спросил Киок.
– В южной стороне по нашему побережью на пять дней вперёд никого не обнаружено. Из западных земель дозорные вернулись четыре дня назад. Там также пустынно. Направлять вновь их туда я больше не решился. Река ожила и разлилась, – уверенно доложил тот.
– На заре десятого дня выступаем вниз по течению этой реки. Оуто-ваны Хонгу и Лань, вы выдвинетесь с войсками первыми. Мы с Вэнь лули-ваном тронемся за вами. За нами пойдут обозы с людьми и весь скот. Оуто-ваны Хэнь и Люну, вы находитесь слева и справа от меня. Все остальные будут замыкающими. Дозоры отныне усилить. Направлять их как можно дальше. Я всё сказал, – Киок поднялся.
Полководцы вскочили на ноги, низко склонились, все как один сложив ладони перед грудью, попятились мелкими шажками к выходу и бесшумно удалились, оставив правителя наедине с Вэнь лули-ваном.
– Послушай, Вэнь лули-ван, через семь-восемь дней вся земля подсохнет и зацветёт. К дню нашего выступления отсюда все пастбища в округе вновь станут наливаться свежими густыми и сочными травами. После нашего ухода на десятый день в эти края должен вступить сам великий шаньюй Мотун, а после его ухода через столько же дней сюда войдёт левое крыло нашего народа. Ты знаешь, к чему я тебе говорю об этом. В эти сроки вполне успевают прорасти новые корма для лошадей и прочего скота. Оставить после себя голую пустошь мы не можем. Такое не позволено никому. Так было всегда. Великим шаньюем нам велено идти только в южную сторону. Мы должны заблаговременно начать свой поход. Другой дороги при таком сильном разливе реки просто нет. Мы не бывали там никогда, и неведомо, кого мы можем повстречать на пути. Одно ясно: кем бы он ни был, он должен быть покорён нами, – взяв в руки деревянную чашу с пенистым кумысом, Киок приложился к ней.
– Киок сянь-ван, я всё понимаю. Не нужно тревожиться, выступим без промедления, – также отпивая душистый напиток, заверил Вэнь.
– Не об этом думы мои, – утирая рот, произнёс Киок. – Не может такая богатая земля не принадлежать никому, не быть чьей-то. Есть у неё хозяин, но кто он, где обитает и почему не видны его дозоры – вот что важно. К тому же по эту и по ту сторону водного потока у неё могут оказаться совершенно разные властители. Знают ли они о нашем приходе, какими силами обладают и что предпримут против нас, нам пока также неизвестно. Сдаётся мне, что очень скоро кто-то из них объявится на нашем пути. Иначе и быть не может. Прошедшая зима, похоже, была последней, проведённой нами в спокойствии и мире. Больше у нас не будет тихой и размеренной жизни, да и не для того мы пришли сюда.
– Встреча с теми, кто решится встать на нашей дороге, желая пресечь её, будет для них последней. Своё отдавать никто добровольно не желает, но им придётся сделать это. Коль для нас нет обратного пути, то, стало быть, и для них уже нет места в этих краях, – согласился с Киоком Вэнь.
В установленный верховным правителем срок всё правое крыло хуннов во главе с Киок сянь-ваном двинулось на юг, взяв направление чуть западнее от намеченного пути, следуя вниз по восточному побережью реки, названной ими «серая», и уже по прошествии семи дней, ещё не зная об этом, вступило в земли сакских племён исседонов в самой непосредственной близости от их границы с родственными им сакскими племенами аримаспов. Группа хуннских кочевий, насчитывавшая около ста десяти тысяч человек, в которой две трети представляло взрослое население, причём в большей части состоящее из боеспособных мужчин в возрасте от пятнадцати лет и старше, медленно, но уверенно продвигалась по чужой для неё территории, высылая во все стороны крупные отряды дозорных. Местность, прежде почти равнинная и оттого хорошо просматриваемая, теперь плавно преобразилась в непроглядную холмистую и густо покрытую смешанными лесами, всюду испещрённую многочисленными мелководными речушками и ручьями. Частые большие ярко освещённые поляны попадались на пути внезапно, проглядываясь только лишь с нескольких шагов, словно по чьему-то велению подстерегая людей и заманивая их на отдых в свои объятия. После долгого продвижения по сумрачным дебрям, сплошь заваленным ветроломом, когда над головами из-за навеса из плотно сплетённых ветвей не было видно неба, а под колёсами повозок и под копытами лошадей и скота похлюпывала жижа, источавшая запах гнилой листвы, сырого валежника и прелой древесины, появление таких открытых пространств воспринималось женщинами и детворой радостно и желанно, отчего они сразу взбодрялись и становились очень говорливыми и шумливыми. Воины же, напротив, молчаливо и с опаской подступали к этим лесным опушкам, долго и внимательно вглядывались в оголённую местность, затем обступали её и только после этого появлялись на ней, вдыхая сухой и лёгкий воздух, с удовольствием подставляясь под тёплые лучи светила.
Завершался очередной день пути. Хунны дружно готовились к ночёвке, разбив лагеря на многочисленных полянах, заранее расчистив между ними узкие проходы, опоясав их плотным кольцом войск. Юрты не возводили, обходясь повозками и настилами из кошмы. Всюду запылали костры, от которых по всей округе потянуло ароматом варимого мяса. Киок находился на маленьком пятачке земли на речном побережье, едва пробравшись к нему сквозь заросли кустарника. Оставив всю охрану на подступах к ним, он впервые за долгие месяцы пребывал в одиночестве, взирая на чёрную гладь потока, стеснённого с обеих сторон лесом и в этом месте наиболее сжатого берегами, причём настолько, что отчётливо просматривалась каждая веточка на другом краю воды. Всю дорогу он старался вести людей не отдаляясь от реки, в надежде найти брод, подходящий для переправы. Внимательно осмотрев подходы, срубив ударом меча длинную ветвь и измерив глубину воды, Киок ненадолго задумался, после чего довольно кивнул и стал пробираться обратно.
На следующий день к полудню широкая просека, вырубленная сотнями воинов, уже тянулась от ближней поляны к берегу реки, куда стаскивали очищенные от сучьев стволы самых длинных поваленных деревьев, которые тут же связывали попарно, вертикально поднимали и, придерживая прочными верёвочными узлами за оставленные зарубки на верхних концах, перекидывали на другую сторону реки, создавая крепкую основу для будущего моста. С наступлением ночи работы по его наведению приостановили, а у незаконченной переправы выставили охрану. Наутро поверх этого продольного настила стали укладывать поперечное перекрытие из жердей. Несколько опытных десятников совместно со своими людьми, исполняя веление самого сянь-вана, быстро перешли на другую сторону потока и стали осматривать окрестности. За ними прошли три сотни таких же спешенных воинов и приступили к вырубке леса, очищая и то, дальнее, побережье.
К вечеру мост был готов. Выслав на другой берег усиленный отряд конной разведки, Киок присел у костра в ожидании вестовых. Те появились ближе к полуночи, сообщив о замеченных на западе огнях, коих было великое множество. Направленная сотня осталась там дальним постом, дабы следить за всем происходящим в тех краях во избежание обнаружения лагеря чужаками и возможного их приближения. К тому же ему стало известно, что в небольшом отдалении от реки лес заметно редел, уступая место частым перелескам, чередующимся с долинами. Из-за темноты разведке больше ничего ни увидеть, ни узнать не удалось. Приняв решение о направлении к ней на заре большой группы опытных лазутчиков и отдав соответствующее распоряжение, Киок прилёг на повозку и сразу уснул.
Бывший командующий тяжёлой кавалерией сарматских племён аланов полководец Гатун, после кончины Асуна единогласно избранный правящим военным сословием на пост главнокомандующего объединёнными войсками аланов, исполняя волю верховного правителя, ранней весной вновь двинулся со стотысячной армией на восток от своих границ, дабы исполнить то, что не удалось его предшественнику – разгромить, наконец, ненавистных саков и захватить их земли и богатства. Задача, поставленная перед ним, была не из лёгких.
Опыт прошлогодней войны, в которой довелось принять участие и ему, Гатуну, свидетельствовал о неизменной воинственности саков, причём значительно усиленной небывалой сплочённостью союзов всех их племён и, в первую очередь, единомыслием между их царями. Вернувшись после неудачного похода с половиной своих людей к родным очагам, Гатун всё это время только и делал, что думал о прошедших сражениях, не понимая, как могло случиться, что предусмотрительный, прозорливый и непобедимый Асун ещё при первом сражении с аримаспами повёл себя нерешительно, совершенно необоснованно отступил. И в войне с исседонами не проявил присущего ему напора. Фактически получалось так, что ни одной из битв с саками, по сути, он не проиграл, чаще имел явное преимущество, но почему-то в самый решающий момент не доводил их до победного завершения. Гатун помнил о раскрытии Асуном предательства полководца Вердоха, но никак не мог взять в толк, как это событие могло так сильно и пагубно повлиять на ведение военных действий в дальнейшем, ведь оно случилось на начальном этапе войны и, казалось бы, уже не имело особого значения. Он изводил себя думами, уставал от всевозможных догадок, не находя им достойного подтверждения, но так и не сумел понять поведения Асуна, кого всегда считал поистине великим и непревзойдённым полководцем, кому старался втайне подражать, кем восхищался и кого боготворил.
Возглавив поход мести и находясь уже в землях саков, Гатун всё чаще вспоминал Асуна, вызывая его образ, мысленно советуясь с ним, задавая ему всевозможные вопросы, находя на них ответы в былых его поступках, к которым тот молчаливо отсылал, порой предугадывая следующий вопрос. От такого чистого и доброго общения с духом друга и военачальника Гатуну становилось легче, и он всей душой, всем сердцем благодарил его за помощь, воздавая ему почести и совершая памятные жертвоприношения. Сызмальства, подобно всем аланским мальчишкам, Гатун воспитывался в разумной строгости, привившей ему сдержанность в проявлении чувств, умеренность в потребностях, скромность в поведении и свободу в желаниях, в свою очередь развивших в нём чуткое отношение к людям, терпеливое восприятие и преодоление любых невзгод, лишений и трудностей и умение беспрекословно подчиняться старшим. Уже в юные годы он выделялся среди сверстников исключительной дисциплинированностью, а при правлении Асуна прослыл одним из самых замечательных и выдающихся исполнителей, кто был способен не только вдумчиво выслушивать веления, но точно и своевременно достигать поставленных перед ним целей. Постоянно ощущая справедливое покровительство Асуна, полководца, всюду незамедлительно приходящего на помощь в нужный момент, Гатун с радостью впитывал его внимание и с гордостью выслушивал его одобрение. Находясь под его началом, он всегда знал, как поступить и что сделать в той или иной ситуации, напрочь исключая все сомнения, успешно завершая начатое, испытывая от этого самое настоящее удовлетворение, постепенно становясь уважаемым среди равных и почитаемым среди подчинённых. Поначалу, неожиданно для себя получив столь высокое назначение, он со свойственной ему искренностью воспринял его с восторгом. Теперь же, став лицом, повелевающим огромной армией и отдающим команды полководцам, людям, которые не так давно находились в равном с ним положении, да к тому же возглавив дальний и опасный поход, Гатун уже был не так уверен в себе. Исполнять приказы правителей, которые думали за всех и принимали все самые ответственные решения, как он теперь осознавал, во все времена было делом второстепенным и не таким трудным. Для самого же власть имущего всё обстояло гораздо сложнее, о чём мало кто из людей догадывался и ещё меньшее число задумывалось.
Всякому правящему лицу в силу высочайшего его положения и особого значения приходилось видеть дальше каждого отдельно взятого человека и мыслить глубже всего народа, собранного под его властью, быть в ведении всех творящихся вокруг него событий, учитывать каждую мелочь, способную вдруг повлиять на течение жизни, свято помнить о прошлом, предугадывать будущее, быть постоянно готовым к грядущим событиям, знать все слабые и сильные стороны своих подданных, умело и вовремя воздействовать на их поступки и помыслы, заботиться об их благосостоянии и здоровье, проявлять интерес ко всему, что влияет и может воздействовать на их настроение и состояние духа, чутко опекать стариков, вершить суд над неблагочестием и дурным своеволием, пополнять казну, вести войны, противостоять врагу и при этом не забывать о себе и своей семье. Размышляя над всем этим, Гатун впервые ясно осознал своё настоящее положение. Власть, которой его наделили, хоть и уступала по своей величине той, что находилась в руках самого верховного правителя, но по значимости была не намного меньше её, отчего где-то в подсознании уже довлела над ним.
Каждая смена дневного и ночного светил уводила Гатуна и его людей всё дальше и дальше от родной земли, от родимых очагов. Всё сильнее нуждаясь в советах, он тем не менее не желал прибегать к чьим-либо услугам, вспоминая независимый нрав Асуна, беря с него пример, считая иное поведение неправильным и непозволительным для главнокомандующего, и, более того, был ошибочно уверен в том, что оно означает проявление человеческой слабости и являет собой полководческое бессилие.
Вот уже второй день, вступив в исконно сакские земли, он стоял огромным лагерем на подступах к лесному массиву, в самой чаще которого, как донесли дальние дозоры, протекала большая река, ставшая на его пути самым настоящим препятствием. Направив туда в очередной раз небольшой отряд для поиска брода, он принял решение разделись войска на две части. Одну из них, состоящую из тяжёлой кавалерии, он оставил при себе, вторую же, куда входили все лёгкие конники, под командованием полководца Манса с утра двинул на юг. Не ожидая нападения сакских отрядов со стороны леса и реки, Гатун всё же остерегался их появления от низовьев водного потока. Желая надёжно обезопасить себя от всяких возможных неожиданностей, он выставил мощный заслон именно в том направлении. Согласно его указанию, Манс должен был пройти вдоль лесных дебрей, при этом исследуя побережье, и встать там лагерем, отойдя на два дня пути. Гатун рассчитывал на то, что избранная им тактика исключит внезапное нападение врага, но если этому всё-таки суждено будет случиться, то он был совершенно уверен, что одна из его армий, оказываясь в преимущественном положении, способна незамедлительно прийти на помощь другой.
Киок сянь-ван, внимательно выслушав своих лазутчиков и выяснив, что обнаруженные ночью огни вовсе не означают чьё-то поселение, а представляют собой костры военного стана, отдал приказ войскам о переходе на западный берег реки. Стариков, женщин, детей, повозки и скот под охраной пятитысячного отряда во главе с Вэнь лули-ваном он оставил на месте. Четыреста сотен его воинов ближе к вечеру уже находились на другом побережье, скрытно расположившись среди деревьев.
Дальний дозор выследил в лесу небольшой вооружённый конный отряд чужаков, окружил его и, почти полностью истребив в короткой стычке, захватил одного воина, доставив его к сянь-вану. Учинённый допрос ничего не дал. К пыткам прибегать не стали, не находя в них смысла. Пленный не понимал языка хуннов, в страхе бормоча что-то невнятное в ответ на их вопросы. Киок с интересом разглядывал как его самого, так и его коня, одеяние и оружие, подобных которым до сих пор не попадалось ему на глаза.
«Странно выглядит этот воин. Совсем не похож на моих людей. Всё его снаряжение и оружие разнится с нашим, но очень даже добротное. Не могу понять, кто он. Все те народы, кто встречался на моём пути, владели языками, схожими с моим, а у этого человека он иной, непонятный для меня. Если его племена обитают здесь, то почему не обнаружили мои войска и не выступили против меня, а разбили плохо охраняемое стойбище в таком неподходящем месте? Мои лазутчики были подпущены настолько близко, что с лёгкостью сумели рассмотреть в их стане почти всё, что хотели. Такое поведение для меня непонятно, его трудно оценить. Получается так, что они либо слишком уверены в своих силах и не допускают даже мысли о возможном набеге на них, либо у них нет надлежащего порядка, отчего и царит вседозволенность, граничащая со скорым крахом. Как бы там ни было, а они уже обречены. В таком состоянии им осталось пребывать всего лишь одну ночь», – глядя на пленника, размышлял Киок.
Равнодушно махнув рукой, он развернулся и направился к своему коню. Воин-алан был тут же обезглавлен. Нанизав его голову на копьё и подвязав за ногу окровавленное тело, один из десятников медленно поволок его мимо замерших сородичей, дабы каждый из них увидел, как выглядит враг. Костры хунны не разжигали, а, укутавшись в тёплые войлочные накидки, засыпали прямо под копытами лошадей, вдыхая сырой ночной холод и терпеливо перенося обычные для них неудобства.
Лишь забрезжил рассвет, Гатун вышел из шатра. Ему в эту ночь не спалось. Проведя её в изматывающей дремоте, постоянно ощущая нутром какое-то непонятное беспокойство, он был рад наступлению нового дня, с которым связывал скорое прекращение охватившей душу хандры. Отойдя к ручью, он разделся по пояс и стал освежаться холодной водой, растирая её по телу, бросая пригоршнями в лицо. Не успел он дойти до шатра всего несколько шагов, как вдруг услышал нарастающий гул, доносящийся, как ему показалось, отовсюду. Быстро облачившись в доспехи, Гатун оглянулся по сторонам. Нахлёстывая плетью коня, к нему во весь опор нёсся начальник его личной гвардии полководец Поти.
– Правитель, враг атакует от реки, – подлетев к нему, на одном дыхании вымолвил он.
– Саки? – запрыгивая на подведённого скакуна, спросил его Гатун.
– Не знаю, правитель. Посланный туда отряд не вернулся, – сдерживая разгорячённого жеребца, ответил тот.
– Все к бою! – выхватив меч и завертевшись на месте, выкрикнул главнокомандующий. – Срочно направь гонцов к Мансу. Пусть возвращается.
– Повинуюсь, правитель, – склонил голову Поти и тут же умчался прочь.
Киок сянь-ван находился на невысоком холме и пристально следил за началом сражения, расположив резерв из пяти тысяч воинов в низине за спиной. Такое же по численности войско, разделённое на равные две половины, он предусмотрительно направил в южную и северную стороны в обход вражеского стана. Двадцать тысяч тяжёловооружённых конников, имея на флангах по пятьдесят сотен лёгкой конницы, плотно сомкнув ряды, разогнались на равнинной местности и ударили прямо по лагерю неизвестного противника.
Внезапная атака большими силами не замедлила дать ошеломляющий результат. Враг, совершенно не готовый к нападению, не выдержав сильнейшего натиска, в беспорядке отступил, оставив позиции на территории лагеря, оказался в болотистой местности и увяз там, не имея никакой возможности для манёвра. Его тяжёлые всадники на мощных, закованных в броню жеребцах, выставив наперевес длинные копья, прикрываясь щитами, неповоротливо топтались в топкой трясине, теряя силы, пытаясь сгруппироваться и создать непроходимую цепь. В таком положении больше ничего они предпринять не могли. Тяжёлая кавалерия хуннов откатилась, уступая место лучникам.
Солнце едва поднялось над горизонтом, а войска Киок сянь-вана почти одержали победу. Оставалось лишь добить врага из дальнобойных луков, не выпуская его на сушу и находясь на безопасном расстоянии. Киок не спеша спустился с взгорка, вступил в оставленный лагерь и стал медленно объезжать его, внимательно рассматривая поваленные и уцелевшие шатры, разбросанную утварь, тела убитых воинов, по-прежнему желая понять, с кем всё-таки довелось биться. Противник продолжал упорно стоять на окраине болота. Он нёс потери, но пока не сдавался, словно на что-то надеялся и ожидал важных для себя перемен. Хонгу оуто-ван доложил Киоку, что заградительному отряду ещё утром удалось перехватить нескольких гонцов противника, направлявшихся в южную сторону. К кому они были посланы, установить не смогли. Только после этого сообщения Киок понял, что враг ожидает помощи именно с той стороны. Выслав туда ещё один усиленный дозорный отряд, он повелел бросить на противника все силы и немедля покончить с ним.
Полководец Манс, командующий в этом походе возмездия всей лёгкой конницей аланов, в точности следуя указанию Гатуна, каждые два дня с самого утра направлял к нему гонцов, извещая обо всём, что творилось в этой местности. Сообщать пока было не о чем. Брода через реку его разведка не обнаружила, равно как и не заметила сакских дозоров. Уже миновал второй полдень, и он был уверен, что очередные его гонцы находятся на подступах к Гатуну.
Десятник Хасан, старший вестовой, исполняя его приказ, во главе своих людей приближался к ставке главнокомандующего. Звуки сражения он услышал гораздо раньше, нежели увидел большой отряд чужаков, выскочивший ему навстречу из лощины. Сообразив, что продолжать движение вперёд очень опасно да и уже, как он догадался, бессмысленно, он развернулся и помчался обратно, увлекая за собой своих воинов. Несколько стрел просвистели над головой, улетели далеко вперёд и вонзились в траву. Он успел заметить одну из них. На полном скаку, низко склонившись, он схватил её. Ему удалось оторваться от преследователей, но из десяти его воинов с ним осталось только четверо. Не жалея скакунов, они неслись во весь опор по уже знакомой им земле, спеша к лагерю Манса со страшной вестью.
Гатун не знал, что ему предпринять в таком тяжёлом положении, в какое он угодил, имея при себе только тяжёлую кавалерию, опрометчиво отослав с Мансом всех лучников, без которых вести сражение на расстоянии было невозможно. Не ведая о том, что все его гонцы, направленные к Мансу, не сумели прорваться сквозь вражеский заслон, он не терял надежду на спасение и ждал наступления ночи, рассчитывая под её покровом вырваться из окружения и продержаться ещё день до прихода помощи. Больше всего его потрясло, что враги, так неожиданно появившиеся из лесной гущи, не были саками, а представляли совершенно незнакомый ему народ.
Гатун стал думать, что саки либо подверглись завоёванию армией этих чужеземцев, либо создали с ними союз, предоставив им свои территории, куда он вступил несколько дней назад. Так или иначе, но они стали противниками аланов и уже успешно начали с ними войну. Гатун определил их количество. Вражеское войско не имело численного превосходства, но было невероятно воинственно, свирепо и, главное, действовало весьма слаженно, что свидетельствовало об одном – противостояние потребует огромных, небывалых усилий. Худшее же для него, как он понимал, могло произойти в любой момент и заключалось в другом. Если к вражьим войскам вдруг присоединятся сотни и тысячи саков, то приход Манса не станет для него спасительным. Вот тогда, как он полагал, и наступит крах. Но пока этого не случилось, следовало держаться любой ценой.
Хунны до самого вечера осыпали стрелами почти неподвижно стоящего врага. Крепкая броня доспехов его воинов и непробиваемые намордники и попоны его лошадей лишали возможности покончить с ним быстро, как того требовал Киок сянь-ван. Он терпеливо ожидал разгрома противника, вновь расположившись на вершине холма. О том, что к вражескому лагерю с южной стороны пыталось прорваться несколько всадников, он был своевременно оповещён, и этот факт довольно сильно насторожил его и беспокоил больше всего. Он выслал в том направлении дальние дозоры, которые могли хоть как-то прояснить ситуацию, но и без них он понимал, что где-то рядом находятся дополнительные вражьи силы. Быстрой победы, как он рассчитывал, одержать не удалось. До наступления темноты ему следовало принять важное решение: или прекратить боевые действия и уйти на свой берег, или продолжить натиск и одолеть врага, ставшего удобной для поражения живой мишенью.
Солнце уже коснулось нижним краем линии горизонта, когда сянь-ван отдал приказ к общему отступлению. Стремительно отойдя в лес, войска хуннов перешли реку, разместив с обеих сторон моста по две сотни лучников, и встали на отдых. Несмотря на наступление ночи, к шаньюю Мотуну Киок срочно направил гонцов.
Весь следующий день обе противоборствующие армии провели в своих лагерях, не предпринимая никаких действий в отношении друг друга и не нарушая возникшего без какой-либо договорённости перемирия. Наутро второго дня к аланам прибыли войска полководца Манса, о чём незамедлительно узнали хунны. При таком значительном перевесе сил противника Киок не помышлял о возобновлении сражения. Он допускал мысль о том, что враг мог попытаться перейти на его берег, но был уверен в невозможности такого манёвра, так как прохода через реку, кроме моста, не было, а его он успевал сжечь при любых обстоятельствах. Отныне его тяготили и другие думы.
Первое столкновение с войсками хозяев этой земли, – а в том, что это и были истинные её владельцы, он теперь нисколько не сомневался, – помимо их многочисленности свидетельствовало ещё и о хорошей их оснащённости и неплохой боеспособности. В сложившейся ситуации он уже не мог продолжать движения, дабы к установленному сроку освободить дорогу, по которой очень скоро должен был прийти сам шаньюй Мотун. Нельзя было оставлять вблизи от его пути огромную вражескую армию, представлявшую собой явную угрозу для властителя. Тщательно взвесив все возможные действия, Киок принял решение не покидать этих мест до получения велений Мотуна и заняться подготовкой территории, подходящей для размещения шаньюя и следующих с ним десяти родов, насчитывающих в себе более двухсот тысяч человек.
Гатун уже сумел совладать с собой и справиться с потрясением, которое перенёс при внезапном нападении неизвестного доселе врага, но не мог пока окончательно избавиться от тревожных мыслей относительно дальнейшей судьбы похода и от беспокойства за состояние духа своих воинов. Полководец Манс, наиболее приближённый из всех военачальников к главнокомандующему, ещё при разделении всей армии на две части, когда с Гатуном оставалась только тяжёлая кавалерия, понимал ошибочность такого решения, но не смел возразить ему, так как таким своим поступком, как он полагал, мог подвергнуть сомнению способность полководца и друга умело править вверенными ему войсками и мудро властвовать над людьми. Теперь же, увидев исход всего, что произошло в его отсутствие, Манс был поражён до глубины души случившейся бедой, сокрушаясь по поводу своего давешнего нерешительного поведения, граничащего с малодушием и в итоге приведшего к столь печальному результату, который внес неуверенность в успех предпринятого похода на самом решающем его этапе да к тому же ещё поверг в унылое настроение всех воинов, тем самым значительно ослабив имевшиеся весьма выгодные позиции армии.
И Гатун, и Манс, находясь порознь, были всецело поглощены думами об одном и том же. Каждый относился к сложившейся ситуации как к личной трагедии и воспринимал её с невероятной досадой, и оба мучительно терзались гнетущим душу стыдом, терпя поистине невыносимую сердечную боль. Они, как только могли, старались не попадаться друг другу на глаза, умышленно избегая встреч, при этом очень ясно осознавали неизбежность предстоящего тяжёлого разговора, всяк чувствуя свою вину и великое прегрешение перед неповинными ни в чём погибшими людьми. Но это была война, и если простые воины довольно продолжительное время обходились без ненужного общения между собой, то полководцы в силу возложенных на них функций и обязанностей такое позволить себе не могли, им это было попросту не дано. Несмотря ни на что, только им следовало держать совет, принимать совместные решения, определять всеобщую будущность.
Многие военачальники пытались понять, насколько долго способны выдерживать обоюдное молчание два самых главных лица, с небывалым упорством оттягивающие наступление того важного момента, когда должны быть окончательно определены дальнейшие действия. И он, этот значимый миг, не заставил себя долго ждать и, наконец, окончательно созрев, вне зависимости от волеизъявлений Гатуна и Манса подступил к ним неотвратимо, предвещая серьёзный и чрезвычайно ответственный диалог.
Манс без особого желания вошёл в шатёр главнокомандующего, сделал шаг и замер. Обычно всегда приветливый, очень радушный и чуткий к гостям, хозяин жилища Гатун сегодня был совершенно другим. Он задумчиво восседал у полыхающего очага, уставившись в него немигающим взором, крепко сцепив пальцы, и, казалось, не обращал никакого внимания на всё, что творилось вокруг.
– Правитель, позволь потревожить тебя… – почтительно обратился Манс.
– А, это ты, Манс. Конечно, проходи, присаживайся, – не отойдя ещё от дум, тихо откликнулся Гатун, бросив на него отрешённый взгляд.
Манс спокойно прошёл к очагу и опустился на одно из стоявших вокруг него походных сидений. Огонь с треском поглощал поленья, наполняя шатёр теплом и уютным светом, отбрасывая за спины сидящих причудливо подрагивающие тени.
– Если его вовремя не поддерживать, он обязательно потухнет. Не сразу, не вдруг, но очень даже скоро, – словно вслух продолжая свои мысли, по-прежнему тихо произнёс Гатун.
Крепкий плечистый тридцатилетний мужчина, полководец, прошедший весь путь от простого воина до верховного военного вождя, самого высокого воинского положения у племён аланов, обладавший безупречной осанкой и величавыми манерами, всегда с гордостью взиравший на окружающий мир, сейчас выглядел иначе, неузнаваемо, все своим видом вызывая жалость. Ссутулившийся, словно старец, сжавший плечи, подобно озябшей птице, бессильно облокотившийся на колени, он не имел ничего схожего с прежним – уверенным в себе человеком. Весь его немощный облик выражал некую обречённость, сопряжённую с отчаянием и безысходностью. Манс ещё никогда не видел его таким, отчего и дрогнул сердцем, уже сожалея о том, что совсем недавно злился и был готов разорвать его на части за допущенное нелепое поражение.
«Что с ним происходит? Мне, наверное, нужно было пораньше прийти к нему, поговорить с ним по-человечески, попытаться хоть как-то помочь ему и не доводить его до такого, почти безумного, состояния. В таком положении он явно не способен предпринять что-то полезное и нужное всем. Он сильно подав лен. Нет, похоже, не стоит затевать с ним серьёзного разговора. Он не готов к нему да и не выдержит нового переживания. Просто не сможет справиться с одолевающими его чувствами. Что же нам делать? Враг, вкусив нашей крови, притаился под боком. Он показал свою силу и узнал многое о нас. Самое неожиданное, что это не саки, а кто-то другой. Кем бы он ни был, нам не ведомо, что он помышляет и как поступит дальше. К сожалению, лишь одно для нас становится определённым – пребывание здесь опасно. Не могу понять, как быть. Идти вперёд – невозможно. Возвращаться – постыдно. Так что же выбрать: погибель или позор?»
Манс был растерян. Только сейчас всем своим существом он по-настоящему ощутил страх. Тяжёлые мысли непрестанно наплывали волнами, будоража воспалённое сознание, холодя его сердце, липкими клещами сдавливая грудь и отдаваясь омерзительным трепетом в сжавшейся душе.
– Что, плохо тебе? – вдруг разорвал тишину чей-то голос.
Манс вздрогнул. Гатун, повернув голову, пристально смотрел ему прямо в глаза. Манс ничего не смог произнести. Слова комом застряли в горле.
– Послушай, Манс, я только теперь понял великого Асуна. Он ещё тогда, в последнем своём походе, дважды почувствовал то, что я чувствую сейчас впервые. Не знаю, как тебе объяснить, но я уже не верю в наше победоносное возвращение. Думаю, и в твоей душе появилось что-то подобное. Не торопись с осуждением и выслушай меня, возможно, в последний раз. Пойми, эта земля не для нас. Я не вижу её покорённой аланами. Саки, наверняка, могут быть побеждёнными, но не нами, – Гатун замолчал и отвернулся к огню.
– Однажды, очень давно, Асун, сидя со мной у очага, так же как мы с тобой, поделился одной мыслью, как показалось мне тогда, довольно простой. Он сказал: «Ты жив не потому, что, действуя решительно, идёшь передо мной, а потому, что я, ступая осторожно и вдумчиво, иду за тобой». Видишь, сколько должно было пройти времени, чтобы я осознал потаённую суть этой мысли! – вновь внезапно нарушив молчание, продолжил он. – Тогда я отнёсся к его словам как к похвале нам обоим и поделился своим вот таким восприятием. Каково же было моё удивление, когда, дослушав меня, он рассмеялся до слёз. Тот смысл, что он вложил в эти слова, он так и не пояснил, лишь пожелав мне как можно скорее правильно разобраться в нём и накрепко усвоить его. Да, он был не по годам мудрый и дальновидный. А ведь мы все – он, ты, я и Бат – ровесники. Ты помнишь об этом?
– Да, Гатун, этого я не забыл, – заслушавшись тем, что так спокойно и обыденно говорил его собеседник, Манс не заметил, как уже, оказывается, сам успокоился.
– Это хорошо. А я всё сделал плохо, не так, как следовало, допустив непоправимую ошибку. У меня осторожность и решительность поменялись местами. Я с опозданием вспомнил то давнее напутствие Асуна и не сумел вовремя уберечь вас от пагубных неожиданностей, – с горечью и глубокой тоской выдохнул Гатун.
– Мы ещё можем успеть отступить, – осторожно предложил Манс.
– Да. Идти вперёд нельзя. Из того тупика, куда я вас завёл, только этот выход и остался. Людей нужно спасти. Вина за случившееся лежит только на мне одном. Жаль погубленных зря душ. Ты, Манс, единственный человек, кому я признался в этом. Вот и донесёшь моё покаяние до самого властителя. Принимай командование армией и немедля уводи её. Я с тысячью гвардейцев встану заслоном. – Гатун устало поднялся, что-то обдумывая, прошёл вокруг очага, остановился возле Манса, внимательно посмотрел на него. – Манс, друг мой, ты всё сможешь сделать как надо. У тебя получится. И знаешь почему? Да потому что ты ещё не имеешь подозрений о том, чего не умеешь делать. Я остаюсь с теми, кто навсегда полёг в этой земле. Мне известно многое из того, чем изобилует жизнь, пришла пора, и я хочу познать, чем же насыщена смерть. Прощай.
С наступлением темноты все войска аланов, стараясь быть как можно тише и незаметнее для врага, покинули лагерь, оставив в нём своего уже бывшего главнокомандующего и тысячу воинов из его личной гвардии. Со стороны их уход не был обнаружен. Костры, поддерживаемые людьми Гатуна, продолжали гореть всю ночь.
Как только посветлел небосвод, Киоку доложили, что стан противника пуст. Новость была неожиданной. Повелев подвергнуть тщательному осмотру оставленный лагерь, все его окрестности и всю прилегающую к нему территорию, при этом приказав особо обратить внимание на южные долины, Киок вскоре убедился, что враг действительно свернул становище и ушёл на запад. Отпускать его от себя и после этого тратить силы на поиски, пребывая в постоянном ожидании нападения, он не желал.
Уже к полудню все передовые сотни хуннов выдвинулись на равнину, прошли сквозь брошенный лагерь и устремились по следу беглецов. Ближе к вечеру на их пути появился небольшой вражеский отряд. Неожиданно выскочив из ближнего перелеска, он преградил им дорогу. Хунны с ходу бросились на него, но он не принял ближнего боя и тут же разлетелся по холмам и лесам, издали метко сражая их стрелами. Немедленно оповестив сянь-вана обо всём случившемся здесь, опасаясь западни и не имея ни малейшего представления об истинном количестве врага, возможно, затаившегося по всей округе, но догадываясь о предназначении этого особого отряда, с наступлением сумерек войска хуннов прекратили попытки его преследования, отступили на небольшое расстояние и остановились. Направив с последними сведениями очередных гонцов к шаньюю, Киок, окружив плотным кольцом свой новый стан, выслал многочисленные дозоры и стал обдумывать дальнейшие действия.
Сумев остановить продвижение противника и выиграв у него драгоценное время продолжительностью в целую ночь, Гатун отдыхал. Освободившись от оков власти, несмотря на всю свою обречённость, он чувствовал явное облегчение. Задача, стоящая теперь перед ним, была ясной, как небо, что прозрачно нависло над его головой. Лёжа на расстеленной кошме, рассматривая звёзды, он мечтал только о том, чтобы продержаться весь следующий день и дать возможность Мансу уйти как можно дальше. Большего ничего он уже сделать не мог. Мысли, одолевавшие его прежде, куда-то исчезли. Душа не давала знать о себе. Его сердце билось безмятежно, тихим размеренным стуком где-то в глубине груди. Спокойствие приятно охватило его тело и разум. Такого состояния он не помнил. Даже голова была необычно пуста, словно всё, что наполняло её совсем недавно, устав находиться в ней, покинуло её. Гатун не узнавал себя, но не сожалел о происходящих изменениях. За долгие годы напряжённого существования он отвык от настоящего отдыха, расслаблявшего его так, как сейчас.
Где-то ухнула птица, и эхо, постепенно затихая, многократно разнесло её голос по округе. Гатун поднялся, оглянулся по сторонам. Его люди спали, расположившись среди деревьев. В небольшом отдалении на открытой местности паслись лошади. Тихо сменились дозоры. Он вновь прилёг, укрылся с головой и почти мгновенно уснул.
Столкновение было ожесточённым. Десятки израненных и убитых остались лежать на земле. Аланы, приняв близкий бой, рассыпались по округе, сражая хуннов из луков, но и сами неся потери от их метко выпущенных стрел.
Гатун с пятью сотнями, спрятав остальных воинов, атаковал крупный передовой отряд врага, вновь появившийся на рассвете, пытаясь показать ему всю свою мощь и дать понять тщетность предпринятого им преследования.
Хонгу оуто-ван, лично возглавивший все четыре с половиной тысячи отборных всадников, отбросив напавшие на него сотни, разделил своих людей на три части и повелел двум из них неотступно идти за противником и уничтожить его, сам же с остальными продолжил движение вперёд. Будучи опытным полководцем, он догадался, что силы противника ограничены, а стало быть, оставлены здесь для сдерживания его войск с одной лишь целью – выиграть время. Вскоре его догадки подтвердились. Пройдя достаточно большое расстояние, он не встретил на своём пути ни одного человека. Оставив в этом месте две сотни воинов, он развернулся, выстроил всех людей в линию по долинам и, медленно продвигаясь, стал прочёсывать местность, заходя противнику со спины, навстречу посланным следом за ним своим отрядам.
Приближался полдень. Гатун почувствовал опасность и отдал приказ сотникам собрать всех воинов к нему в перелесок.
Почти семь сотен очень быстро окружили его.
– Враг вокруг нас. Он понял, что нас мало, и сжимает кольцо. Обратной дороги у нас нет. Мы сумели продержаться почти два дня, и наши братья отошли ещё дальше. Скрываться дольше мы уже не сможем. Слушайте моё последнее веление! Мы будем атаковать их лагерь. Они не ожидают от нас нападения на него. Вот единственная наша дорога, – полководец поднялся в седле и указал прямо на восток. – Только этот путь сейчас свободен. Вперёд!
Войска аланов вылетели на простор и, увлекаемые Гатуном, выстраиваясь на ходу посотенно, устремились в сторону своего бывшего лагеря, где теперь находился стан противника. Сторожевые отряды хуннов, стоявшие в полной готовности на подходах к ставке сянь-вана и значительно превышавшие аланов своей численностью, встретили их плотными сомкнутыми рядами и тут же охватили со всех сторон.
Битва была скоротечной и кровавой. Когда разгорячённые сражением хуннские воины широко расступились, почтительно пропуская своего главнокомандующего, ни одного воина-алана уже не было в живых. Гатун, пронзённый копьём прямо в сердце, лежал в самом центре круга, образованного изрубленными телами. Осторожно ведя скакуна, Киок сянь-ван приблизился к нему, склонился, внимательно всмотрелся в его лицо, задумчиво кивнул и отбыл обратно.
На заре следующего дня всё левое крыло хуннов во главе с Киок сянь-ваном по велению шаньюя Мотуна, приславшего гонцов, двинулось на запад, следуя за уходящими войсками аланов. Ни сам сянь-ван, ни его люди не знали и даже не могли предположить, насколько долго и далеко им придётся продвигаться. Не ведали они и о том, когда доведётся вернуться в эти края.