Как и вчера, перед воротами дервишей я увидела небольшую очередь. В этот раз она состояла не из англичан, а из французов. Меннана нигде не было. Я что, пришла слишком рано? Бросила взгляд на часы, нет, все верно, ровно двенадцать. Я уже собиралась звонить ему, как вдруг из-за турникетов раздался знакомый голос: «Я здесь, мисс Карен, здесь». Наконец я его разглядела и подошла поближе, внутрь меня пустил одетый в официальную одежду сотрудник музея, который сразу же куда-то ушел.

Двор тюрбе вновь был забит посетителями. Пробираясь через любопытствующую толпу, я сказала:

– А вы, похоже, появились здесь сильно заранее.

– Так случилось, – он смущался, будто в чем-то провинился. – Сразу после того, как мы расстались, мне позвонил дядюшка Иззет. Он спросил, могу ли я его подвезти до мавзолея. У него был очень грустный голос, я сразу подумал, что произошло что-то нехорошее. Забрал его из дома и отвез в музей.

– И что же произошло? Кто его расстроил?

– Кто его может расстроить! – зло сказал мой коллега. – Конечно, мерзавец Зия. Он собрался лишить дядюшку Иззета его дома. Этот бей-эфенди собирается взять кредит в банке, а дом отца предоставить в залог.

Видимо, у Зии совсем плохо с деньгами. Это может сыграть нам на руку, когда будем торговаться. Но все же меня больше заботил старичок.

– А как сам Иззет-эфенди относится ко всему происходящему?

– Как ему относиться… Конечно же, он против. Кроме того, выступает не только на словах, но наконец готов совершить то, что давно собирался. Именно из-за этого ему нужно было в музей.

Я не поняла, о чем он:

– Из-за чего?

Меннан расплылся в доброй улыбке, его зеленые глаза просияли:

– Он собирается пожертвовать свой дом музею. Он хочет пожертвовать все свое имущество и недвижимость музею Мевляны! Об этом они говорили с директором музея Саим-беем. Есть некоторые бюрократические препоны, поэтому после вашего разговора мы собираемся съездить к моему адвокату.

Я еще больше зауважала Иззета-эфенди. Легкое ли дело, обойдя собственного сына, пожертвовать всю накопленную за долгую жизнь собственность музею.

– Ладно, но как на это среагируют родственники? – спросила я. – У него нет других детей?

Меннан радостно ответил мне:

– Никак! Кроме Зии, у него никого нет.

Я беззвучно рассмеялась.

– Зия-бей не сильно обрадуется, когда узнает, как с ним обошелся отец.

– Чего ему радоваться, – жестко сказал Меннан, – давно уже заслужил.

Мы наконец-то выскочили из пестрой толпы туристов и зашли в коридор. Мой коллега показал на деревянную дверь справа:

– Нам сюда, мисс Карен, господин директор отвел нам эту комнату.

Внутри перед единственным окном сидел Иззет-эфенди. После рассказов Меннана я предполагала найти его нервным и взвинченным, но он выглядел совершенно спокойным, ничем не отличался от себя вчерашнего. Когда я подошла, он поднялся на ноги и с улыбкой протянул мне руку:

– Здравствуй, дочка.

Рукопожатие Иззета-эфенди было довольно слабым.

– Всякий раз, когда я с тобой вижусь, чувствую запах Пойраза. Благослови тебя Аллах.

– На самом деле мы вам очень обязаны, – сказала я, смотря на него с любовью, – очень рада, что вы согласились встретиться.

Его лицо просияло.

– Ну что ты, разве я могу отказать во встрече дочери Пойраза.

Он указал рукой на скамью напротив:

– Садись, пожалуйста.

Я присела и огляделась – комната была похожа на небольшую библиотеку. На застекленных полках стояли ряды томов в обложках из кожи с золотым тиснением, на стенах висели картинки, изображавшие Мевляну и вращающихся дервишей, откуда-то, непонятно откуда, доносился тихий звук нея.

– До чего здесь хорошо, – проговорила я, – какая маленькая, но симпатичная комната.

– А разве может здесь быть нехорошо? Это келья досточтимого Мевляны, – в карих глазах старца отразилась печаль, – она нуждается в реставрации, а для этого нужны деньги, много денег… Совсем недавно мы разговаривали об этом с директором Саим-беем.

– Надеюсь, нужные деньги найдутся благодаря таким меценатам, как вы, – брякнула я.

Лицо Иззета-эфенди будто пожухло, он обиженно посмотрел на Меннана. Бедняга покраснел, как помидор, и был готов провалиться сквозь землю. Кажется, я совершила большую ошибку.

– Прошу прощения, – ситуация требовала исправления, – это я заставила Меннана все мне рассказать, он ни в чем не виноват.

Обида старика прошла так же быстро, как проходит летний дождь.

– Никто ни в чем не виноват, – в его глазах опять был прежний покой. – Хвалиться своими добрыми делами нехорошо, но раз уж все вышло наружу, то и отпираться не стоит.

Повисло недолгое молчание. Мы плохо начали. Похоже, сейчас он не захочет говорить о сыне. Видимо, стоит забыть о Зие и сразу перейти к разговору о Шамсе.

И вдруг старик заговорил сам, отвечая на не заданный ему вопрос:

– В священном Коране в суре Худ дается прекрасный пример отношений между отцом и сыном. Аллах предупредил пророка Нуха о приближающемся потопе и повелел ему построить ковчег. Те, кто уверовал, должны быть в него приглашены. А тем, кто не уверовал, кто смеялся над проповедями Нуха, вход на гигантский корабль был закрыт. К сожалению, среди них был и сын пророка Нуха. Несмотря на все уговоры отца, он отказывался зайти в ковчег, говорил, что заберется на высокую гору и так спасется от гневных вод. Но не спасся, бурные потоки утянули его за собой. Пророк Нух взмолился Аллаху: «Он был членом моей семьи, почему ты не спас его?» Всевышний ответил: «Нет, Нух, он не был членом твоей семьи, потому что поступил неверно». Этот ответ позволил Нуху понять, как все обстоит на самом деле, и больше он не спрашивал Аллаха о сыне.

Он перевел свои карие глаза на меня:

– Вот так, дочка. Пусть Зия и считается моим сыном, но он не член моей семьи. Пусть Аллах защитит людей от происходящего зла. Я знаю, что вы с ним сотрудничаете, но вот все, что я могу сказать. Уважьте старика, воздержитесь от дальнейших расспросов.

Иззет-эфенди порядком меня устыдил.

– Простите, – сказала я извиняющимся тоном, – мы не будем больше говорить про Зию-бея… Тема, которая меня интересует гораздо больше – дружба между Мевляной и Шамсом.

Он встрепенулся, точно я напомнила ему о чем-то забытом.

– Ты нашла историю о кровоточащем кольце из книги досточтимого Шамседдина? К сожалению, экземпляр из моей библиотеки где-то затерялся.

– Мы нашли, все в порядке…

Мне не хотелось углубляться в эту тему.

– Я прочитала эту историю. Интересно, конечно, но никакой связи с моим кольцом нет.

– Ну и ладно, – он не стал настаивать, – ну-ка, скажи, а почему тебя так заинтересовала связь между двумя великими мужами?

Сейчас следовало отвечать честно:

– На самом деле я пытаюсь понять, что за отношения существовали между пакистанцем Шахом Несимом, о котором я вчера вам рассказывала, и моим отцом. Думаю, Мевляна и Шамс служили для них примером.

Ему понравилась моя искренность:

– Ты права, все мы считаем их образцом. Но что же ты конкретно хочешь узнать?

– Как два мужчины могут быть так близки друг с другом? Что это за дружба, когда два взрослых человека не могут расстаться даже на миг?

Он прикрыл глаза, будто мои слова глубоко на него подействовали, и, легонько покачав головой, заговорил:

– Их связывала любовь. Досточтимый Мевляна так говорил об этом чувстве: «Любовь, лишившая меня всего, что я имел, взамен подарила настоящую свободу». Но те люди, что верят только своим глазам, вряд ли поймут эту фразу.

Он приоткрыл веки и посмотрел на меня запьяневшими глазами.

– Многим людям интересно, что делали Мевляна и Шамс долгие дни в закрытой комнате, куда удалились сразу после своей встречи. Из-за чего, покинув ее, досточтимый Мевляна перестал давать уроки, читать проповеди, а посвятил всего себя разгадке великой тайны? В один из дней их уединения Кира-хатун, жена Мевляны, не смогла сдержать своего любопытства. Понимая, что совершает дурной и недостойный поступок, она все же заглянула через дверную щелку, чтобы узнать, чем же заняты два избранника Аллаха. Они сидели друг напротив друга. Ни звука, ни шороха, ни шепота не исходило от них. Лица были наполнены глубоким покоем, глубокой умиротворенностью, глубоким счастьем. Два духа, скрытые в двух телах, говорили друг с другом без помощи языка, губ, жестов, одними взглядами. Кире-хатун недоступен был такой способ ведения беседы, потому она ничего и не поняла.

Ничего не поняла не только Кира-хатун, но и я.

– Так чем они занимались, – в моем голосе чувствовалось волнение, – что можно делать, сидя вот так вот, не произнося ни слова?

– Они искали… – терпеливо ответил Иззет-эфенди, – сидя в полной тишине, без лишних движений, без вопросов и ответов они искали себя. Но поиск себя, по сути, является поиском Всевышнего. Вот поэтому один оказался влюбленным, а другой возлюбленным. Они знали, что невозможно постичь Господа без любви. Досточтимый Мевляна так говорил об этом: «Сердце и любовь раздевались за занавесом лица / Совсем рядом друг с другом, слившиеся почти до конца / И хоть Джабраил в тот момент себя перед ними яви / Он сгорел бы дотла в пламени их любви». Вот так, дочка, они избрали любовь для постижения Всевышнего.

Эти слова меня порядком запутали. Чтобы как-то разобраться, я спросила:

– Эта любовь… Она же отличается от той, что существует между мужчиной и женщиной?

Он будто расстроился из-за моей глупости, но на его лице не отразилось презрения.

– Я уже говорил вчера, любовь между мужчиной и женщиной ничтожна, ограниченна, преходяща, ее огонь слаб. Она не может воспитать человека, полностью овладеть им, заставить забыть самого себя, – он поднял вверх указательный палец правой руки и вновь прикрыл глаза. – Ты слышишь?

Мелодия, которую играл ней, теперь звучала громче и печальней.

– Вот она – любовь. Как говорил досточтимый Мевляна: «Все мы подобны нею, а Ты музыкант». Великий поэт верил, что к Аллаху ведет много дорог, но для себя он выбрал музыку и радения… Если верить словам Ахмета Эфляки, в один из дней Мевляна сидел и слушал музыку. В это время к нему пришел друг, который сразу же повернулся к тому, кто музицировал перед досточтимым, и жестко сказал: «Прекрати, разве ты не слышишь, что звучит азан?» Но тут заговорил Мевляна и запретил музыканту отрываться от инструмента: «Эта музыка – тоже азан. Обе мелодии обращаются к Аллаху. Одна зовет вознести ему молитву, другая просит человека, чтобы он задумался о могуществе Всевышнего, ощутил его любовь. Не относись к музыке свысока, в ее ритме кроется тайна, если я открою ее, то мир перевернется с ног на голову»… Вот такая история. Тайна, о которой говорил Мевляна, и есть любовь. Музыка же – азан, призывающий человека любить. Поэтому в первых строках «Месневи» досточтимый Мевляна хвалит ней: «Прислушайся к голосу нея – о чем же он плачет, скорбит? / О горестях вечной разлуки, о горечи прошлых обид» [43]. Тростник для нея срезают на берегах озер. Прорезают в тростинке семь дырочек, и инструмент готов. И каким бы мастером ни был музыкант, где бы и в каких условиях он ни играл, ней всегда поет о собственной тоске. Потому что он всегда остается частью того целого, что называется озером. Настоящий покой, настоящее счастье, настоящую радость он может обрести только тогда, когда вновь сольется с целым. С другой стороны, ней по-прежнему несет в себе дух и память берега озера. Так же и Всемогущий Аллах вылепил из глины тело, вырезал в нем семь дырок и своим дыханием оживил Адама. Когда Аллах вдыхал в Адама жизнь через нос, он передал ему и частицу божественного духа. То есть создатель неба и земли, правитель четырех иклимов, семи континентов и девяти небес все время жив в нас. Вот только наша низменная природа заставляет нас совершать ошибки, рождает голод по еде, сну, плотским утехам, а постоянно растущее эго стремится запрятать священную частицу Господа в самый дальний угол души, из-за чего многие люди не понимают даже, какая ценность таится внутри них самих. Тех же, кто заметил ее отблеск и посвятил всего себя ее поискам, мы называем влюбленными. Поиск сам является любовью. То есть прежде всего необходимо искать. Но нельзя искать в одиночку, рядом должен быть учитель, мюршид, иначе говоря, возлюбленный. Потому что никто не может без чужой помощи пройти по мосту страсти, что тоньше волоса и острее ножа. Но как только ищущий сумеет пересечь его в первый раз, ему больше не нужен возлюбленный. Теперь он один сам себе влюбленный и сам себе возлюбленный. Таков же и Аллах.

– То есть Шамс был тем, кто привел Мевляну к Аллаху?

Иззет-эфенди с улыбкой покачал головой:

– Или указал ему путь. У Шамса есть прекрасная история, которая раскрывает отношения между мюридом и мюршидом. Однажды мюрида спросили: «Кто более велик – твой мюршид или Абу Язид Бистами?» Мюрид без малейших раздумий ответил: «Конечно, мой мюршид». – «Кто тогда более велик – твой мюршид или пророк Мухаммед?» Ответ был прежним: «Мой мюршид». «Кто же тогда более велик – твой мюршид или Всемогущий?» И вновь его ответ не изменился: «Мой мюршид». – «Нет ли ереси в твоих словах?» Мюрид был уверен в себе и своих ответах и с гордостью объяснил: «Ереси нет. Потому что мой мюршид рассказал мне о существовании Аллаха, его единстве, о том, какие удивительные качества в нем соединяются, и что ни подобного, ни схожего с ним не существует. Тому же, у кого нет мюршида, наставником служит дьявол».

Этими словами Иззет-эфенди закончил свой рассказ, после оглядел нас и добавил:

– Как следует из этой истории, связь между мюридом и мюршидом глубже самой большой страсти.

Меннан остался под большим впечатлением и с восторгом произнес:

– Вот поэтому Мевляна говорил, что его религия – любовь.

Старик по-дружески погладил его ладонью:

– Кто же может понять безумные речи Меджнуна, кроме Лейлы?

Выходит, Шах Несим был возлюбленным моего отца. Был тем, кто вел отца к Господу. Вот почему этот пакистанец был так важен для него. По той же самой причине Мевляна не отказывался от Шамса. А что же сам Шамс? Без сомнения, Мевляна имел для него то же самое значение. Они оба одновременно были влюбленными и возлюбленными, мюридами и мюршидами. Но Шамс не умел так красиво выражать свои чувства, как делал это Мевляна. Он не говорил так много о любви, не терял от восторга голову. К тому же он просто не был поэтом, в нем не было склонности к поэзии. Он вел себя так, будто выполнял миссию, и думал только о тяжести своего святого долга. Он был тверд на своем пути. Его задачей было сделать из обычного улема по имени Мухаммед Джеляледдин чудесного дервиша, чьи слова будут жить многие века, иначе говоря, найти в глубинах души рожденного в Балхе служителя ислама того, кого мы позже назовем Мевляной Джеляледдином Руми.

– И поэтому его убили? – мой вопрос оказался настолько прямым, что Иззет-эфенди будто бы даже удивился:

– Кого? Досточтимого Шамса?

Я кивнула.

– Все от ограниченности, незнания. Они воспринимали Коран напрямую, в то время как за каждой его буквой, за каждым знаком кроется миллион значений. Шамс-эфенди был мудрым мужем, постигшим такие глубины Святой книги, которые были недоступны этим двоечникам. Глупость не давала им понять ни Коран, ни Шамса, поэтому они стали ему врагами. Объявили его грешником, еретиком. Они даже не пытались понять его ценности. А все потому, что их разумы и сердца застила тьма. Потому что все они были глупцами. А глупцы существуют как среди мусульман, так и среди христиан или иудеев, дочка.

– А Алаэддин Челеби, почему он оказался замешан в убийстве?

Иззет-эфенди криво улыбнулся:

– Помнишь, в начале нашего разговора мы упоминали суру Худ? Так вот, те слова, с которыми Всевышний обратился к Нуху, подходят и для отношений между досточтимым Мевляной и Алаэддином.

Мне очень не хотелось расстраивать старика, но сваливать всю вину только на среднего сына Руми тоже было неправильно.

– Но, Иззет-бей, – я старалась выбирать максимально мягкие выражения, – Алаэддин Челеби был влюблен в Кимью-ханым. Более того, у нее были ответные чувства. Досточтимый Мевляна же, зная о происходящем, все же выдал Кимью за Шамса. А сам бродячий дервиш с радостью согласился жениться на девочке, еще не достигшей совершеннолетия. Вдобавок Ахмет Эфляки пишет в своей книге, что причиной смерти Кимьи-ханым был как раз Шамс. Конечно, мы не знаем этого точно, но новость о смерти любимой могла свести Алаэддина с ума. Разумеется, этого недостаточно, чтобы объяснить убийство человека, но разве мы не можем хотя бы попытаться понять этого юношу?

Иззет-эфенди побледнел и некоторое время молча покусывал нижнюю губу.

– Я слышал похожую историю, – наконец-то заговорил он вновь, и в его словах не было ни отзвука раздражения. – Но я думаю, что это одна из сплетен, что окружали Шамса всю его жизнь. Я не верю, что меняла двух миров мог пойди на поводу у собственной низменной природы. Такое просто невозможно. Да, время от времени он мог быть жесток, но только к тем, кто заслужил такое отношение. Досточтимый Мевляна же не то что вредить, даже думать о зле не был способен.

Мне не очень понравилась категоричность Иззета-эфенди, ведь мы не могли знать, как все было на самом деле.

– Но если все это не слухи, а правда… – начала я.

– Не думаю, – старик твердо меня прервал, – пусть даже все и выглядело так, как ты говоришь, но за всем происходящим есть свой скрытый смысл. Истина кроется с одной стороны двери тайн, мы же находимся с другой и не всегда можем ее постичь.

Как это обычно бывает во всех спорах о религии, как только речь зашла о том, верить или не верить в иную точку зрения, Иззет-эфенди начал рьяно отстаивать ту позицию, что была привита ему еще в детстве. Я не стала продолжать спор, поскольку мы уже оказались в логическом тупике. Но мне было очень интересно узнать, как Мевляна отнесся к своему сыну-убийце.

– Хорошо, а что же Мевляна? Что он сделал, когда узнал, что его средний сын замешан в убийстве Шамса? Отрекся от него?

Иззет-бей посмотрел на меня странно, так, будто я говорила о чем-то невозможном.

– Разве досточтимый Мевляна мог так сделать? В его сердце не могла поселиться злоба. Без сомнений, он простил сына, ведь на его саркофаге он написал следующие строки: «О великий Аллах! Если ты принимаешь к себе только праведников, то кому нам молиться за грешников?» Когда друзья спросили Мевляну, почему он выбрал именно эту надпись, тот ответил: «В мире тайн мне явился дух Шамса. Он попросил меня простить Алаэддина, забыть все его прегрешения». Разве мог Мевляна не откликнуться на просьбу великого шейха?

Иззет-эфенди верил в эту версию, но мне казалось, что в словах Руми крылось больше раскаяние отца, понявшего, что совершил ошибку.