Мы выходили из музея Мевляны примерно в обеденный перерыв. Город в середине дня погрузился в полумрак, небо заволокли плотные темно-синие тучи. Собиравшийся с самого утра дождь, кажется, был готов пролиться. Мне пора было уходить, а у Иззета-эфенди и Меннана еще были дела в музее. Им надо было обсудить с директором несколько вопросов, связанных с правами наследования, а потом Меннан должен был отвезти старика к адвокату.

Я уже вставала со скамейки, когда Иззет-бей меня вежливо остановил:

– Ты снова торопишься уйти без подарка. Видимо, вчерашний тебе не полюбился.

– Нет, вы что, напротив, он замечательный, – я залилась краской, – просто забыла. Нужно время, чтобы привыкнуть к вашим традициям.

Он обиженно посмотрел на меня:

– Это не только наши, но и твои традиции. Ты можешь забыть все, но всегда помни, что ты – дочь Пойраза. Что бы ни говорили, твой отец был хорошим человеком.

Я не собиралась затевать новый спор и предпочла просто молча и вежливо его выслушать.

– Я прочту тебе четверостишие Мевляны в качестве подарка, если ты, конечно, не против.

– Конечно, не против, пожалуйста, читайте!

Мой взгляд упал на сидевшего сбоку Меннана – кажется, он был в совершенном восторге, скрестил руки на груди и занял позу слушателя.

Старик закончил читать и спросил:

– Тебе понравилось?

– Понравилось.

Это была чистая правда.

– Очень красивое стихотворение.

Хоть наши с ним взгляды и расходились довольно сильно, мне очень приятно было разговаривать с Иззетом-эфенди. Если бы не эта встреча с директором музея, я была бы готова сидеть с ним часами напролет. Не знаю, то ли из-за его вежливости, то ли из-за уважения к словам собеседника, то ли из-за покоя, отражавшегося на лице человека, посвятившего свою жизнь служению вере, то ли из-за его яркого молодого взгляда – мне очень нравилось проводить время рядом с ним. Возможно, через него я начала любить отца. Как он видел во мне отражение своего старого друга, так и я разбирала в нем черты отца. Да, та злость, которую я чувствовала к своему родителю, постепенно проходила. Возможно, в ней и была причина всех моих кошмаров, галлюцинаций, странных снов. Связанные с отцом воспоминания, которые я подавляла долгие годы, вышли наружу. Нет, я по-прежнему не простила ему, что он ушел от нас, но теперь я почувствовала, что скучаю и с каждым днем все сильнее. Вот бы было наоборот, вот бы каждый новый день уносил с собой частичку грусти по человеку, которого больше нет с нами…

Я шла по улице, размышляя обо всем этом, когда зазвонил телефон. Скорее всего, это Зия-бей, сын, у которого нет ничего общего с отцом. Я вытащила мобильный из сумки. Нет, звонил не Зия, а мама. Я обрадовалась тому, что услышу ее голос.

– Алло, мамочка.

– Алло, Карен, – ответила она в волнении, – ты в порядке? С ребенком же ничего не случилось?

– Да, мам, я в порядке. С ребенком тоже все хорошо. Почему ты вообще спрашиваешь?

– Ты оставила очень пугающее сообщение на автоответчике… У тебя был очень беспокойный голос. Словно случилось что-то плохое…

Она была, конечно, права, но не рассказывать же ей о том, что произошло ночью на кладбище.

– Тебе просто показалось, – бодро ответила я, – все в порядке. Я тоже переволновалась, когда тебя не оказалось с утра дома. Кто устраивает митинги в такую рань?

– Я не была на митинге. Я ходила на Хайгейтское кладбище.

Я вспомнила, что была там впервые как раз с мамой. Мы пришли отметить столетие со дня смерти Карла Маркса. Маму вряд ли можно было назвать убежденной марксисткой, она просто питала симпатию к левым и прогрессивным идеям, а вот ее подружка тетушка Бетти была верной последовательницей идей Троцкого. Именно она потащила мою маму на церемонию, я же оказалась там совершенно случайно: папа должен был присутствовать на заседании конийского землячества в Лондоне, поэтому маме пришлось взять меня с собой. Так что, когда она заговорила о Хайгейте, мне вспомнилась именно эта история.

– Опять ходила на могилу Карла Маркса?

Мама очень серьезно ответила:

– Нет, я пришла к Мэтту. – Потом иронически добавила: – Но ты права, Карл Маркс тоже там. Мэтт никогда не любил радикалов, Маркс ему тоже не нравился. Но вот, теперь они лежат в одной земле.

Я облажалась.

– Прости…

Мне и правда было стыдно.

– Я думала, что ты не пойдешь на могилу к дяде Мэтту.

– Ты права, я не собиралась, но минувшей ночью он явился мне во сне.

Вот так мама! Но если ее дочь разговаривает ночью с мертвецами, то почему бы и ей не завести такую привычку?

– Да, а что он от тебя хотел?

– Цветы…

– Цветы?

– Я не шучу, он попросил у меня цветы. Уточнил даже вид, число и цвет.

– И какие же цветы ему понадобились?

– Розы. Он попросил у меня семь желтых роз. Чтобы исполнить его просьбу, я так рано и ушла из дома.

Удивительно, похоже, что этим утром мы с мамой одновременно находились на кладбищах. Пока она в Лондоне на столетнем Хайгетском погосте возлагала цветы к могиле своего первого молодого человека, я в Конье с непонятными целями гуляла по тысячелетнему «кладбищу трех».

– Его могила хотя бы в хорошем месте?

Я понятия не имела, что полагается спрашивать в таких случаях…

– Насколько я помню, там шикарный некрополь.

– Какая разница, хорошее место или нет, красиво там или нет. Тем, кто лежит под землей, это все равно…

Мама вновь переменилась: романтическая дама, готовая по первому велению духа своей первой любви прибежать на кладбище с букетом цветов, ушла, а ей на место пришла закоренелая материалистка Сьюзан. В это время я проходила мимо мечети султана Селима, до дверей отеля оставалось от силы десять – пятнадцать метров.

Я не захотела прерывать наш разговор и решила пока посидеть в маленьком парке перед мечетью на красной скамейке, приютившейся в корнях высокого кипариса.

– Мам, а в каком возрасте я перестала ходить во сне?

– Откуда такой вопрос? – она напряглась.

Всякий раз, когда мы говорили про мои детские психологические проблемы, она начинала нервничать.

– Чего ты заговорила про глупости вроде лунатизма?

Ее надо было успокоить.

– Мам, ну какие глупости. Ты же прекрасно знаешь, что в детстве я ходила во сне. Мне просто интересно узнать, до скольки лет это продолжалось.

Мама продолжала волноваться:

– А зачем? Чего это ты вспомнила про свои детские болезни?

– Да ничего особенного. Просто вчера вечером по телевизору показывали фильм, там была девушка-лунатик, вот и вспомнилось. Так в каком возрасте я прекратила так гулять?

– Доченька, ты была в высшей степени нормальным ребенком.

Ну вот ведь заладила, разве я про это спрашиваю? Видимо, она пыталась сменить тему.

– Мамочка, я знаю, что была нормальной. Но все-таки спрашивала я у тебя про другое.

Мои слова только привели ее к очередному приступу тревоги.

– Карен, ты действительно в порядке? Ты от меня ничего не скрываешь?

– Все хорошо, мам, что я могу от тебя скрывать?

– А ребенок?

– И с ребенком все хорошо, ничего страшного. Ты зря волнуешься.

– Ну ладно. Но я хочу, чтобы ты знала, что я не перестаю волноваться с того момента, как ты вообще решила поехать в этот город.

У мамы была отлично развита эмпатия: по малейшему изменению моего голоса она мгновенно понимала, что со мной что-то не в порядке. В таких случаях приходилось прибегать к единственному работающему методу: от всего отпираться.

– Успокойся, мам, поверь, никаких проблем нет. Если бы были, я бы разве промолчала?

– Именно, что промолчала бы, – сказала она уверенно, – это твое любимое занятие – прятать от меня свои проблемы. Твой отец был таким же, эта черта характера досталась тебе от него. У Пой-раза было столько хороших качеств, а ты выбрала самое худшее.

Мне захотелось как-то ее успокоить.

– Я поняла, – решила я пошутить, – ты просто злишься на меня из-за того, что я так на него похожа.

– Совсем не так. Я никогда на него не злюсь, с чего бы мне переносить это на тебя?

Ее голос вновь погрустнел. Повисла короткая тишина.

– Мама, а ты действительно его простила? – прозвучал мой прямой вопрос. – Ты на него больше не сердишься?

Она тут же ответила:

– Я на него не сержусь… Если ты кого-то очень любишь, Карен, действительно любишь, то, что бы он тебе ни сделал, в конце концов ты его простишь. Я простила твоего отца. Плохо только, что Пойраз об этом не знает. Ах, если бы только можно было сказать ему напрямую…

– Может быть, получится, – постаралась я утешить ее, – однажды…

– Ты что, встретилась в Конье с отцом? – прервала она меня. – Отсюда все твои вопросы?

Ее голос будто помолодел. Мне бы очень хотелось дать ей положительный ответ, но, увы, пришлось расстроить.

– Нет, мам, я не встретила отца. Да и не знаю, нужно ли бы мне было с ним видеться…

– Конечно, нужно, Карен, – ее голос смягчился, в нем появилась нежность, – ты в этом не хочешь признаваться даже самой себе, но ты бы хотела с ним встретиться.

Мама была права, мне бы хотелось с ним поговорить или хотя бы увидеть его одним глазком, но почему-то я решила с ней не согласиться.

– Даже если так, не думаю, что отец бы этого хотел. Если бы у него было такое желание, он бы давным-давно нас нашел.

– У него могут быть свои причины, дочка… Причины, которые мы не можем понять.

Вот так всегда. Когда мы говорили о других людях, она была готова растерзать их на куски, но мой отец был исключением, его она всегда защищала. И, по ее мнению, это я испытываю страшную слабость к Найджелу! Понятно, что чувства такого рода нельзя сравнивать друг с другом, но моя слабость к Найджелу выглядела весьма бледно в сравнении с ее одержимостью Пойразом. Меня нервировало, что после того, как он с нами поступил, она по-прежнему была к нему так привязана. А когда отец нас покидал, она и пальцем не пошевелила, чтобы его остановить.

– Брось, мам, что еще за причины, которые мы не можем понять. Вы просто не смогли справиться с собственным браком. Спасибо, что ты была рядом со мной, вот отец, совершенно не задумываясь о моем будущем, просто развернулся и ушел.

– Потому что я без тебя бы не выжила, а про отца, пожалуйста, не говори так дурно. Ты понятия не имеешь, с чем он сталкивался, через что прошел.

И вот она снова защищала отца.

– Раз уж ты так его любишь, то почему позволила уйти? Почему не попыталась его остановить?

Я не хотела, чтобы мои слова звучали как упрек, но так вышло. Впрочем, мама не обиделась.

– Потому что он не мог жить вместе с нами, – сказала она очень спокойно, – избранный им путь никогда не совпадал с нашим.

Мой взгляд упал на ворота мечети султана Селима. Я увидела двух бородатых мужчин, выходящих из мечети наружу, у обоих в руках были длинные четки, которые они синхронно положили в карманы, когда начали надевать оставленные перед входом ботинки. Они спокойно разговаривали друг с другом, отправив свои религиозные обязанности. Господи, как бы мне хотелось стать такой же спокойной, такой же счастливой, как они. Видимо, поэтому я нервно переспросила в трубку:

– Как это не совпадал? Он же не был фанатичным мусульманином, годами жил в твоей стране, годами принимал твою культуру. Он никогда не пытался обратить тебя в свою веру. По крайней мере, был в этом не упорней какого-нибудь местного протестанта.

– Все так.

– Тогда почему ты дала ему уйти? Только не говори мне, что у вас была разная вера, потому что твоя вера, точнее твое безверие, кажется мне куда более близким к религии отца, чем к какому-либо изводу христианства. Разве не так?

Ответ был тем же:

– Все так.

Она соглашалась со мной, и от этого я только больше нервничала, мой голос становился все громче:

– А если так, то почему ты его отпустила? Почему дала человеку с именем Шах Несим увести его за собой? Ты не могла вести себя немного иначе? Ты не могла быть более снисходительной?

– Это бы не помогло, Карен, – в ее голосе чувствовалась глубокая тоска, – что бы я ни сделала, твой отец все равно бы ушел.

– Зачем ему уходить? Я помню его человеком, полным любви, которая проливалась как на меня, так и на тебя. Если бы ты думала тогда, как сейчас, если бы ты вела себя тогда, как сейчас, то все могло закончиться по-другому, отец остался бы с нами.

– Прости меня, Карен, – ее голос дрожал, было видно, что слова ей даются с трудом, – возможно, мне надо было сделать тогда так, как говоришь ты.

Ее слова, ее дрожащий голос привели меня в чувство. Что я делаю? Почему я виню маму в том, что произошло много лет назад? Если в этой ситуации и был главный виновник, то им, без сомнения, был мой отец.

Меня съедало раскаяние, а мама вдруг снова заговорила:

– Но даже если бы я поступила так, как говоришь ты, он все равно бы ушел. Карен, твой отец исправлял ранее совершенную им большую ошибку.

– Какую ошибку?

– Он ошибся, когда много лет назад оставил Конью и своего шейха, чтобы уехать за мной в Англию. По мере того как утихала страсть между нами, он все больше вспоминал о своей прошлой любви. Он скучал по своей обители, своему шейху, своей дервишеской жизни.

Я говорила так мягко и мирно, как только могла:

– Мам, я все-таки с тобой не согласна. Возможно, если бы ты не конфликтовала с отцом, принимала бы его таким как есть, он бы не заскучал ни по обители, ни по шейху, ни по дервишеской жизни.

– Ты ничего не понимаешь, Карен, – сказала она, успокаиваясь, – что бы я ни делала, твой отец все равно бы ушел. Даже если бы ты была уже достаточно взрослой, чтобы помогать мне, даже если бы мы вдвоем создавали ему максимально комфортные условия для жизни в семье, он все равно бы ушел.

Я ничего не понимала:

– Но зачем уходить?! Зачем оставлять людей, которых любишь?

– Потому что твой отец, как и все другие дервиши, верил в великую тайну. Тайну, которая важнее тебя, важнее меня, важнее всего человечества. Постичь это тайну можно, только двигаясь путем любви, но не той любви, что доступна нам с тобой…

И вновь у меня перед глазами возникли лица отца и Шаха Несима, Шамса и Мевляны из снов, Иззета-эфенди. Я вспомнила их уверенность в себе, вежливость в обращении, манеры, в которых ощущалось одновременно безразличие и понимание этого бренного мира, и те слова про великую тайну, что слетали с их губ.

– Ты говоришь о любви к Богу? – старалась понять я. – О божественной любви?

– Нет, дорогая, я говорю о слиянии с божеством. Любовь была не чувством, которое вело твоего отца к Всевышнему, а путем, который вел к растворению себя в Боге.

Внезапно в небе блеснула молния, а следом до меня донесся звук грома. Кажется, наконец-то начинался дождь. Но ни разрезавшие небо на части молнии, ни перспектива промокнуть до нитки меня не сильно волновали, мне вспомнились слова, что Иззет-эфенди говорил с полчаса назад.

«Когда Аллах вдыхал в Адама жизнь через нос, он передал ему и частицу божественного духа. То есть создатель неба и земли, правитель четырех иклимов, семи континентов и девяти небес все время жив в нас. Вот только наша низменная природа заставляет нас совершать ошибки, рождает голод по еде, сну, плотским утехам, а постоянно растущее эго стремится запрятать священную частицу Господа в самый дальний угол души, из-за чего многие люди не понимают даже, какая ценность таится внутри них самих. Тех же, кто заметил ее отблеск и посвятил всего себя ее поискам, мы называем влюбленными. Поиск сам является любовью. То есть прежде всего необходимо искать. Но нельзя искать в одиночку, рядом должен быть учитель, мюршид, иначе говоря, возлюбленный. Потому что никто не может без чужой помощи пройти по мосту страсти, что тоньше волоса и острее ножа. Но как только ищущий сумеет пересечь его в первый раз, ему больше не нужен возлюбленный. Теперь он один сам себе влюбленный и сам себе возлюбленный. Таков же и Аллах».

Вот он, великий секрет, та самая абсолютная истина, которую мне старался объяснить Шамс. Общая цель моего отца, Шаха Несима, Шамса, Мевляны и Иззета-эфенди – стать единым с Богом. Разве это плохо? Мне кажется, что сколько бы ни было задано вопросов и сколько бы ни было получено ответов, истинный смысл значительно шире, глубже, больше.

Мама и не подозревала, о чем я думала в этот момент, поэтому просто продолжала говорить:

– У Бога нет потребности в человеческой любви. Ему не нужен супруг, как, например, мне, или ребенок, как тебе…

Тут мне вспомнилась другая история Иззета-эфенди. Та, про дервиша, который попросил Аллаха лишить жизни либо себя, либо собственного сына. Горькая, безжалостная история… Я в раздражении разогнала ожившие в голове образы и снова обратилась к маме:

– Ты правда веришь в это? Что отец сольется с Аллахом?

Усталым, но очень уверенным в собственной правоте голосом она ответила:

– Конечно, не верю, но я уважаю его убеждения. Ты была права, когда говорила, что его вера для меня ближе, чем все остальные религии мира…

– Тем не менее, – перебила я ее, – ты не думаешь, что слияние человека и бога возможно, что человек может стать богом.

– Ничто не ново под луной, – проговорила она, – правители хеттов верили, что после смерти становятся богами, римские императоры перед смертью учреждали собственный культ, христианство все построено вокруг истории о том, как человек стал богом. Превращение человека в бога – одна из самых древних людских фантазий. И в этом есть доля правды. Хочешь, смотри на это с религиозной точки зрения, хочешь, с научной, но единственное живое существо, способное что-то понимать в устройстве мира – это человек, и только человек может менять окружающую его природу. А не забывай, такие качества обычно приписывают богу. Ты права, я не думаю, что слияние человека с богом, в том смысле, в котором это понимал твой отец, возможно. Но несмотря на возвышенность его и его друзей над миром, их зацикленность на Аллахе и познании его, мне всегда импонировала их смелость и способность находить в Коране новые смыслы, готовность любить и других людей.

– Но полностью ты никогда не принимала их убеждения…

– Да, не принимала. Потому что мне нравится простая жизнь. Мой взгляд на мир, моя мораль просты до безобразия. Моя этика проста: не должно быть неравенства, чрезмерной власти и мнения, что твои убеждения лучше всех остальных. Я верю, что Земля создана для всех, и небо, вода, почва одинаково принадлежат всем без исключения живым существам. А кроме этого, всем людям в равной степени должно быть доступно знание. Я не считаю правильным, когда кто-то прячет свои знания, делает их закрытыми для широкой общественности. А еще мне очень не нравятся те люди, которые преуменьшают ценность чужой жизни.

– Но отец никогда не был таким, – заметила я, – он относился ко всем одинаково вежливо.

– Вежливость его и его друзей не совсем искренна. Это скорее броня, которая их защищает. Ведь они никому не говорят в открытую о своих мыслях. Это их тайна. А тайнами не делятся со всеми подряд…

– Мам, ты не думаешь, что это немного несправедливо, – опять прервала я ее, – если я правильно понимаю, то достижение тайны или абсолютной истины, превращение в совершенного человека или, если тебе так больше нравится, слияние с богом все же вещь недоступная всем и каждому. На этом пути есть свои ступени, уровни и остановки. Не каждый способен сразу же уловить суть. Простой человек, скорее всего, поймет их речи неправильно.

– Все верно, моя дорогая Карен…

Ее реакция меня удивила.

– Более того, у них есть причины, чтобы прятать свои убеждения. Им нужно защищать свою жизнь. Твой отец рассказывал мне про суфия Мансура Халладжа, который страшным образом был казнен в Багдаде примерно тысячу лет назад. Когда Мансур Халладж достиг высшей точки экзальтации, опьянел от божественной любви, он стал кричать «Ана-ль-Хак!», что в переводе с арабского значит «Я Бог!». Правитель из династии Аббасидов, придерживавшейся традиционного ислама, тут же распорядился задержать этого человека. Его бросили в тюрьму и несколько лет спустя казнили перед толпой горожан, отрезав руки и ноги.

– Как жестоко, – пробормотала я, – что это за ужасы…

– История религий полна таких страшных страниц, доча. Иудаизм, христианство, ислам – неважно. Как и история государств, история религий пишется кровью. Так что, как ты поняла, у твоего отца и его друзей, людей, придерживающихся не совсем ортодоксальных религиозных взглядов, есть веские причины, чтобы молчать. Но проблема не в этом. Проблема в том, что они свысока смотрят на наши простые жизни. Они отдают первенство не нашей реальности, а той, другой, что скрыта за завесой. Они говорят, что такие люди, как мы, во всем следующие своей низменной природе, даже не подозревают о существовании завесы и о том, что за мир, полный свободы, покоя и счастья, кроется за ней. Для них важнее мир по другую сторону. Потому что там каждый становится частичкой Бога.

– А ты веришь в существование этого второго мира?

– А есть что-то, что может заставить меня поверить? Есть какие-то доказательства его существования? Нет, и никогда не было. Только глупые легенды о чудесах, эффектные сказки, истории, которые люди пересказывают друг другу. Вот из-за этого я люблю религии. Сами того не понимая, они дают нам ключи к пониманию человечества. Они ставят нас лицом к лицу с нашими страхами, высвечивают наши душевные слабости, испытывают нашу храбрость. Чтобы понять человечество, надо понять созданные им религии.

Было странно слышать такие слова от мамы.

– Надо понять созданные им религии… – повторила я. – То есть ты считаешь, что они нужны?

– Нужны или нет, Карен, но они все же существуют. И до сих пор глубоко влияют на многих людей. Нельзя не обращать внимания на существующие явления, прятать голову в песок, как страус. Но, насколько мне известно, ни одна религия не может доказать существования другого мира, хотя все его обещают. А вот наш мир реален, а в нем реально не только богатство, но и бедность. Реальны умирающие от голода дети, реальны болезни, войны. Как можно просыпаться каждое утро, видеть всю жестокость, злобу и несчастие этого мира, но при этом верить, что с другой стороны завесы спрятан рай? Я не понимаю и не принимаю такой позиции. Да даже существуй он на самом деле, я бы не смирилась! Я люблю добро, я люблю приносить его, сторонюсь зла, стараюсь не пускать его в свою душу. И не из-за того, что надеюсь на награду за свои добрые поступки или боюсь воздаяния за причиненное мной зло. Чтобы быть добрым, человеку не нужен надсмотрщик сверху. Добро и зло живут внутри нас, рождаются на свет вместе с нами, а затем вместе с нами же умирают. Важно только то, какую сторону ты занял при жизни, какая разница, ждет нас дальше рай или ад. И пусть со смертью закончится все, и пусть не существует никакой другой стороны, старайся, трудись ради счастья следующих поколений, пусть ты даже не увидишь их своими глазами.

Прими свою долю, будь благодарен за нее жизни. Мне кажется, что жить одновременно очень просто, очень прекрасно и очень волнительно. Вся суть в смирении.