Как только мы вышли от Зейнеп, я заставила Меннана набрать номер Иззета-эфенди. Но не потому, что думала, что разговор с ним может как-то помочь нашему расследованию, а из-за желания расспросить его побольше о Шамсе и о моем отце. Звонок длился недолго, Иззет-эфенди с радостью согласился встретиться. Через два часа ему надо было заглянуть к директору музея Мевляны, а после этого мы могли с ним поговорить. Мы договорились примерно на двенадцать часов.

Вообще-то сейчас следовало позвонить Саймону, рассказать ему обо всем, что происходит, но отчего-то мне не хотелось этого делать. Мне нужно было побыть одной, спокойно подумать. Хоть страховое расследование и закончилось провалом, меня больше волновал Шамс. В голове накопилось столько связанных с ним вопросов, что я не могла их даже упорядочить, не то что ответить хоть на один из них. Единственное, в чем я была уверена, – в своем желании побыть одной. Я сказала Меннану, что хочу прогуляться по городу.

– Куда вы собираетесь пойти? – спросил он с интересом.

Ему безумно нравилось мне помогать. Но это была моя личная история, он уже и так слишком много знал о моих личных проблемах, к тому же я была уверена, что у него много дел в офисе.

– Не знаю, – сказала я безразлично, – куда-нибудь. Только не обижайтесь, но я хочу побродить одна. Это не связано лично с вами, мне просто нравится гулять по чужим городам в одиночестве.

Меннан меня не совсем понял, но не стал настаивать, ограничился только словами:

– Если хотите, подброшу вас, куда надо.

– Нет, – ответила я решительно, – спасибо, я просто пойду отсюда куда глаза глядят.

– Хорошо. Но если возникнет какая-то проблема, сразу наберите меня.

Меннан сел в машину и уехал, а я какое-то время бродила бесцельно по улицам. Похоже, дело подошло к концу. Я нашла свой паспорт. Больше не было причин откладывать возвращение в Англию. Поговорив с Саймоном, я могла пуститься в путь хоть завтра утром: отсюда в Стамбул, из Стамбула на первом же самолете в Лондон. Но тут я поняла, что на самом деле мне этого не хочется. Я еще не со всем разобралась здесь. В голове зудело мучительное ощущение незавершенности, недоисполненности. Столько лет назад мы расстались с отцом, а теперь я оказалась в его родном городе, столкнулась тут с его верой, с призраками людей, которые были для него ролевыми моделями. Это была неподготовленная встреча. Неожиданное столкновение… Если бы у меня спросили согласия на такое, я бы никогда его не дала, но странно, что сейчас мне не хотелось уезжать, прежде чем наступит настоящий конец.

Звонок телефона выдернул меня из мира размышлений. Я сняла трубку. Найджел. Почему-то я не почувствовала сильного волнения.

– Алло, Карен…

– Алло, Найджел, – голос прозвучал сдавленно.

– Как ты? – мой мужчина был умен, сразу понял, что у меня что-то пошло не так. – Что случилось? У тебя странный голос.

– Нет, со мной все хорошо, просто возникли некоторые проблемы с расследованием.

– Вот так, значит? – из его голоса пропала радость. Кто знает, в каком настроении он вообще набирал мой номер, может быть, снова собирался прочитать какое-нибудь стихотворение Мевляны.

– Не волнуйся, – сказала я, стараясь загладить возможную обиду, – спасибо тебе большое за вчерашний ужин, маме очень понравилось.

– Разве? – спросил он в сомнении. – Мне показалось, наоборот. Вначале она очень веселилась, но когда узнала о беременности, разозлилась.

Я не спросила его, зачем он вообще поднял разговор на эту тему. Не потому, что беременность была какой-то серьезной проблемой, которую следовало бы скрывать, скорее, как верно подметила моя мама, она являлась последним шансом для женщины моего возраста.

– Когда я сказал, что мы собираемся сделать аборт, она вся переменилась, – продолжал Найджел, – думаю, твоя мать хочет внука. Было бы неплохо, если бы ты поговорила с ней на эту тему. Не хочу, чтобы она строила планы на пустом месте.

Он будто меня предупреждал. Или череда странных событий, произошедших в Конье, сделала меня параноиком… Конечно, время и место сейчас сложно было назвать подходящими для разговора, но больше я не могла сдерживаться:

– Найджел, мне надо тебе кое-что сказать.

– И что же?

Нет, мне не показалось. Найджел будто бросал мне вызов. Я очень хорошо знала этот его тон, он всегда использовал его, когда я собиралась заговорить с ним на тему, которая ему не нравилась. Но я все же пошла против его воли.

– Я не уверена, что хочу делать аборт, – мой голос звучал решительно.

Пусть между нами и были тысячи километров, я почувствовала всю тяжесть его разочарования.

– Мы же уже говорили на эту тему, – сказал он после короткого молчания, – я даже договорился о приеме в клинике.

– Прости, Найджел. Ты прав, мы уже говорили, вернее, говорил ты, а я молчала. Я не права, надо было сразу поделиться с тобой своими мыслями. Но я не уверена, что хочу делать аборт.

– То есть ты собираешься рожать? – он повысил голос, будто упрекал меня в чем-то.

– Не знаю… – в моих словах не было ни вызова, ни капитуляции. – Мне надо немного подумать.

– А до сих пор у тебя не было времени подумать? – постепенно он распалялся все больше.

– Нет, не было.

– Это все влияние твоей матери!

Мне не хотелось с ним ссориться.

– Не только мама, все на меня влияет, – прервала его я, – дай мне немного времени, Найджел. Я немножко подумаю, ты немножко подумаешь. Когда я вернусь в Лондон, снова поговорим.

Видимо, мне удалось его успокоить.

– Хорошо, – сказал он, справляясь со злостью, – хорошо, приедешь, снова поговорим.

– А как ты в остальном?

– Все в порядке, сегодня операций нет, – сказал он вяло и сухо, – после обеда пойду играть в теннис. У меня матч с твоим психологом.

– С Оливером?

– Да, в прошлый раз он разбил меня в пух и прах.

– Надеюсь, в этот раз победишь ты.

– Будет сложно, но я постараюсь.

– Удачи.

Хотя мы и продолжали говорить, между нами будто возникла ледяная стена. Таким же холодным вышло и прощание. Он не сказал, что скучает по мне, что ждет моего приезда. Все, что он выдавил из себя, – короткое: «Береги себя». Сердце мое обливалось кровью, но я сдержалась и ограничилась словами: «Ты тоже. Ты тоже береги себя».

Я повесила трубку, и слезы хлынули из моих глаз. Почему все так? Почему наши отношения оказались в тупике? Почему все когда-то должно заканчиваться? Тут я поймала себя на мысли, что смотрю на вещи слишком пессимистично – мы же не говорили о разрыве. У нас просто есть некоторые разногласия. Возможно, вернувшись в Лондон, я смогу переубедить Найджела. Может быть, ему тоже захочется иметь ребенка. Я же так и не рассказала ему все, что надумала раньше. Может быть, выслушав меня, он поймет, почему мне так хочется родить… А если не поймет? Если все равно будет стоять на своем? Я не знаю, не знаю, что делать. Мысли в моей голове перепутались, я перешла на очень быстрый шаг, будто скорость как-то способствовала решению проблем. Я мчалась по улицам города, борясь с порывами сильного ветра… В моем животе медленно рос ребенок, который мог и не родиться. Голова была забита вопросами без ответов. А я продолжала идти вперед. И вскоре потерялась, не смогла понять, где я, заплутала среди одинаковых проспектов с одинаковыми домами. На секунду мной овладела паника, я растерялась. Но тут мой взгляд наткнулся на желтое такси, стоявшее чуть дальше, в нескольких метрах впереди. Я тут же махнула рукой водителю. Он подъехал, я села внутрь. «Куда едем?» – спросил меня таксист, и услышал решительный и твердый ответ: «В мечеть Шамса Тебризи».

Когда такси подъехало к площади перед мечетью и я вышла из машины, мне на лоб упали первые капли дождя. Небо было затянуто темно-синими тучами, день будто превратился в ночь. Чтобы не оказаться застигнутой мощным ливнем, я поспешила к мечети. На входе в нее стоял молодой человек со светлым взглядом и жидкими усами. Он вежливо попросил меня снять обувь и надеть платок. Я жестом дала ему понять, что правила мне знакомы, сняла с шеи широкий фуляровый шарф и накинула его на голову, затем сняла ботинки и поставила их на нижнюю полку в шкафчике слева от дверей мечети. По сравнению с мавзолеем Мевляны, это место выглядело куда скромнее. Возможно, такая простота и подходила Шамсу. Если бы его спросили, то он, возможно, и не захотел бы себе никакого мавзолея. Разве Мевляна не говорил, что не может быть купола красивее небесного свода? Уверена, Шамс думал так же. Кроме служки на входе, здесь не было никого, что резко контрастировало с толпами в мавзолее Руми и внушало мне легкую тоску. Не просто тоску – пустота этой столетней мечети была даже немного пугающей. Я стыдливо осмотрелась и мелкими шажками пошла в сторону саркофага. Слева от меня находился деревянный михраб [42], значит, люди здесь еще и молились. Михраб меня не сильно заинтересовал, поскольку в нескольких метрах впереди располагался невысокий, обнесенный деревянной оградой и покрытый зеленым покрывалом саркофаг, украшенный здоровым тюрбаном. Когда я приблизилась, заметила слева небольшую табличку. На ней было написано следующее: «Между досточтимым Шамсом и досточтимым Мевляной существовала та же дружба, любовь и близость, что и между Пророком и праведным халифом Али».

Значит, даже спустя семь сотен лет людям все еще приходилось оправдывать отношения между Мевляной и Шамсом. С другой стороны, неудивительно, что связь между двумя такими экстраординарными личностями привлекала всеобщее внимание. Они называли свое чувство любовью, но то значение, которое они вкладывали в это слово, невероятно отличалось от привычного нам. Возможно, если я пойму, что именно происходило между Шамсом и Мевляной, то наконец-то смогу ответить на вопрос, что так тянуло моего отца к Шаху Несиму. И, конечно, постичь наконец, что же заставило его бросить нас, не сказав и слова на прощание. Возможно, мне следовало обратиться к Иззету-эфенди, нет, не с вопросом, почему отец ушел с Шахом Несимом, а с просьбой рассказать, из-за чего так тесно оказались переплетены судьбы Шамса и Мевляны. Возможно, там же крылась и разгадка тайны кровоточащего кольца и той тайны, что Шамс называл истиной…

Пока я думала над этим, в мечети зазвучали глухие удары гонга. Я повернулась в сторону, откуда шел звук, и увидела у стены старые деревянные часы. Их маятник тяжело раскачивался слева направо, и эти движения сопровождались громкими настойчивыми ударами, которые будто извещали о том, что пришло очень важное время. Когда гонг умолк, нижняя часть часов разделилась напополам и со страшным скрипом раскрылась, обнажая спрятанный за ней тайный вход… До моих ушей донесся уже знакомый глухой гул. Вновь подул легкий приятный сквознячок, вновь все вокруг оказалось объято сладким запахом герани. И вновь мое тело сотрясала крупная дрожь. Да, где-то рядом вновь был одетый во все черное дервиш. Я даже не обратила внимания на слабый внутренний голос, который призывал меня не ввязываться в новое приключение. Одержимая страшным любопытством, я пошла вслед за ароматом герани. Я зашла в скрытый за часами проход, в лицо мне ударила влажность глубоких подземелий. Я дрожала, но не останавливалась – шла по узкому коридору, освещенному свечами в желтых канделябрах. Через несколько шагов передо мной выросла огромная стеклянная дверь в золоченой деревянной раме. «Как же мне пройти дальше…» – пронеслось у меня в голове, и тут с другой стороны двери появилась тень. Я стала всматриваться, тень приобрела очертания человека, а человеком этим был наш странствующий дервиш.

– Почему ты остановилась? – спросил он так, будто между нами не было препятствия в виде двери. – Почему не идешь дальше?

Я показала ему на стеклянную створку:

– Разве вы не видите стекло? Мне через него не пройти.

– Это не стекло, это зеркало.

– Значит, у него что-то с амальгамой, ведь я могу видеть, что за ним.

– Нет, не можешь, – сказал он, прищурив свои и без того узкие глаза, – потому что за ним только стена. То, что ты видишь, твое собственное отражение.

Я посмотрела на свое тело – он был прав: вновь на мне черные одежды, вновь руки мои постарели, вновь лицо мое стало лицом Шамса. Потом снова взглянула в зеркало и в этот раз не удивилась. В шаге позади меня была тяжелая деревянная дверь с железным кольцом, в нее мне предстояло войти…

Я повернулся, ухватился за кольцо и потянул дверь на себя. За ней скрывалась ведущая вниз лестница. И я сразу же, ни секунды не медля, пошел вниз по ней, будто делал это каждый день на протяжении долгих лет.

Уже на первой ступеньке мне послышался шепот: «Этот иранский дервиш околдовал досточтимого Мевляну… Иначе бы наш почтенный шейх не связался бы с таким оборванцем».

У каждой ступеньки был свой голос – ступая на каждую, я слышал новые слова ненависти.

«Говорят, он предается содомскому греху, испытывает влечение к мужскому телу, этот ваш Шамс Перенде…»

С каждым шагом голоса становились все громче.

«Говорят, вчера на рынке он объявил себя пророком…».

Голоса, носившиеся вокруг словно крылатые невидимые демоны, перешли с шепота на крики.

«Он уподобил себя Аллаху! Слышали, как он призывал всех молиться на него…»

Крики становились все более враждебными.

«Говорят, он служит монголам. Он передаст им карту Коньи, и они тихо войдут в город…»

Враждебность сменилась угрозами.

«Черного дервиша следует убить! С ним надо расправиться как можно скорее!»

Когда я шагнул с последней ступеньки на каменный пол, голоса исчезли. Я был в своей комнате. В той комнате, которую мне отвел Джеляледдин. Но в этот раз она была абсолютно пуста: ни подушек у стен, ни ковров на полу, ни подставки для книг, которую визирь Каратай подарил Руми, ни хрустального графина. В комнате был только саркофаг. Саркофаг, сделанный из прозрачного стекла, будто для того, чтобы все вокруг знали, кто лежит внутри. Там лежала молодая женщина, моя жена, Кимья. Тлен не тронул ее, казалось, она жива и может проснуться, со смехом, румяная и бодрая. Возможно, если я прикоснусь к ней, она откроет глаза, возможно, если я позову ее, она поднимет голову с подушки. Но мои ноги будто были связаны… Куда делась вся моя храбрость? В этот момент послышались удары в дверь и голос: «Шамс-эфенди… Ау, Шамс Тебризи, открой наконец». Меня не удивил этот зов, я не испугался, не засуетился. Значит, пришло время.

Я расправил плечи и двинулся к двери. Перед тем как отодвинуть засов, в последний раз взглянул на безжизненное невинное тело внутри стеклянного саркофага. Если бы не данное Аллаху обещание, я бы тут же отдал свою жизнь за нее. Но пришло время осуществить обещанное, я должен сдержать слово. Моя рука открыла дверь. Внутрь ворвался страшный холод, ледяное пламя облизало мне лицо.

– Прошу, – сказал я семи теням под полной луной, – вот он я. Говорите, что собирались сказать.

Молчание было мне ответом. Тишина зимней ночи будто воздвигла между нами ледяную стену. Мой взгляд упал на того из них, кто стоял впереди всех. Это был мятежный сын Подвижника Алаэддин.

– Алаэддин, – обратился я, читая в его скрытых ночной тьмой глазах вынесенный мне приговор, – Алаэддин, ты ли это?

Тень, которую я считал Алаэддином, выдвинулась на шаг вперед. В его очертаниях я будто увидел самого себя.

– Вспомни, – сказали мне мои губы в этом отражении, – вспомни данное слово.

У меня перед глазами появился залитый светом полной луны сад. В ту святую ночь я молил Аллаха: «О создатель неба и земли, о делающий возможным невозможное… Скажи мне, пожалуйста, имя одного из тех, кого ты любишь больше прочих?»

И тот, кого невозможно постичь, так ответил мне: «Скрытый ото всех, прекрасный и безгрешный, сын султана всех улемов Бахаэддина Веледа Мухаммад Джеляледдин – вот тот, о ком ты спрашиваешь».

Я же продолжил: «О надежда надежд, о святой свет наших жизней, пожалуйста, покажи мне лицо Мухаммеда Джеляледдина».

Тот, кто знает и ведает все, кто умножает наши знания, но лишает их смысла, спросил меня: «Что ты дашь мне в благодарность за это?»

И я, ни секунды не раздумывая, дал ответ: «Свою голову».

И тому, кто знает высшую цену, понравился мой ответ, и он молвил: «В этом весь смысл. В этом любовь. У любви одна цена – жизнь. Любовь, ради которой нельзя пожертвовать жизнью, не любовь. Поэтому я допускаю тебя к Мухаммеду Джеляледдину, сыну Бахаэддина Веледа. Иди и найди его. Иди, найди его, но не забывай, что ты пообещал Нам».

И я не забыл. В каждом моем шаге, в каждом вдохе жило воспоминание о великой цели, на пути к которой мне нужно отдать свою жизнь.

Я улыбнулся той тени, которая одновременно была мной самой и Алаэддином:

– Время пришло?

– Да, время пришло, – ответил мой двойник, – ты готов?

– Я готов, – свой ответ я огласил с открытыми глазами. – Созидать и уничтожать дано только тебе.

Сначала я услышал звук, звук клинка, вынимаемого из ножен, шипение гадюки, выпрыскивающей свой яд, отзвук рвущейся плоти… Я видел: Алаэддин стоял прямо передо мной. Я попробовал улыбнуться – мне не дали, попробовал объяснить все взглядом – не допустили. В тот самый миг свет луны отразился в семи ножах. В тот самый миг семь раз содрогнулся мой стан. В тот самый миг в моем теле расцвело семь огненных цветков. И через них душа моя покинула тело и взлетела к небу. После уже на камень закапала кровь. После уже засверкала на небе полная луна, разнесся по саду запах земли, закачались в пугающей тишине деревья, вздохнули зимние розы, разнесли свежесть нарциссы, переглянулись друг с другом семеро вонзивших в меня ножи людей. Семь гневных сердец, семь одержимых ненавистью рассудков, семь острых ножей. Семеро несчастных, даже не осознававших, что они только что совершили. На камнях была кровь, все живое и неживое в саду отразилось в оставшейся на камне густой капле крови.