Я повесила трубку и, упав в кресло, стала всматриваться в свое отражение в зеркале. «Жизнь слишком жестока к женщинам, Карен», – в ушах по-прежнему звучали слова матери. Она была совершенно права. Как ни странно, но почти все, что она говорила, я прежде уже продумывала сама. Будущее рисовалось мне почти таким же ясным, как небо в погожий солнечный день, вот только Найджел… Я испытывала к нему особую слабость, причины которой были непонятны мне самой. Мне нравилось даже просто быть рядом с ним, обнимать его, вместе медленно гулять по парку, лениво слушать музыку, развалившись в кровати, ходить в кафешки, вместе готовить, заниматься сексом… Мне было хорошо даже думать о нем.

Иногда я пересекалась с его женщинами-коллегами… Кто-то из них был красивее меня, или моложе, или умнее… Но я не чувствовала к ним ревности. Они проводили рядом с Найджелом весь день. Уверена, что кому-то из них он нравился. Но казалось невозможным, чтобы Найджел захотел от меня уйти с кем-то из них. Но однажды я могла бы его покинуть. Почему нет? Природа людей изменчива.

Мы можем влюбиться в кого-то другого неожиданно даже для самих себя. Единственное, что важно, это выдержать удар, когда бросают тебя. А лучшей поддержкой в этом, особенно для женщин, особенно чем старше они становятся, оказывается ребенок. Мама про это не говорила, но, если бы у нее не было меня, она вряд ли бы смогла пережить уход отца. Именно на это она намекала мне в телефонном разговоре. Потому что любимый человек никогда не сможет сделать нас счастливыми в одиночку. Потому что он один не может дать нам все, что нужно. Впрочем, все может быть и совершенно иначе… Для них любовь была в первую очередь явлением духовным. Это, однако, не означало, что их чувства были слабее моих… А чем мог руководствоваться мой отец, когда ушел вслед за Шахом Несимом, не выделив и минуты на прощание с семьей? Мне никогда не понять, что они могли чувствовать, но определенно в их любви присутствовало и воздержание. От пищи, от питья, плотских сношений и даже сна. Они ведь любят божественное создание. Чтобы его постичь, необходимо умерить свои телесные желания, возможно, даже отказаться от своей материальной оболочки. Тот, кто обладает физическим телом, никогда не сможет слиться с духовной сущностью. Тут либо духовная сущность должна обрести тело, либо обладающий телом должен перейти на духовный уровень. Судя по тому, что умением влюбляться обладало только существо, имеющее плоть, вся ответственность падала на него. Я помню, как отец праздновал день смерти Мевляны. Я очень удивилась, как можно праздновать день, когда кто-то умер. «Для нас смерть не означает исчезновения, дочка. Смерть – это миг встречи с возлюбленным», – так ответил мне отец.

Это сложно понять. Да и хочу ли я понимать?.. Наверное, уже хочу. С тех пор как я приехала в Конью, меня охватили неведомые мне прежде чувства. Они не были плохими, несмотря на все мои кошмары, я не боялась – скорее, я испытывала волнение и интерес. Иначе после всего случившегося меня бы уже не было в этом городе. Хотя… у меня нет паспорта. Действительно, что с ним случилось? Вероятно, его спрятал Шамс, чтобы я не сбежала. Он нуждался во мне. Пусть сам о таком и не говорил. Он словно ждал от меня помощи. А что тогда было нужно мне от него? Ну вот, я снова думаю о какой-то ерунде.

Мне стало не по себе, я поднялась на ноги, бросила взгляд на кровать. Конечно, мне следовало хотя бы немного поспать, но я уже чувствовала себя довольно бодро. Вдруг я ощутила приятный запах, а за ним на меня подул легкий ласковый ветерок. Мне захотелось на свежий воздух, и я вышла на балкон. Глубоко вдохнула ночную прохладу. Взгляд скользнул на шадырван, рядом с которым я видела Шамса. Сейчас там никого не было. Маленькая площадка перед мечетью была абсолютно пуста. В это время ветер резко усилился, на меня потянуло настоящим холодом, я даже задрожала. Подняла взгляд к небу: неужели собирается дождь? Но нет, надо мной не было ни облачка, наоборот, с темного неба ярко светили огромные звезды. Я вновь посмотрела на мечеть и заметила тень, что сперва показалась мне уличным псом. Несчастным животным, спрятавшимся возле шадырвана. Внимательно присмотревшись, я поняла, что это не пес, а ребенок. Но что ребенок делал ночью на улице?! Похоже, он заметил, что я его увидела, и вышел из тени. Он подошел туда, где несколько ночей назад стоял Шамс, и попал под падавший от мечети свет. Вот тогда я узнала этот широкий лоб, кудрявые золотые волосы. Мурашки пробежали по моей спине: это был Санни, мой Санни. Но что он делал в Конье? Возможно, мой разум опять играл со мной в игры, но происходящее было так реально, что я не смогла сдержаться и помахала своему воображаемому другу детства: «Санни, что ты там делаешь?» Он словно расслышал мои слова и теперь пытался подать какой-то знак рукой. Вероятно, он звал меня к себе. А я не могла решиться. Следовало ли мне в такой час выходить на улицу? Ведь только вчера на меня напали. Комиссар Зейнеп рассказывала, что сейчас по Конье бродит банда, которая считает своим долгом буквально исполнять все предписания шариата и не пренебрегает даже убийствами. Уйти из отеля – безумие, но вот, ровно через дорогу, стоит Санни и зовет меня за собой. У меня в голове прозвучали слова, которые он произнес в нашу последнюю встречу: «Ты сказала: “Все в порядке, будь здесь, я скоро вернусь”. С тех пор я и жду тебя». Ладно, что бы ни случилось, я не могу бросить своего друга детства. Я подала ему знак ждать и вернулась в комнату. Пока я все же не настолько утратила рассудок, чтобы выбежать на улицу полуголой. Я накинула блузку, натянула джинсы, быстро влезла в ботинки и выскочила в коридор. Бегом спустилась по лестнице вниз.

Любопытный портье спал, положив голову на стол. Я максимально тихо просочилась через дверь отеля…

Он был ровно там же. Рядом с шадырваном, у которого прежде я видела Шамса. Абсолютно один. Желтый свет фонарей придавал ему печальный вид, в ночной темноте он был похож на брошенного родителями ребенка. Мне захотелось тут же обнять его крепкокрепко. Я сделала первый шаг на проезжую часть, как вдруг из-за угла навстречу мне вырулила мусороуборочная машина. Я отпрянула назад, грузовик с грохотом проехал прямо передо мной. Когда я наконец смогла перебежать на другую сторону, Санни уже там не было. Я огляделась вокруг, но он исчез. Куда он мог запропаститься за разделившее нас мгновение? Понадеявшись, что он спрятался за шадырваном, я двинулась туда. Но нет, моего друга детства не было и там. Проверила садик перед мечетью султана Селима, там не было никого – ни Санни, ни случайного прохожего. Я снова подошла к шадырвану. Вокруг была тишина, только ветер гонял мелкий мусор. Это что, привидение? Мне стало смешно от мысли, что я увидела призрак воображаемого друга. Такая история могла случиться только со мной одной! Повезло, что портье не заметил, как я выбежала на улицу, не то принял бы меня за сумасшедшую. Да и до сих пор может принять, если увидит, как я буду возвращаться. И что теперь? Остаться на улице? Заночевать на одной из скамеек перед мечетью? Господи, какая разница, скажу, что бессонница, захотелось прогуляться. Поверит он, не поверит – все равно.

Я уже собиралась уйти, как в ночной тишине зазвучала знакомая считалка. Сперва был слышен только напев, но потом я разобрала и слова:

Голос эхом отражался от каменных стен старой мечети. Я повернулась к источнику звука. А вот и он! Санни стоял слева от меня, метрах в пятидесяти, в темноте у могилки. Почему я раньше не видела это надгробие? Но это неважно, я наконец-то нашла своего друга детства! Я бросилась к нему: «Санни, стой, подожди меня». Но он не стал ждать, а быстро пошел прочь, будто и не звал меня несколько минут назад. Я уже не могла остановиться и поспешила за ним вслед. Он перешел через дорогу и зашагал вдоль низкой стены к голубой двери впереди… Стоп, голубая дверь?! Да, именно она, та самая дверь, которую я видела прошлой ночью и не смогла понять, куда она ведет. Но неопределенность не смущала Санни. Он ненадолго остановился перед дверью, бросил на меня короткий взгляд и тут же шагнул внутрь. Я подумала, что будет неразумно снова соваться в ту же дверь, за которой меня в прошлый раз ждали весьма необычные и пугающие события. Но разве разумно было посреди ночи носиться по улицам города за воображаемым другом детства? Ведь, за исключением прошлой нашей встречи, Санни никогда не обижал меня. А я никогда не бросала его, за исключением того раза, когда оставила годами дожидаться меня на берегу пруда. И сейчас не было причин отворачиваться от него. И я вслед за Санни прошла через голубую дверь.

С первого же шага на меня повеяло прохладой, как и в прошлый раз. Я услышала гул ветра, пролетающего через кроны деревьев. Быстро сделала еще один шаг и оказалась посреди кладбища. Приют умолкнувших – так его называли мевлеви.

Деревья, надгробия, цветы меж ними – в этом краю мертвых все было залито холодным голубым светом. Я задрожала. Что Санни здесь забыл? Оглядевшись по сторонам, я заметила узкую мощеную дорожку, идущую между могилами. Я бесшумно пошла по ней, с надеждой смотря то налево, то направо: вдруг где-то там прячется мой воображаемый друг, – и увидела трех мужчин. Сперва я приняла их за три толстых дерева, выросших почти из одного корня и позже сросшихся друг с другом стволами, но это было не так. Мне стали видны их лица, украшенные свойственной прежним векам простотой… рты, забывшие, что значит разговор… глаза, наполненные покоем… Должно быть, это те трое, о которых рассказывал Меннан. Три юноши из Хорасана, что пришли, чтобы научиться мудрости у Мевляны, и, обнаружив, что тот недавно скончался, приняли решение упокоиться в одной с ним земле. Значит, я попала на «кладбище трех». Историческое кладбище, которое назвали в честь трех молодых людей. Я перевела взгляд на другие могилы и подпрыгнула от испуга. Тени, которые я прежде считала надгробными камнями, оказались на самом деле хозяевами этих могил. Пожилые мужчины, женщины средних лет, сохранившие в себе капли волнения юноши, хранящие отсветы прежнего очарования девушки, покрытые пеленой блеклой радости дети, младенцы, ушедшие в мир иной, не научившись даже улыбаться… Сперва мне стало страшно, я почти забыла о Санни и захотела сбежать. Но на лицах мертвецов был виден такой глубокий покой, что я перестала бояться. Мной овладело странное чувство. Словно, пока я смотрела на них, меня покидала боязнь смерти. Я больше не воспринимала смерть как конец, финал или горе. Смерть была скорее просто частью жизни. Так, розовый куст каждый год проживает один и тот же цикл: появляется бутон, из него раскрывается цветок, который позже увядает, усыхают и осыпаются листья, но вот спустя год все повторяется заново. В этом приюте умолкнувших я почувствовала себя частью древа жизни. Если это не чувство бесконечности, то что? В тот же момент до меня донесся шепот, неясное бормотание. Со мной вместе его услышало все кладбище. Неизвестно откуда, промеж могил подул ветер, развеял холодный голубой свет, вернул на прежнее место темную синеву ночи. Деревья застонали, словно их гнул ураган, по земле пошел шум, могилы одна за другой раскрылись, и их обитатели вернулись на свои места. Шепот испугал их. Я с интересом посмотрела туда, откуда он шел, и увидела Санни. Он был там, в нескольких метрах от меня. Я видела его спину, он сидел в корнях огромного платана, внимательно смотрел на черный надгробный камень, настолько старый, что на нем не разобрать уже было строк эпитафии. Шепот все еще был слышен. Санни, что, разговаривал с надгробием? Я осторожно приблизилась. Чем ближе, тем меньше становился камень, тем больше казалась фигура Санни. Я робко прошептала: «Санни… Санни, что ты здесь делаешь?»

В этот раз он не убежал, спокойно повернулся ко мне. Но это был не Санни – это был Шамс.

– Подходите, не бойтесь, Кимья-ханым, я вас ждал.

Он уже без всякого стеснения называл меня Кимьей.

– Вы беспокоите мертвых, – мне пришлось сделать ему замечание, – среди умолкнувших нельзя говорить.

На его губах появилась таинственная улыбка, он с одобрением сказал:

– Браво, Кимья-ханым. Ты выучила наши обычаи, вот только все поняла неверно. Они сбежали не от моего шепота, а от того страха, который охватил твое сердце. – Он провел рукой в сторону могил: – Они стесняются показаться толпой. Боятся, что испугали тебя своим появлением. Поэтому снова вернулись к тому состоянию, из которого в нашем мире появился Адам.

У него был готов ответ на любой мой вопрос, и я решила не откладывать главный:

– Где Санни?

Он грустно и долго смотрел на меня, после чего обиженно спросил:

– Ты что, еще не поняла? Санни – это я. С самого твоего рождения мы были вместе. Твой отец, я и ты…

Я покрылась мурашками и закричала:

– Нет! Нет, вы не Санни! Такой, как вы, никогда не смог бы стать моим другом! Санни никого бы не убил!

На его лице проявилось страдание человека, несправедливо обвиненного в страшном поступке:

– Откуда ты знаешь, что я кого-то убил?

– Я видела это своими глазами, – бросила я ему в лицо правду, – вы сломали шею несчастной девушке, словно это была сухая ветка.

Он положил правую руку на черное надгробие и произнес:

– Ты считаешь, что твои кошмары реальны, вот только реальность еще страшней. Я не убивал Кимью, ее убили собственные грехи.

Он отпирался, глядя прямо мне в глаза…

– Никогда не слышала о таком, чтобы грех убивал человека, – сказала я зло, – как это может произойти?

Он начал спокойно объяснять:

– Она ходила туда, куда я запрещал ей ходить. Она делала вещи, которые я запрещал ей делать. Она виделась с людьми, с которыми я запрещал ей видеться. Мне оставалось только с упреком смотреть на нее. Я только грустно, горестно и безнадежно смотрел на нее. Но так случилось, что бедная девушка пала наземь, схваченная за шею. Я не желал ей смерти, я не хотел ее терять, я не хотел, чтобы огонь внутри нее гас, но так распорядился Аллах.

Я не могла больше его слушать.

– Не говорите о произошедшем, как о воле Аллаха. Вы своими руками убили девушку. Вами руководил только гнев. А сейчас вы просите меня о помощи.

– Я не прошу тебя о помощи, – резко возразил он, – да и зачем она мне?

– Чтобы очистить совесть.

Он высокомерно посмотрел на меня.

– Если есть что-то, что можно назвать совестью, то это я, весь, целиком, от головы до пят. Для человека, который сам стал совестью, очистить ее невозможно.

– Раз так, то зачем вы дали мне кольцо?

– Ты ничего не понимаешь, – Шамс покачал головой, – ты совсем ничего не понимаешь. И даже не стараешься понять.

– Что же мне надо понять?

Он ответил одним словом:

– Истину.

– Истина, истина, истина – вы твердите одно и то же, – я повысила голос, – давайте уже, расскажите, посмотрим, что это за истина.

Мне уже показалось, что он снова начнет говорить, что все не так просто, но произошла неожиданность.

– Ты помнишь, кто такой Иуда? – спросил он грустно. – Апостол, который указал римлянам на Христа. Древний еврей, который продал Спасителя за тридцать сребреников.

– Помню, конечно. А при чем здесь он?

– Много при чем. Все считают Иуду предателем.

Что он пытался этим сказать?

– А разве не так?

– Если бы Иуда не предал Христа, то как бы он вознесся на небо? Если бы Иисус не был распят на кресте, то есть если бы он своей жизнью не заплатил за грехи всего человечества, то как бы он обрел воскресение? Из всех двенадцати апостолов самая тяжелая ноша досталась Иуде. Все остальные достигли святости, проповедуя свою веру и рискуя при этом своей жизнью. Конечно, они делали правильные вещи, но вся хитрость в том, что ради веры надо уметь творить не только добро, но и зло. Принять на себя хулу, достойную Иблиса. Суметь принять на себя тяжкий груз истины, о котором знаешь только ты. Суметь жить наедине с древней тайной, из-за которой все вокруг считают тебя предателем. И это удалось Иуде. Ради того, чтобы предназначенное свершилось, он бросил к ногам Иисуса не только свое тело, но и душу.

Похоже, мне удалось понять, к чему он вел.

– То есть вы тоже сделали это ради Мевляны?

Шамс посмотрел на меня так безнадежно, словно я была полна чернейшего невежества.

– Как бы мне тебе сказать, – начал он без особой надежды, – ты пытаешься постичь все разумом, у тебя в голове живет образ логики, как королевы этого мира. Ты не поймешь ничего, что я бы тебе ни сказал, за всем ты ищешь какой-то скрытый смысл, а вдобавок во всем винишь меня.

– Но я видела все своими глазами!

– Глазами не всегда можно увидеть правду. Давай я расскажу тебе историю. Возможно, так тебе будет проще понять… Однажды самец ласточки решил признаться своей избраннице в любви на крыше храма царя Соломона. По случайности в этот самый момент сам Соломон находился внутри. Он услышал птичий голосок и стал вслушиваться. Самец так говорил самке: «Я так очарован тобой, что по первому твоему слову готов обрушить этот купол хоть на голову самому Соломону». Царь, услышав такие речи, разозлился и подозвал к себе птаху. Он повелел: «Растолкуй-ка мне те речи, что ты вел прежде». Самец храбро отвечал: «О, Соломон, не спеши меня казнить. Язык влюбленных – это язык безумцев, и только одержимый безумием способен его понять. Все верно, слова, что ты слышал, произнес я. Все верно, я обещал обрушить этот храм на голову царю Соломону. Но я влюблен в эту птичку. А выбравшие путь любви не знают ни морали, ни закона. У них одна дорога – дорога любви. У них один закон – закон любви. У них одна мораль – мораль любви. Они разговаривают только на языке любви, рядом с которым язык науки и разума покажется таким же тусклым, как оставшийся после великого пожара пепел». Вот так ответил самец ласточки Соломону. И Соломон простил его. Потому что зло в любви не есть настоящее зло, а добро не есть настоящее добро. Есть одна истина – только любовь может творить чудеса.

– Хорошо, и что же за чудо вы сотворили, совершив зло, которое не является злом?

Шамс совсем не обратил внимания на мои обвинения. Он поднял голову и посмотрел на огромный зеленый купол мавзолея Мевляны, который высился за невысокой, не больше размера надгробия, стеной.

– Прежде там был розовый сад. Если бы Подвижник не стал Мевляной, то сейчас там не было бы и розового сада. Жадные люди построили бы на его месте один из этих многоэтажных домов. Подвижник же упокоился бы в одной из окружающих нас могил. Но сейчас он продолжает так же влиять на род людской, будто никогда и не умирал. Его стихи согревают сердца, его слова воспитывают людей, его свет, подобно звезде, указывает путь ищущим смысла в окружающей темноте. Про него говорят: «Он не был пророком, но дал писание». Рядом с таким чудом что зло, что несправедливость, что убийство – все теряет свое значение.

Он смотрел на зеленый купол с такой гордостью, с какой творец смотрит на свой шедевр.

– Не теряет, – жестко сказала я, стараясь раздавить его самоуверенность, – несмотря на всю любовь, зло остается злом, а убийство убийством. Вы не можете совершать зло во имя хорошей цели. Убивая других, вы не можете создать новую жизнь.

– А кто говорил про новую жизнь? Мне просто нужно, чтобы происходившее было понятно.

– Но чтобы понять его, нет нужды становиться злым.

– Есть! – сказал он жестко. – Там, где нет зла, неизвестно и добро. Все, что существует, есть и внутри каждого из нас. Джеляледдин так объяснял это: «Иногда ангелы ревнуют к нашей невинности, иногда шайтан бежит, увидев, на какое зло мы способны». Жизнь не загнать в жесткие рамки, греховную природу полностью никогда не уничтожить, с желаниями не совладать, страсть не победить. Никогда нельзя понять до конца, что полезней – добро или зло. Иногда одно проявление зла лучше тысячи добрых дел.

Я отступила на шаг и посмотрела на него, улыбаясь с иронией:

– То есть все зло, которое вы совершили, было совершено ради Мевляны?

Он горестно посмотрел на меня:

– Ну вот, ты снова не поняла. Все зло и все добро я совершал не ради Подвижника, а ради любви.

– А это не одно и то же?

– Совсем нет. На путь любви мы выходим одни, потом находим себе объект чувств и какой-то промежуток дороги преодолеваем с ним, но в самом конце все равно остаемся одни. Начавшееся с нас, нами же и закончится.

– Но Мевляна не думал так, как вы. Он написал столько стихов о своей любви к вам. Вы лишили его всякого рассудка. О чем вы говорили ему, когда после встречи на Мередж-эль-Бахрейн заперлись на несколько недель в одной комнате? Что вы рассказали Джеляледдину, что он забыл о намазах и молитвах, а вместо проповедей стал читать людям стихи?

Ни на секунду не проскользнула на его лице гордость.

– Я ни о чем ему не говорил. Мы сидели и молчали. И хоть я не говорил ничего, он постиг мою тайну. Он увидел в зеркале моего сердца горящий внутри него самого огонь. Не я лишил его рассудка, рассудка лишил его собственный огонь. Все вокруг думали, что он сгорел, подожженный моей искрой, но это не так, он загорелся сам. Я просто разложил угли.

В словах Шамса чувствовалась такая глубокая искренность, что я не могла не проникнуться симпатией к этому человеку. Но тут же у меня перед глазами возникло лицо Кимьи. Гнев смел все симпатию начисто.

– И для этого потребовалось убить Кимью? – резко прервала я его. – Огонь любви, что, лучше всего разгорается, если до этого потушить огонь жизни молодой девочки?

Действительно ли его борода затряслась, действительно ли его глаза увлажнились или все это мне просто показалось, но с его губ соскользнули следующие слова:

– Я убил не Кимью, я убил себя.

Я с удивлением посмотрела на него:

– Вы убили себя?

Он уже собирался дать ответ, как резко перевел взгляд наверх. На нас быстро надвигалась волна яркого света. Будто с небесного свода сорвалась звезда и теперь неслась прямо к земле.

Шамс зажмурил глаза и загадочно прошептал:

– Когда в мире материальном восходит солнце, в мире смыслов оно заходит.

Я тоже посмотрела вверх, и вместо ночного темного неба мне в лицо ударила яркая небесная синь.