Меня разбудил детский плач. Я приоткрыла глаза и поняла, что лежу на кровати в номере. Последнее, что сохранилось в моей памяти – огонек в зеркале. Когда я успела забраться в постель, когда заснула? Ничего не помню. Но сон казался мне очень явственным. В ушах все еще стоял хруст сломавшейся под моими руками тонкой шеи молодой красивой женщины. Под моими ли руками? Нет, это были руки Шамса. Он что, действительно убил Кимью? Если так, то тайна кольца должна быть связана с ее смертью. Именно из-за убийства Шамсу запретили принимать участие в радениях. Ведь радение вроде бы символизирует вознесение в рай или что-то такое. Грех Шамса заточил его в чистилище, и теперь он просит меня о помощи. Вот из-за чего мне досталось кольцо. Почему же была выбрана именно я? Возможно, из-за того, что моим вторым именем было Кимья, или из-за того, что мой отец был таким же дервишем, как Шамс, или из-за чего-то такого, что я вообще не понимала. Но как я могла ему помочь? У меня было очень мало знаний о суфизме, мама понимала гораздо больше… В это время до меня вновь долетел детский плач. По коже побежали мурашки. Неужели кошмар не закончился? Я быстро поднялась, включила везде свет. Да, это мой номер. Но я все еще не была полностью уверена в реальности происходящего, поэтому повернулась к зеркалу. В нем отражался не черноволосый старый дервиш в черных одеждах, а я сама. Только после этого я перевела дух, успокаиваясь. Однако плач не прекращался. Я вышла в середину комнаты и стала вслушиваться, стараясь понять, откуда же он идет. Источник звука находился за боковой стеной. Тут я наконец поняла, что плакал младенец по имени Джеляледдин, с родителями которого я познакомилась вчера в лифте. Они, что, не слышали его плача? Возможно, просто спали как убитые. Я уже собиралась выйти из комнаты и постучать им в дверь, как вдруг зазвонил мобильный телефон. Странно, но, услышав звук звонка, Джеляледдин замолчал. Вот и хорошо, подумала я, и спокойно подняла трубку. Из нее тут же раздался гневный голос моей матушки: «Карен, ты будешь рожать!»

Так-с, значит, она узнала о моей беременности.

– Кого рожать? – попыталась я разыграть дурочку. – Ты о чем, мамочка?

– Еще и врешь без зазрения совести! Если бы Найджел не проговорился, то я бы ничего и не знала. Ты серьезно собиралась сделать аборт, даже не рассказав об этом мне?

Она пыталась кричать, но голос уже был сорван. Я попробовала сменить тему:

– Мама, что у тебя с голосом? Почему он такой хриплый? Ты же не простудилась?

– Не пытайся меня заболтать! – осадила она меня. – Я не простыла, просто сегодня был митинг за мир во всем мире, скандировали речовки. И вообще, хватит про меня, лучше скажи, ты правда собиралась избавиться от ребенка, не сказав ничего родной матери?

Да, похоже, она действительно ходила на демонстрацию, хорошо, что с ней ничего не случилось и она отделалась только сорванным голосом, а вот мне отделаться от серьезного разговора с ней было очень трудно.

– Да разве я могла тебе про это не сказать? – сделала я попытку умилостивить ее. – Мы сами только недавно узнали. За неделю до моего отъезда в Конью.

– Да узнай ты об этом даже за месяц, поступила бы ровно так же! Давай ты в таких важных ситуациях все-таки будешь советоваться со своей старой матушкой? Она же все-таки в таких вопросах что-то понимает.

– Мам, ну не надо, а? Я просто не хотела тебя расстраивать.

– Не хотела расстраивать, вот какая! Что может быть грустнее, чем узнать о беременности собственной дочери от ее хахаля?

Похоже, мама действительно очень сильно разозлилась, прежде она никогда не называла Найджела хахалем.

– Я правда собиралась рассказать тебе все, как только вернусь из Коньи. Мне очень важно знать, что ты об этом думаешь.

Она ни капли не успокоилась:

– Важно ей знать, гляньте-ка. Да ты уже давно решила сделать аборт!

– На самом деле, я еще ничего не решила.

– Правда?

– Правда. Найджел говорит делать, а я пока не уверена.

– Вот и хорошо, – ее голос стал смягчаться. – Тебе уже почти тридцать пять, зайка. Возможно, это твой последний шанс.

– Я понимаю, мам, неужели ты полагаешь, что я об этом не думала?

– Конечно, думала. Ты же вся под влиянием Найджела. Он так сильно отличается от других твоих молодых людей. Мне страшно от того, что он может с тобой сделать. Ладно, скажу прямо – ни в коем случае не делай аборт! Рожай. Этот ребенок принесет тебе счастье.

– Ты так уверенно про это говоришь. Как ты можешь что-то знать, если он еще даже не родился?

– Просто знаю, Карен, и поэтому уверена, – в ее голосе звучала нежность, – мне шестьдесят лет, я пережила множество удивительных событий. Я познакомилась с множеством людей, знаю все о человеческой природе. Я видела женщин, мужчин, транссексуалов, бисексуалов, асексуалов. Я прожила множество жизней, доченька. Я сама становилась чужой жизнью, чтобы потом уйти. Прости за то, что я сейчас скажу, но я была со многими мужчинами, впрочем, из них по-настоящему любила только Мэтта и твоего отца. Мэтт умер, а где твой отец, никто не знает. Вот так день за днем меня и покидают все, кого я любила.

В ее голосе чувствовалась грусть и горечь, мне захотелось как-то ее развеселить, смягчить тяжесть разговора:

– То есть ты думаешь, что Найджел меня тоже покинет?

– Надеюсь, что этого не произойдет, но всегда надо помнить о худшем.

Ее речь была настолько пропитана пессимизмом, что я уже начала переживать:

– Помнить о худшем? Что ты хочешь этим сказать, мам? Ты что-то знаешь?

– Не дури, ничего я не знаю, – она повысила голос, – я просто хочу напомнить тебе, с каким человеком ты встречаешься. Да, Найджел – добрый малый, да, он действительно любит тебя – это я поняла минувшим вечером. Но он не хочет нести ответственности. Его жизнь состоит из развлечений. «Погнали потусим, выпьем, закусим, оторвемся в этой жизни на полную катушку» – вот это про него. Не то чтобы он не прав, каждый хочет так жить. Но не стоит забывать, что каждый зачем-то пришел в этот мир, каждый за что-то ответственен. Мы дышим, пьем воду, едим – нам дано такое право. Но, потребляя, мы должны возмещать.

Она была не права, и я тут же возразила:

– Мама, перестань. Найджел каждый день спасает человеческие жизни. Человечеству от него куда больше пользы, чем от меня или от тебя.

Она не знала, как на это ответить. Некоторое время помолчала, а потом произнесла:

– Ты права, он каждый день спасает жизни людей, но делает это только в силу служебного долга. Не пойми меня неправильно, Найджел не из тех, для кого деньги являются смыслом жизни, но почему, спасая жизни других, он не хочет рождения собственного ребенка? А потому, что не хочет нарушать спокойствия, он боится, что больше не сможет спокойно проводить отпуск, что ему придется жениться на тебе. Найджел привык жить от всех свободно. Вы почти три года вместе, но до сих пор не съехались. Вот представь, что ему исполнится пятьдесят, и он влюбится в тридцатилетнюю коллегу. Что ты тогда будешь делать?

– А что мне делать? Продолжу жить, как жила.

– Я не про то. Тебе тогда будет уже сорок пять лет. И часики уже давно закончат тикать. А вот у него будет еще много времени для того, чтобы зачать ребенка. Жизнь слишком жестока к женщинам, Карен, пойми ты уже это. В тридцати километрах от места, где ты сейчас находишься, есть древнее городище ЧаталХююк. Я там была в свой второй приезд к твоему отцу. Поселение с историей в десять тысяч лет. Возможно, первое из всех мест, где люди стали оседло жить. Так вот, десять тысяч лет назад жители Чатал-Хююка поклонялись богиням. По их представлениям, мирозданием управляли женщины. А что же случилось дальше? Мужчины прибрали узды правления к своим рукам. И, конечно, боги тоже начали менять пол. В Вавилонии был Мардук, у греков – Зевс. Бог Ибрагима, отец Иисуса, Аллах Мухаммеда – все это мужчины. А до них у шумеров была Инанна, в Месопотамии – Иштар, в Египте – Исида, у хеттов – Хебат. Эти богини определяли судьбу человечества, были символами счастья, изобилия, богатства, урожая да и в целом жизни. А за последние десять тысяч лет мужчины отняли их у нас, но не смогли забрать главный наш дар: дарить жизнь. Приводить в этот мир нового человека. Если, конечно, не кончился завод у биологических часов. Только наша нерасторопность позволяет природе отнимать у нас то, что не смогут отнять мужчины. И тогда ты не сможешь родить, даже если сильно этого захочешь. Послушай, милая моя, надеюсь, конечно, что вы с Найджелом будете вместе до самого конца, но есть вещи, о которых забывать не следует. Потому что если мое проклятое предсказание сбудется и вы с Найджелом разойдетесь, то ребенка у тебя не будет никогда…

Она была настолько права, что мне даже абсолютно нечего было ответить на эти слова. Мое молчание ее только воодушевило.

– Мне кажется, что тебе надо прислушаться не к Найджелу, а к собственному сердцу, дочка. Пожалуйста, не делай ничего такого, чего тебе не хотелось бы самой. Подумай обо мне, я старею, один за другим из жизни уходят люди, которых я любила, но я не переживаю, у меня ведь есть ты.

– А у меня есть ты, мамочка.

– Это не одно и то же, дорогая, – она сильно расчувствовалась, – мое время подойдет к концу прежде твоего. Когда-то меня не станет. Да, не станет, это горькая правда, ты останешься одна. Найджел или какой другой мужчина сможет разделить с тобой твое одиночество, но ребенок, ребенок – это другое… Пожалуйста, Карен, рожай…

Я тяжело вздохнула:

– Хорошо, мама, я буду думать.

– Думай, но не предавай своих чувств, чтобы просто обрадовать Найджела.

Я хотела бы улыбнуться, но не получилось:

– Не волнуйся, мам, не буду.

Повисла тишина. Я прервала ее словами:

– Спасибо, мама, мне действительно очень важны твои советы.

– Пусть они немного и жесткие, зато очень жизненные…

Кажется, она начала выходить из грустного состояния.

– Надеюсь, что Найджел все же окажется твоим человеком.

– Я надеюсь, ты ничего ему резкого не сказала?

– А ты сразу о молодом человеке стала переживать, да? Чего же я такого могла Найджелу сказать? Он очень вежливо себя повел, позвал меня на ужин. А я там ему и рассказала обо всех плюсах обладания ребенком. Он, знаешь ли, меня слушал внимательно и не перебивал. Мы с ним даже не пробовали спорить!

– Ага, потому что он не возражал, – прояснила я, хоть меня там и не было, – ты ведь наверняка ему плешь проела.

Без всякого раскаяния она пробормотала:

– Так было надо. Надеюсь, он прислушался к моим словам.

– Мам, ты очень жестокая женщина.

– Котенок, не жестокая, а опытная. И храбрая настолько, что до последнего буду защищать жизнь своего будущего внука.

Когда мама заговорила о храбрости, я вспомнила об отце, который не побоялся покинуть своего шейха, уйти из обители, заменившей ему семью, вслед за любимой женщиной в далекие и неизвестные края, – и резко поменяла тему:

– Мама, я сегодня познакомилась с мужчиной… Он был другом отца, его зовут Иззет-эфенди. Тебя он помнит.

– Иззет? А-а-а, ага, ювелир Иззет, да, я помню его тоже. Лучший друг твоего отца. Изящный мужчина, у него были очень красивые карие глаза, которые смотрели прямо в душу. – Она ненадолго замолчала. – Он что-то говорил про отца? Когда они в последний раз виделись?

В ее голосе звучала неясная надежда.

– Да, он рассказывал про него, но последний раз они виделись в твой второй приезд сюда.

– Странно, они вроде бы были хорошими друзьями…

Надежда в ее голосе пропала так же быстро, как появилась.

– Я думала, твой отец к нему заезжал. Иззет был хорошим человеком… Но, честно сказать, совершенно не хотел, чтобы твой отец уезжал со мной.

– Да, я это почувствовала.

Она усмехнулась:

– Все еще так считает?

– Думаю, да, до сих пор не может понять, как человек мог предпочесть божественной любви любовь земную.

– Предпочесть божественной любви любовь земную… – задумчиво повторила мама. – Но это неправда. Твой отец никогда не предпочитал божественную любовь чему-то другому. Любовь, которую он чувствовал ко мне, всегда была только частью его любви к Аллаху.

У меня в голове зазвучали слова Иззета-эфенди: «Чтобы достичь любви божественной, тебе нужно познать любовь мирскую», но вместо того чтобы повторить их маме, я возразила:

– Но ты же не можешь быть в этом уверена.

– Могу, – ответила она, – потому что твой отец сам мне об этом говорил.

– Он так и говорил, дескать, наша любовь неважна, она просто готовит меня к восхищению Аллахом?

Мама рассмеялась:

– Не так, конечно, но вообще довольно похоже. У твоего отца, кроме Мевляны, был еще один любимый поэт. Тоже из Турции, Юнус Эмре. В одном из его стихотворений есть такая строчка: «Ради любви к Создателю мы любим его создания». Твой отец прочел ее мне и сказал: «Я тоже люблю тебя, чтобы проникнуться бесконечной любовью Аллаха». Теперь ты понимаешь, что ради любви ко мне он никогда не отказывался от своей веры.

– Но все же отказался от шейха и обители…

– Да, потому что тогда он не был достаточно силен, чтобы бороться со своей греховной сутью. Это, конечно, он сам все так описывал. А на самом деле он влюбился в меня, а я в него. Но потом ему стало недостаточно нашей любви. Или же он просто утратил прежний пыл. Его уже не интересовала ни любовь, ни семья, ни жизнь в Лондоне. Он начал искать и, к счастью, нашел себе подходящего товарища – Шаха Несима. Ты это сама видела, почти все время они проводили вместе. Но теперь уже меня не устраивала такая жизнь, и твоему отцу пришлось снова сделать выбор. И выбор его был уже другим, не таким, как в Конье. Он оставил маленькую любовь и вернулся к большой.

– Ушел с Шахом Несимом, – оставалось добавить мне, – то есть снова вернулся к своей прежней конийской жизни.

– Потому что для него Шах Несим был той дверью, что ведет к Господу. Но потом твой отец продвинулся на своем мистическом пути еще дальше и перестал чувствовать необходимость и в Шахе Несиме.

Я запуталась, но откуда у мамы такие глубокие познания по теме?

– Мама, откуда ты все это знаешь?

– Что значит, откуда я все это знаю? Дочка, я целых тринадцать лет жила бок о бок с суфием. Странно, что ты ничего не помнишь, потому что мы с ним постоянно разговаривали и спорили на духовные темы.

– Кто его знает, наверное, позабыла. Но здесь что-то вспоминается, а что-то вижу в снах.

– В снах? – она встревожилась. – Что это за сны?

Мне захотелось рассказать ей про все, что происходило со мной с тех пор, как я приехала в Конью. О кольце, кошмарах, Шамсе, Мевляне, Кимье, Алаэддине. Возможно, это бы меня успокоило. Но расскажи я, мама бы примчалась сюда завтра первым же самолетом. Потому что в детстве я постоянно видела страшные сны и, не просыпаясь, разгуливала по квартире. Если бы я ей сказала, что мне вновь снится всякая чертовщина, матушка бы умерла от волнения. Нет, стоит держать язык за зубами и до самого окончания моего расследования не рассказывать ничего ни маме, ни Найджелу.

– Ничего особенного. Дервиши, сема, обители… Всякое такое.

– Это, скорее всего, просто культурный шок, – подуспокоилась она, – не беспокойся об этом. И держись подальше от Иззетаэфенди. Он хороший человек, но может голову тебе порядком запудрить. Итак, через три дня ты уже будешь дома, да?

– Тебе Найджел сказал?

– Ну да. Когда родная дочь молчит как рыба, приходится все узнавать у ее молодых людей. Шучу-шучу. Я очень рада, что ты возвращаешься. Очень по тебе соскучилась. Так, как приедешь, сразу давай ко мне. Без всяких там «заеду к Найджелу». Пусть сам к нам приезжает, вместе пообедаем. Я вам приготовлю твою любимую японскую еду.

– Мисо-суп?

– А какой же японский стол без мисо-супа? А еще онигири и домбури…

– А домбури – это что? То, что у меня тогда не получилось? С говядиной, яйцами и курой?

– Именно оно, ласточка моя. А запьем мы все саке.

– Замечательно! Но пообещай, что ты не будешь при Найджеле говорить о ребенке. Я сама с ним все улажу.

Ей мои слова не понравились, но, зная мое упрямство, она не стала возражать:

– Как хочешь, дочка. Но ты знаешь, если что, я всегда рядом.