После разговора с Найджелом я раскрыла книгу Шамса, чтобы найти историю про кольцо. В книге было пять сотен страниц, но мне повезло, нужный отрывок нашелся уже на сорок четвертой.

Однажды шейх сказал дервишу: «Халиф запретил тебе радения». От этого запрета на сердце дервиша вылез узелок. Дервиш заболел, не мог встать с кровати. К нему пришел знаменитый лекарь. Лекарь пощупал пульс, спросил симптомы, но происходившее с дервишем не было похоже ни на одну известную ему болезнь. Лекарь попробовал лечить его разными способами, но ничего не помогало.

В один из дней дервиш умер, но лекарь никак не мог успокоиться, ему было очень важно узнать, что за болезнь свела его пациента в мир иной. Лекарь пришел на кладбище, разрыл могилу и отнес тело к себе в лечебницу. Там он достал инструменты и вскрыл трупу грудную клетку. Вытащил из нее сердце и заметил на нем узелок. Узелок был твердым, похожим на камень агат. Лекарь срезал его и оставил себе, после чего хранил в тайне долгие годы.

Но однажды и он познал чашу бедности, ему пришлось продать этот камушек. Так тот отправился по рукам, пока однажды не оказался у халифа. Халиф восхитился камнем и повелел вставить его в кольцо.

Как-то раз, наблюдая за радениями дервишей, халиф заметил, что его одежды залиты кровью. Он внимательно осмотрел себя, но на его теле не было ран. Тогда он поднес руку к лицу и увидел, как с кольца капает кровь.

Эта коротенькая история привела меня в полнейшее замешательство.

– То есть как… – пробормотала я себе под нос, – камень на моем кольце – это кусок чьего-то сердца?

Я отложила книгу в сторону, поднялась и пошла за сумкой. Мне хотелось достать из нее кольцо, но было страшновато. В конце концов с робостью удалось справиться, и я вытащила пластиковый мешочек, раскрыла его и стала внимательно разглядывать камень. По тому совершенно не было похоже, что он сделан из чьего-то сердца. Если бы не те два раза, что из него сочилась кровь, я бы даже не думала о подобном, но увы… Интересно, чье сердце взрастило его? Шамса, конечно, чье же еще. Но почему именно Шамс? Кто мог запретить ему совершать радение? Почему на сердце его появился узелок? Он же был возлюбленным рабом Аллаха. Одним из тех, кто достиг величайших тайн. Меня интересовал и другой вопрос: зачем Шамс дал это кольцо мне? Словно в ответ на мои мысли в дверь два раза постучали. Я вздрогнула. Кто бы это мог быть?

– Обслуживание номеров, – донеслось из коридора, – я принес ваш ужин.

Господи, что у меня с головой? Как я забыла, что заказывала себе еду? Я поднялась и открыла дверь. Не позволив официанту зайти внутрь, сразу на пороге расписалась на чеке и забрала поднос. Там было ровно то, о чем я просила: салатик, йогурт, хлебцы и свежевыжатый апельсиновый сок. Вот только я уже не хотела есть, меня занимал исключительно Шамс. Что за помощь ему нужна была от меня? Зачем ему она? Да и как я вообще могла ему помочь? Стоп. Что за ерунда?! Неужели я начала верить содержанию своих кошмаров? Неужели направление моей жизни теперь задают не логические размышления, а иррациональные сны? Какой-то бродяга дал мне кольцо, и на этом все. Уже потом болтун Меннан не смог удержать язык за зубами и рассказал все Иззет-эфенди. Вот так простое совпадение обрело загадочный скрытый смысл… Но зачем я ввязалась с ними в разговоры об этих глупостях? Да что там разговоры! Я даже купила книжку, которую они мне насоветовали. Следовало забыть о мистической чепухе: ни кольцо не кровоточило, ни Шамс не просил меня о помощи – это все галлюцинации, не более. Я снова спрятала кольцо в сумку, а книгу со стола убрала в один из ящиков комода. Вот и все. Хватит думать о всякой ерунде, надо заниматься делом о поджоге отеля «Рубин»… Да, так намного лучше. Я успокоилась, подвинула к себе тарелки с едой и, хоть аппетит у меня так и не появился, стала запихивать в себя ужин.

Теперь надо было написать Саймону, рассказать ему о последних событиях и узнать, что делать с паспортом. Я открыла ноутбук, но поняла, что сил на письмо у меня сейчас нет. После еды на меня напала лень, из-за которой дневная усталость ощущалась острей. Можно же поступить проще – набрать его по телефону. Так я и сделала, но абонент был недоступен. Удивительно, что случилось? Саймон был редким трудоголиком, до него обычно можно было дозвониться двадцать четыре часа все семь дней в неделю. Но что поделать, поговорим завтра…

Я пошла в ванную, умылась, почистила зубы. Теперь можно было отдаваться во власть сна. Свет в комнате я выключила, но, пока шла к кровати, мое внимание привлек огонек, светивший прямо из зеркала. Такой желтый огонек, не особенно яркий, но какой-то настойчивый. Откуда он? Я забыла выключить какую-то лампочку? Огляделась – нет, никаких источников света. Зеркало в самом углу, уличный фонарь в нем отсвечивать никак не мог. Я стала вглядываться в свое темное отражение… И в этот момент обнаружила, что стою в саду, перед окном комнаты, за которым дрожит робкий огонек свечи. Это был тот самый сад… Вновь я оказалась рядом с двухэтажным домом из саманного кирпича, вновь перед ним был маленький, вымощенный изразцами бассейн, вновь шумел ветер в кронах высоких тополей, вновь ярко сияла луна. Я услышала, как кто-то тяжело дышит, повернулась на звук. Мне не показалось, где-то рядом явно стучало сердце, одержимое радостью и страхом. Я будто вновь переживала виденный прежде сон… Но нет, теперь все было по-другому.

…Меня трясло из-за охватившей мой разум злобы. Я в гневе искал кого-то. Они должны быть где-то здесь! Я слышал их сбитое дыхание, отзвуки ласкового шепота. Они должны быть недалеко… Я вгляделся в стоявшее позади ореховое дерево. Его ветки были такими толстыми и раскидистыми, а листья такими широкими, что под ним образовывалась густая тень, которую не мог прорезать ни лунный свет, ни мой взгляд. Но сознание подсказывало мне, что те, кого я ищу, прячутся под ним, в этой густой темноте. Я чувствовал себя обиженным ребенком, сердце мое страдало, а душа была охвачена унынием. Забыв все, что знал, что считал святым, я позволил гневу полностью овладеть собой.

Я напряг глаза, но напрасно: в этой темной глубине ничего не разобрать. Ноги понесли меня к ореховому дереву. И когда мне в ноздри ударил прохладный влажный запах, я увидел их. Они слились друг с другом. Теперь на двоих у них был один разум, одно сердце, одно тело. Я остановился. Стыд помешал мне пойти дальше. Какое-то время я разглядывал эту картину, скорее, впрочем, видимый в ночной тьме силуэт. Они так крепко сплелись, что не замечали ни меня, ни лунной ночи, ни раскидистого орехового дерева над ними. И в этом тайном единении, секретном соитии, в этой запретной любви тоже была своя странная прелесть, ласкавшая взгляд наблюдателя. Ревность, огорчение, чувство обманутости будто покинули меня, ушли прочь, я любовался видом двух слившихся воедино молодых тел. «Оставь их, – прозвучало в моей голове, – притворись, что ты ничего не видел. Считай, что этого и не было. Они еще молоды, из-за красоты своих тел они утратили разум, огонь сердец опьянил их до потери чувств. Оставь их. Оставь, им еще воздастся за грехи. Почувствуй сам раскаяние за свое охваченное жаждой мести сердце. Забудь, пусть совесть сама разорвет на части их проклятую любовь».

Мой гнев начал притупляться, ненависть – затухать, разочарование уравновесилось смирением. Я почти собрался уйти, когда луна, проклятый глаз небес, не дала совершить мне приличествующего моему положению поступка. Холодный свет – он будто шел из зрачка одноглазого дьявола – рассеял густую темноту под деревом и ярко осветил двух влюбленных. Своим прикосновением лунный свет превратил два одержимых похотью, медленно двигающихся тела в гигантскую серебристую змею. Я замер на мгновение, внимательно следя за тем, как извивается это похотливое холодное животное. А дальше взорвался гневом, подобно вулкану, моя ревность забушевала, будто бурное море, мое смирение пропало, а злость сменилась чистой ненавистью. В этот момент женское тело под деревом замерло, как испуганный зверь, стало вслушиваться в тишину ночи – она, верно, услышала мое гневное дыхание. Серебристая змея распалась на два тела.

– Тут кто-то есть, – она начала застегивать пуговицы, – в темноте кто-то есть…

Молодой человек, ни капли не стесняясь, храбро поднялся. Он выглядел как дикий зверь, готовый под светом луны дать бой целому миру. Мне захотелось немедленно на него наброситься, свершить месть прямо на месте преступления. Но вдруг кто-то из дома услышит? Я отказался от этой идеи, отошел подальше в темноту, куда старательно вглядывался молодой человек, надо сказать, без толку – он же стоял в круге света.

– Нет, – сказал он своей любовнице, заключая ее в объятия, – не бойся, тут никого нет.

– Есть… Я уверена, здесь кто-то есть… – она продолжала застегивать пуговицы.

– Ты уходишь? – спросил молодой человек. – Ты просто так оставляешь меня и уходишь?

Девушке было очень страшно.

– Мне надо идти, – сказала она, задыхаясь в волнении, – если он придет и не увидит меня, разразится буря.

Молодой человек уже понял, что его любовница неминуемо уйдет, но не смог удержаться от вопроса:

– А когда мы встретимся снова?

Девушка, спешно собравшись, поднялась на ноги и сказала, тяжело дыша:

– Не знаю. Мне надо срочно идти домой.

После этих ее слов я отвернулся. Чтобы оказаться дома раньше ее, пошел быстро в комнату, перед окном которой стоял недавно.

В комнате горел красный свет. Свет, исходивший от свечи, свет, игравший на сложенных из саманного кирпича стенах… Гнев внутри меня нарастал, подобно темной грозовой туче, и скоро заполнил все пространство вокруг. Я оказался посреди образованной гневом тьмы, я ждал. Ждать пришлось недолго. Внутрь зашла девушка, еще этим утром застегивавшая свое платье у меня под боком, то самое платье, которое этой ночью с нее снимал другой. Сперва она меня не заметила, перевела дыхание, успокоила бившееся в груди сердце. Потом прошла к зеркалу, стоявшему в глубине комнаты, стала прятать под косынку волнистые, крашенные хной волосы, растрепавшиеся, словно мятежный флаг запретной любви.

– Где ты была?

Мой голос отдался во всех углах комнаты.

– Где ты была?

Она повернулась, посмотрела в темноту, в которой скрывался я. Она еще не видела моего лица, но сразу поняла мое состояние. Она метнулась к двери, но я помешал, бросилась к окну – я остановил. Она затрепетала, как тонкая ветка, в моих руках.

– Разве я не запрещал тебе с ним видеться?

Она распечатала свои покрасневшие от поцелуев губы:

– Я ни с кем не виделась. Я была в уборной.

– Ты поклянешься, – я потащил ее к стоявшему на подставке перед окном Корану, – ты поклянешься на священном Коране.

Она испугалась, дернулась, снова повернулась ко мне:

– Оставь! Оставь меня!

Она почти кричала, так можно было перебудить весь дом. Я пытался рукой закрыть ей рот. Она вырывалась.

– Спасите! Спасите! Он меня убьет!

У меня не получалось зажать ей рот, и я схватил ее за горло и зашептал:

– Умолкни! Умолкни, не кричи!

Она не слушала меня, хотела спастись из моих рук, хотела позвать сюда людей. Этого я позволить ей не мог, выволок ее на середину комнаты, бросил на подушку и еще сильнее сжал горло.

– Замолчи, ради Аллаха, замолчи!

Она не слушала, старалась вывернуться из-под меня. Одержимый гневом, я душил ее все сильней. Вдруг послышался хруст, такой же бывает, когда с розового куста срывают цветок. Так же разносится по осеннему саду эхо прикосновений ветра к сухим кустам. С таким же звуком падают на землю первые капли дождя. А дальше тишина, никакого движения, а дальше – отразившееся в замерших глазах газели мое в слезах лицо, лицо одетого в черное, чернобородого, черноглазого, черносердечного, темного дервиша. А дальше – открывается дверь. За дверью – силуэт молодого человека. Свет свечи освещает его безумное лицо. Становятся слышны его безумные слова: «Ты убил ее… Ты ее убил! Ты убил ту, которая носила под сердцем твоего ребенка!»

А дальше мой взгляд наконец упал на тонкое неподвижное тело девушки, будто впавшей в глубокий сон. А дальше в комнате раздался плач ребенка. Настойчивый плач ребенка, отразившийся от высокого потолка, каменного пола, стен из саманного кирпича, ударившийся о деревянную дверь и проникший в мой внутренний ад. Это был храбрый, как жизнь, древний, как надежда, священный, как нужда, голос ребенка, не знающего тишины, не умеющего прощать, просящего грудь матери, что ушла из этого мира навсегда.