Вечерний полумрак тихо опустился на город. По освещенным яркими фонарями улицам медленно ехал черный «мерседес» Меннана. Теперь я сидела рядом с ним на переднем сиденье, как друг, а не пряталась сзади. Слева и справа от нас мимо светящихся витрин магазинов спешили домой толпы людей с пакетами и сумками, с улыбками на лицах от осознания того, что рабочий день кончился и оставил от себя только повисшую на плечах усталость.

Я устала не меньше их, очень хотелось спать. Из-за вечернего полумрака мои веки потяжелели, глаза открывались с трудом. Не думаю, что Меннану было легче моего. Покинув участок, мы еще некоторое время поговорили об удивившем нас поведении комиссара Зейнеп. Мой коллега, по своему всегдашнему обыкновению, даже принялся за нее извиняться. Но в этом не было необходимости. Хоть в пылу спора я и стояла на другой точке зрения, сейчас стоило открыто это признать – Зейнеп была права. Полицейским никогда не нравится, если кто-то вмешивается в их расследование. В особенности, когда в расследование вмешивается кто-то причастный к самому преступлению, вроде меня. И Зейнеп еще вела себя корректно, полиция Лондона обошлась со мной значительно хуже во время моей работы над кейсом, связанным с эскизами Пикассо в галерее Тейт. Ее поведение меня почти и не задело, слишком уж мне нравилась эта девушка.

Перед тем как поехать в отель, мы с Меннаном заехали к одному его знакомому букинисту, чтобы купить «Сочинения» Шамседдина Тебризи. У того этой книги не было, но он сразу же позвонил своему коллеге, который через десять минут пришел с искомым томиком. Я сразу же его открыла и заглянула в оглавление. К сожалению, прямо в нем ничего связанного с кровоточащим кольцом не было. А значит, мне предстояло просмотреть всю книгу, а этим я уже собиралась заняться вечером в отеле. Кольцо волновало мое воображение. Но опустившаяся на город темнота навевала на меня сон, я была уже не в состоянии думать ни о чем. И даже понимая, что заснуть прямо в машине Меннана будет очень стыдно, я не могла справиться с тяжестью в глазах, из-за которой поднимать веки становилось все труднее.

Из состояния полузабытья меня вывела вибрация и звук телефона. Мне пришла СМС. Пусть это и был, скорее всего, обычный спам, но он все же мог помочь мне сосредоточиться и выйти из сонного состояния. Я достала телефон из сумки. Эсэмэска была от Найджела. Да, мы ведь сегодня с ним так и не созвонились. Более того, с моего приезда в Конью звонки шли только от него ко мне. Вероятно, отправляя эсэмэс, он пытался подать мне знак. Я улыбнулась следившему за мной краем глаза Меннану, после чего нажала на кнопку, чтобы открыть сообщение.

Уже от первых строчек у меня пошли мурашки по коже: «Пришел сюда и стал мне Шамсом». Я бы не удивилась, если бы услышала что-то такое от жителя Коньи, который с молоком матери впитал в себя истории о Мевляне и его сердечном друге, но обнаружить имя бродячего дервиша в сообщении, которое лондонский афро-англичанин пишет своей возлюбленной, было в высшей степени странно.

Меннан заметил, как я изменилась в лице, и с беспокойством спросил:

– Что такое, мисс Карен? Плохие новости?

Вот с кем не стоило обсуждать Шамса, так это с Меннаном.

– Нет, – ответила я, постаравшись скрыть свое напряжение. – Ничего страшного, просто эсэмэс от знакомого из Лондона.

Я снова вернулась к тексту сообщения:

На этом, собственно, стихотворение заканчивалось, и начинались слова Найджела: «Вот так Руми обращается к своему возлюбленному Шамсу[41]. А когда же ты придешь ко мне, лапушка Карен?»

Сообщение целиком меня разбудило. Глаза больше не закрывались под тяжестью век, а в голове не осталось и следа от сонной одури. А наш хирург решил разыграть роль романтичного влюбленного! Вот что значит на время уехать!

Я нажала на кнопку и вернулась к началу сообщения. Мое внимание привлекли слова «стал мне солнцем». Почему Мевляна называл дервиша солнцем? Это просто было значение имени или какая-то поэтическая метафора? Меннан, конечно, знал ответ на этот вопрос, но я не была уверена, что стоит к нему с этим обращаться. Пока я думала над сообщением, машина повернула за угол и выехала на более широкую, но и более тихую улицу. Слева от нас тянулась стена. Чуть дальше в ней была калитка, через которую я смогла разглядеть надгробия с навершиями в виде чалмы. Да это же здоровенное кладбище! Меннан понял мой интерес и прокомментировал:

– Это «кладбище трех». Очень, очень старое, мисс Карен.

– А почему так называется?

– О, это интересная история. Примерно семьсот лет назад в Конью пришли три юноши из Хорасана, очарованные мудростью Мевляны. Но когда они оказались здесь, досточтимый уже отправился в мир иной. Невозможность встречи с Учителем распалила огонь внутри них. «Раз уж мы не смогли увидеть его своими глазами, то хотя бы хотим быть погребены в той же земле, что и он», – сказав это, они пожелали умереть в Конье. Аллах даровал им свою милость, и трое сразу скончались. Их захоронили на этом кладбище. Вот поэтому его и называют «кладбищем трех».

Я повернула голову, и глаза мне ослепил свет от ярко освещенных зданий:

– Где это мы?

– А вы не узнаете? – спросил он, улыбаясь. – Это же мавзолей досточтимого Мевляны. Я просто повез вас другой дорогой. Не волнуйтесь, отель уже близко.

Ага, значит, мы уже почти приехали, не следовало больше медлить с вопросом.

– Меннан-бей, а что означает «Шамс»? Это ведь не турецкое слово?

– Вы правы, – сказал он, не отрывая взгляда от дороги, – слово «шамс» арабское, значит «солнце».

Солнце… Я вспомнила про Санни, моего воображаемого друга детства. Его желтые, как солнце, волосы, голубые, как небо, глаза… Скучавшая по солнечному свету в вечно мрачном и пасмурном Лондоне девочка назвала когда-то своего выдуманного друга солнышком – Санни…

– Есть очень интересная история про Шамса и досточтимого Мевляну, – продолжал говорить Меннан, не подозревавший о том, что творится в моей душе. – Однажды Аллах велел Мевляне прийти к нему на небеса. И вот он стал подниматься к высшему трону, перемещаясь с первой из небесных сфер на последнюю. На четвертой он обнаружил, что вокруг темно. Досточтимый Мевляна сразу же спросил: «Что случилось? Почему вокруг такая темнота?» Ангелы, населявшие это пространство, заплакали: «Потому что мы потеряли наше солнце, Веничка». – «Как такое могло произойти? – не понял Мевляна. – Как вы могли потерять солнце?» – «Ах, не спрашивай, возлюбленный Аллаха, – грустно отвечали ангелы. – Нашим солнцем был Шамс Тебризи. Его свет освещал это небо. Но он сказал, что земля полна холодных сердец, что ему надо их согреть, и ушел от нас. Поэтому здесь так темно». Мевляна просиял и сказал им: «Не волнуйтесь, невинные божьи создания, свет внутри Шамса так силен, так ярок и горяч, что его хватит и на то, чтобы разжечь сердца на земле, и на то, чтобы осветить вашу часть небесного свода…»

Меннан обожал истории такого рода. Ему нравилось и рассказывать самому, и слушать их от других. Если речь шла о чем-то мистическом, то мой коллега был тут как тут… Но мы наконец добрались до отеля.

– Вот таким вот великим мужем был Шамс, – сказал мой коллега, нажав на педаль тормоза, – и до чего же счастливы те рабы божьи, что удостоены счастья обратить на себя его внимание.

Он, конечно, подразумевал, что к этим рабам божьим принадлежу и я. Но у меня не было ни времени, ни сил с ним спорить.

– Должно быть так, – сказала я и открыла дверь автомобиля, – этой ночью давайте спокойно отдохнем. Посмотрим, что Зейнеп узнает на допросе. Надеюсь, что и дома у Серхата с Джавитом что-то найдется. Ладно, завтра уже узнаем. Давайте встретимся перед отелем около десяти.

– Хорошо, если мне удастся что-то узнать раньше, я сразу с вами свяжусь.

– Договорились. Доброй ночи!

– Доброй ночи…

Перед тем как выйти из машины, я еще немного задержалась:

– Хоть мы и не знакомы лично, передавайте приветы вашей жене и дочери.

Он очень по-доброму улыбнулся:

– Спасибо, передам. Но мы будем ждать вас на ужин. Моя Семра волшебно готовит.

– Конечно, давайте только сначала разберемся с нашим делом…

Улица встретила меня прохладой. Дневная жара уступила место ночному холоду, и от усталости я почувствовала его особенно остро. Я быстрыми шагами зашла внутрь отеля. Ох, за стойкой стоял давешний любопытный портье…

– Добрый вечер, мисс Карен, – сказал он, разглядывая меня с излишним интересом, – как прошел ваш день?

– Очень хорошо, – и сразу за этими словами, не дав ему и шанса раскрыть рта, я добавила: – Мне бы хотелось сразу заказать себе в номер простенький салат из огурцов, помидоров и зелени, йогурт и хлеба из отрубей. А еще большой стакан свежевыжатого апельсинового сока, если это возможно.

Я произнесла заказ так быстро и уверенно, что он даже не успел возмутиться тем, что это вообще-то не его работа.

– Да, конечно, мисс Карен, я позвоню в ресторан и все им передам.

– Спасибо, – кратко поблагодарив его, я сразу направилась к лифту.

Любопытство портье по поводу визита ко мне полиции прошлой ночью так и осталось неудовлетворенным.

Перед лифтом стояла молодая пара с грудным младенцем. Я решила держаться чуть подальше – пусть они спокойно поднимутся наверх.

– Да заходите, – сказала девушка, – места на всех хватит.

– Не хочу вам мешать…

– Ну вы чего, – продолжила настаивать молодая мать, – проходите уже.

– Спасибо, – только и оставалось сказать мне и втиснуться в кабину.

Младенец сразу захватил все мое внимание. Он спал, его лицо было круглым, как полная луна, над глазами, прикрытыми веками с длинными черными ресницами, уже проступали красивой формы брови.

– Вам на какой этаж? – спросила девушка.

– Второй.

Она сразу же нажала на кнопку и пояснила:

– А мы тоже на втором живем.

И все же в ее голосе чувствовалось легкое стеснение. Я снова поглядела на ребенка.

– Какая прелесть. Девочка?

Молодой отец улыбнулся и гордо сказал:

– Нет, мальчик.

– Как зовут?

– Джеляледдин.

– Как досточтимого Мевляну, – поспешила объяснить девушка, – Мухаммед Джеляледдин.

Им было лестно мое внимание. Молодой отец повернулся в мою сторону, чтобы дать мне рассмотреть ребенка поближе. Затем добавил:

– У него есть еще одно имя.

«Неужели Шамс?» – пронеслось у меня в голове. Но нет, молодой человек сказал:

– Али. Так звали зятя Мевляны.

– Сколько ему?

– Будет восемь месяцев через два дня.

– Надеюсь, его жизнь будет долгой и счастливой.

– Спасибо, – поблагодарила девушка, – а у вас есть?

Я не знала, как ответить на этот вопрос. Она же подумала, что я просто не поняла, и уточнила:

– Я имела в виду детей, у вас есть дети?

– Пока нет.

Похоже, прозвучало несколько сдавленно.

– Не расстраивайтесь, вы еще молодая, у вас все получится.

В ином случае, если бы мне такое сказал незнакомый человек, я бы сильно разозлилась. Но эта девушка была так благожелательна и честна, что мне оставалось только улыбнуться. Три дня в Конье меня превратили в настоящую турчанку.

Разглядывая их ребенка, я все старалась представить, как будет выглядеть наш с Найджелом в свои восемь месяцев, какими будут его брови и ресницы, ручки и ножки. Но в моей голове не возникало никакой картинки. Как странно. Внутри меня жил и развивался, рос с каждой минутой ребенок, но я никак не могла представить себе, как он будет выглядеть.

Мы вышли из лифта. Моя комната была по коридору ближе, чем их.

– Доброй ночи, – вежливо попрощалась я и пошла к своей двери. Вставляя ключ в дверную скважину, я почувствовала, как внутри вновь заплескалась черная мучительная тоска, что захлестывала меня в день приезда сюда. Мучительное чувство одиночества, ощущение полной брошенности.

Войдя, я сразу же набрала Найджела. Он ответил после второго гудка.

– Алло, Карен?

У него был бодрый, полный любви голос.

– Привет, Найджел, как ты?

– У меня все в порядке. День, правда, выдался достаточно тяжелый, было две сложных операции. Но твой звонок сейчас меня страшно взбодрил. А как у тебя дела?

Его голос можно было использовать вместо лекарств, от него мне тут же становилось лучше.

– Спасибо, все хорошо.

– У тебя усталый голос.

И что мне было на это ответить? Что прошлой ночью меня ограбили, что мне пришлось давать показания, что мне во снах является тот самый Шамс из стихов Руми, что из-за него сны превращаются в кошмары, что в жизни происходят события еще страшнее, например, обворовавшего меня человека убивают дичайшим образом, из-за чего полиция допрашивает меня прямо в отеле, а после этого ранним утром в лобби появляется Меннан со своими бреднями, основанными на книжке, написанной семьсот лет назад, а дальше я, решив спокойно расслабиться в ванной, засыпаю в ней и чуть в итоге не тону… До этого, впрочем, вижу во сне воображаемого друга детства Санни, который неожиданно оказывается связан с Шамсом, что превращает происходящее в кошмар… А с утра надо снова идти в полицейский участок, где я даю письменные показания, но дело на этом не заканчивается, и дальше я провожу два допроса в разных местах, суммарно с четырьмя людьми, и вот второй допрос выходит очень нервным. Ах да, еще я была в мавзолее Мевляны, подслушивала очень интересную экскурсию, которая, однако, оказалась прервана тем, что подаренное неизвестным странником, возможно Шамсом, кольцо начало кровоточить. Ближе к вечеру же мне довелось увидеться со старым другом своего отца, который рассказывал о нем вещи, о которых я понятия не имела, из-за чего меня бросало то в жар, то в холод, я грустила, злилась, старик этого не замечал, что заставляло меня злиться еще больше. Во время нашего разговора позвонили из полицейского участка, мне пришлось туда поехать, там мы весьма нервно поговорили с красавицей Зейнеп, а в конце концов меня всю перевернул произошедший пять минут назад в лифте разговор с молодыми родителями, которые ничего не знали о том, что я беременна…

Не об этом мне хотелось говорить с любимым человеком. Я очень постаралась, чтобы голос звучал весело:

– У меня сегодня тоже был сложный день на работе.

Но убедить Найджела не получилось.

– Карен, ты точно в порядке? На тебя как-то влияет беременность? Тебя не тошнит? Голова не кружится?

Мне понравилось, что он спросил меня о беременности.

– Сегодня немного тошнило, один раз кружилась голова, казалось, что сейчас упаду.

– Следи за собой, пожалуйста. Как только приедешь, пойдем на аборт. И все пройдет.

Я не знала, что на это сказать. Повисла тишина, он прервал ее словами:

– Карен, ты здесь?

– Здесь.

– Почему не отвечаешь?

Я снова не нашла, что ответить.

– Карен, ты в порядке?

– Да, я в порядке… Мне очень понравилось твое сообщение.

– Прекрасные стихи, не правда ли? Вот это любовь! – в его голосе звучало восхищение. – Я только одного не понимаю. Шамс же мужчина. Неужели все любовные стихи Мевляны посвящены мужчине?

– Те, которые ты читал, точно.

– То есть они…

– Нет, все не так, как ты подумал, – прервала я его, – это мистическая связь. Вроде той любви, что чувствовали друг к другу христианские святые…

– Не слышал о том, чтобы какой-нибудь христианский святой написал бы такие чувственные стихи.

Я тоже не слышала, просто хотела привести какой-то пример, но, вот, не вышло.

– Считай это божественной любовью. Любовью к Богу, который отражается в сотворенном им существе… Своего рода тайна…

– Какая тайна? – с интересом спросил он.

– Тайна, касающаяся смысла жизни. Тайна, существующая между Богом и человеком…

Я понимала, что у меня не получается ничего объяснить, ведь я сама пока не знала, что за связь была между Мевляной и Шамсом. Шамс говорил о постижении истины, мой отец – о божественной любви, Иззет-эфенди поминал скрытую от всех ушей тайну. Но я не знала, что они все хотели этим сказать.

– Ладно, забыли, – мне пришлось сменить тему, – вы с мамой идете в ресторан?

– Да, идем, как раз утром об этом говорили. Судя по голосу, она в порядке. Завтра днем собирается присоединиться к демонстрации за мир на Трафальгарской площади. Говорит, чтобы я заехал за ней вечером, если она, конечно, не попадет в полицию.

– Безумная женщина, – сказала я с беспокойством в голосе, – хоть ты сам не суйся ни в какие авантюры.

– Что с ней может случиться, дорогая? В своей жизни твоя мама побывала на стольких демонстрациях, и хоть раз ее ловила полиция?

Он был прав, более взбалмошной женщины, чем моя мать, я в жизни не видела. Она оказывалась на митингах за равноправие полов, в защиту уличных кошек, дождевых лесов, против дискриминации мусульман, она присутствовала, кажется, на всех массовых протестах, которые происходили в Лондоне, и при этом ни разу не попадалась в руки полиции, ну, за исключением одного случая. Да и то было тридцать лет назад, когда она раскурила косяк марихуаны посреди бара… Но ни в чем нельзя быть совершенно уверенным, все же она уже немолода.

– Что бы ни случилось, следи за ней хорошенько, Найджел, – взмолилась я, – смерть Мэтью сделала ее очень чувствительной. Я боюсь, что она может сделать что-то глупое, причинить себе вред.

– Не волнуйся, котик, – сказал он глубоким, внушающим доверие голосом, – когда ты вернешься в Лондон, я вручу тебе Сьюзан в полной целости и сохранности. Кстати, когда ты возвращаешься?

– Надеюсь, скоро, – постаралась уйти от ответа я, но не вышло, Найджел был настойчив.

– Скоро – это когда?

Мне нравилась его настойчивость, но как я могла вернуться в Лондон, если у меня даже не было паспорта?

– Допустим… дня через три.

Ему не понравился мой ответ:

– Допустим, значит…

– Ну хорошо, ровно через три дня. А если все сложится удачно, то еще быстрее.

– А если не сложится…

Я решила перевести все в шутку:

– То ты приедешь сюда, распутаем вместе тайну Шамса и Руми.

Ему понравился мой задор, он рассмеялся:

– Я и правда собираюсь когда-нибудь поехать в Конью. Меня очень заинтересовал Мевляна. Его стихи… Места, где он жил… И… – тут он ненадолго замолчал, – и ты же наполовину конийка, твой отец оттуда. Мне было бы интересно побродить по его городу.

Я не знала, что буду делать, если Найджел действительно решится приехать, но все же ляпнула:

– Ну так возьми билеты на самолет и прилетай. А потом вместе вернемся.

– Невозможно, – сказал он грустно, – на этой неделе у меня много работы, только завтра есть свободное окошко, а так я буду с одной операции на другую бегать. Ты все-таки приезжай скорее. Смотри, сказала же три дня…

– Хорошо, кот, через три дня я буду в Лондоне.