Как только мы прошли сквозь деревянные створки ворот в обитель мевлеви, как жара отступила, сменившись приятной прохладой. Внутри я сразу поняла, что это то самое место, куда отец водил меня в наш первый приезд. Во дворе были надгробные камни с навершиями в виде чалмы и арабскими надписями. Мощеная дорожка, обсаженная кипарисами, вела к небольшому бассейну, а за ним находился двухэтажный дом. Наконец-то я нашла это место. Прямо перед домом нас встретили цветки майских роз, их аромат заполнял все вокруг.

– Добрый день, – раздался из-за цветов мягкий старческий голос, – я здесь.

Мы повернулись к источнику звука. Прямо у стены стоял небольшой деревянный стол, окруженный четырьмя скамейками. За столом сидел мужчина в черном невзрачном костюме и тонкой рубашке без ворота. На его изящном лице сияли огромные карие глаза. В них горел свет непорочности, милого ребячества и чистого восторга.

Меннан заговорил так, будто произошла приятная неожиданность:

– Дядюшка Иззет, вот ты где! Прости, мы тебя не заметили.

Он отвесил почтительный поклон и поцеловал руку Иззетэфенди. Старик же, пока Меннан не успел выпрямиться, сам аккуратно приложил губы к его руке. Еще со своего первого приезда я помнила об этой традиции, и поэтому не удивилась, хотя ее смысл меня волновал.

– Добрый день, – я тоже подошла поближе, – как вы?

Он посмотрел на меня так, как обычно смотрят на старых знакомых, и прошептал:

– Пойраз… Пойраз передал тебе частицу себя.

– Да, говорят, у меня его глаза.

Он, будто испугавшись, что я его неправильно поняла, мягко помотал головой:

– Дочка, не глазами, а тоской в них, слабым светом, исходящим от лица, ты напоминаешь отца.

Меня сложно было назвать грустным человеком, скорее всего, я выглядела так из-за того, что почти не спала всю ночь. Но тему разговора надо было как-то поддерживать:

– Мне всегда говорили, что я больше похожа на маму…

– Сьюзан-ханым была так же красива, как ты, – вежливо перебил он меня, – светлые рыжеватые волосы, глаза цвета зеленого моря, широкий независимый лоб, губы, никогда не боящиеся сказать, о чем думает их хозяйка…

Удивительно! До чего же хорошо он помнил мою мать! Мне начинал нравиться этот старик.

Тем временем он продолжал:

– Но я говорю не о внешней красоте, а о невидимом духе. Его можно уловить только сердцем… – тут его речь прервалась. На лице, неподвластном старению, появилось странное выражение: – Возможно, ты думаешь, что я несу глупости, но поверь, в тебе есть особый дух, доставшийся в наследство от Пойраза…

Он протянул мне руку:

– Добро пожаловать.

Я удивилась и растерялась: мне надо поцеловать ее или можно просто пожать? Мне не хотелось прикасаться к его руке губами, и я просто коротко и по-дружески пожала его ладонь. Он не обиделся.

– Прошу, дочка, садись сюда, напротив меня. Пусть тебе на лицо струится свет, я хочу хотя бы немного удовлетворить терзающую меня тоску по Пойразу.

Иззет-эфенди говорил, словно поэт, рассыпался в похвалах своему старому другу… который бросил маму и меня почти двадцать лет назад. И я совершенно не была уверена в том, что он заслуживал похвалы. Но разве я могла сказать этому старику, восторженно разбиравшему в моих чертах лица черты отца: «Простите, но ваш друг, которого вы возносите до небес, не смог даже выполнить своего отцовского долга по отношению к маленькому ребенку»? Я молча заняла указанное место.

Старик повернулся к Меннану, уже усевшемуся без приглашения слева от меня:

– Я хотел вас чем-то угостить, вот только повар еще не пришел. Но, если хотите, могу сделать кофе…

Мой коллега заволновался:

– Нет, это я, если вы хотите, сделаю вам кофе. А вы как, мисс Карен?

– Спасибо, мне не надо.

– Мне тоже не надо. От кофе у меня подскакивает давление, – произнес Иззет-эфенди, – к тому же хорошая беседа всегда слаще даже самого лучшего кофе. – Он перевел на меня полный тоски взгляд: – Твой отец был таким же. Мало ел, мало пил, мало говорил, все больше слушал, читал и размышлял в одиночестве. Он больше заботился о душе, а не о теле. Поскольку тело стареет, а душа только растет.

Усталые глаза Меннана снова оживились, он с заботой спросил:

– Зия-бей сказал, что вы приболели. Я надеюсь, ничего страшного?

По лицу Иззет-эфенди пробежала легкая тень, но он спокойно ответил:

– Не верь всему, что говорят, мой мальчик. Смотри не на слова, а на того, кто их говорит.

Вот это интересно! Похоже, у старика не лучшие отношения с сыном.

– Зия-бей не слишком на вас похож, – сказала я, стараясь понять, что же между ними происходит. – По складу характера, я имею в виду.

Он тяжело вздохнул:

– Ты даришь ребенку жизнь, но не можешь сам вложить в него сердце и душу. У каждого своя жизнь, каждый создает себя сам. Но тот мост, что ведет человека к самому себе, очень тонок и узок. По нему можно пройти только в одиночку. Узы родства не помогают в этом путешествии. Напротив, бóльшую часть пути они только мешают, обращаются в толстую цепь, которую невозможно разорвать. Она так связывает человеку руки, что он лишается возможности спасения.

– Это мне напомнило историю про дервиша у Каабы, – влез в разговор Меннан, – помнишь, дядюшка Иззет, ты ее рассказывал? История про человека, который желал смерти собственному сыну.

Старик прищурился и с легким укором сказал:

– Ты все не совсем правильно помнишь, дорогой мой. История не про это.

Вместо разочарования на лице Меннана возникло выражение глубокого интереса.

– Я, наверное, просто позабыл, – в его словах была истинная жажда знания, – вы можете рассказать еще раз? Уверен, мисс Карен она тоже понравится.

Мне больше хотелось поговорить о собственном отце, но мой коллега говорил так воодушевленно, что пришлось его поддержать:

– Да, конечно, мне тоже интересно.

– Раз уж вы так хотите, то я расскажу, – ответил Иззет-эфенди и начал рассказ: – Давным-давно в городе Багдаде жил да был один мужчина. Был он богат и здоров, имел прекрасную жену. Вот только ребенка ему Аллах не послал. Он приводил к жене лучших лекарей, магов, знахарей, приносил жертвы, но ничто не могло помочь женщине забеременеть. Так длилось до тех пор, пока наш герой не встретил на одном из рынков бродячего дервиша.

Услышав слова «бродячий дервиш», я не сдержалась и перебила рассказчика:

– Такого как Шамс Тебризи?

Казалось, его совсем не возмутило мое бесцеремонное вторжение, напротив, он даже улыбнулся:

– Значит, тебе знаком Шамс. Да, наш дервиш был из той же породы, что и Шамс Тебризи. Но давайте вернемся к истории… Бедно одетый дервиш подошел к нашему герою и спросил его: «Эй, человек, прикоснувшийся к щедрости Аллаха, не накормишь ли ты бедняка?» Наш герой был добросердечным человеком и, ни минуты не раздумывая, согласился исполнить его просьбу: «Конечно, только скажи, какой обед тебе желанен?» Дервиш с любовью поглядел на мужчину и сказал: «Пресный суп из бараньих голеней да пара сухих ломтей хлеба станут для меня настоящим пиром». Они вместе пошли в харчевню. Дервиш укусил сухую горбушку, съел пару ложек супа, после чего отодвинул тарелку в сторону и уставился на угощавшего его мужчину. На лице нашего героя залегли морщины грусти, в глазах читалась тоска. Дервиш заметил это и спросил: «Неужели ты настолько хочешь этого ребенка?» Мужчина очень удивился, что дервишу известна его беда. Он открыто и честно сказал: «Слава Аллаху, у меня есть и дом, и деньги, я здоров, при мне любимая жена, но все же я несчастен. Моя жизнь пуста, как беззвездное небо, суха, как оставшийся по весне без солнца сад. Мне кажется, что причина в том, что я лишен детей. У меня ведь есть все, кроме собственного ребенка». Бродячий дервиш внимательно посмотрел в лицо человеку и разъяснил: «Ты ищешь не ребенка, а смысла. Уверен ли ты в том, что, если Аллах дарует тебе ребенка, ты станешь счастлив?» Откуда же нашему герою было тогда понять слова дервиша? «Да, я уверен, что ребенок принесет мне счастье», – ответил он. «Пусть будет так, – прошептал дервиш, – я расскажу тебе, как справиться с твоей бедой». Глаза мужчины загорелись, он стал внимательно слушать, что скажет дервиш. «Завтра утром, когда ты проснешься, помойся дочиста и выйди на улицу. Там не ври никому и никого не ругай. Не хитри, не ешь харамной пищи, не допускай в свое сердце зла, радуй бедняков, но не хвастайся этим. Вернувшись вечером домой, от чистого сердца, со всей искренностью начни бить поклоны. Взмолись Создателю таким образом: “Эй, создатель неба и земли. Эй, милостивый и милосердный. Эй, властитель, чьи благодеяния неподвластны счету. Открой мне дверь на пути истины. Но известно Тебе, что каждый твой раб идет к истине своим путем. Для того чтобы познать Тебя, мне нужно преодолеть свою тоску о нерожденном ребенке. Дай мне его. Не пожалей милости своей на мою просьбу”. Повторяй это до самого утреннего намаза, а свершив его, пойди к жене и возляг с ней. Девять месяцев и десять дней спустя она родит мальчика».

Мужчина бросился в ноги дервишу: «Если все сбудется, я исполню любое твое желание». Дервиш взял нашего героя за руку, поднял его на ноги и гордо сказал: «Вершимое нами добро и зло не несут за собой возмездия. Только мы сами определяем себе награду и наказание». Мужчина плохо понял смысл слов дервиша, но хорошо запомнил то, что поможет ему обрести ребенка. На следующий день он исполнил все в точности, как было предписано. Проснулся, умылся, абсолютно чистый вышел на улицу, никого не обидел, не оскорбил попусту, не врал и не хитрил. Вернулся домой и до самого утра бил поклоны, повторяя свою мольбу к Создателю. Утром сотворил намаз, а после возлег с женой. А дальше все произошло так, как описал дервиш. Жена забеременела. Наш герой очень обрадовался, принялся везде искать странника, чтобы отблагодарить, но найти не смог. Через девять месяцев и десять дней его жена родила чудного ребенка. Мужчина взял его на руки, расцеловал, вдохнул запах кожи младенца, подарил жене драгоценностей и сластей. Чтобы больше видеть ребенка, он стал каждый день возвращаться домой раньше, укачивал его, играл с этим маленьким несмышленышем. Наш герой был счастлив, и только одно не давало ему покоя – вопрос, как дервишу удалось сотворить такое чудо. Как этот одетый в рванину, заросший волосами бродяга смог сотворить то, что неподвластно оказалось лекарям и знахарям? Этот вопрос занимал его все больше день ото дня. Он не мог найти на него ответа сам, поэтому обратился к улемам, мудрецам, читал много книг. Но ответа не было, а вопросов становилось только больше, он столкнулся с непонятной тайной, и эта тайна превратилась для него в смысл жизни. Он перестал заботиться о работе, позабыл о жене и любимом сыне. Как безумный, он бродил по улицам города.

Однажды во сне он вновь услышал голос дервиша: «То, что ты ищешь, не мой секрет. Все это – божественная любовь. Чтобы постичь ее, тебе надо отказаться от всех своих мирских пристрастий». Мужчина подумал, что в комнате кто-то есть, поднялся с кровати, но никого не увидел. Всю ночь он думал над словами дервиша, а с рассветом принял решение. Он позвал жену и решительно высказал ей все, что надумал: «Мне нужно найти дервиша. Только он может рассказать мне, что произошло». Бедная женщина умоляла его остаться, обливалась слезами и рвала на себе волосы, но тот только отвечал: «Это моя судьба, и мне надо ее прожить». Он отписал жене все имущество со словами: «Если я не вернусь, то здесь достаточно денег для тебя и нашего ребенка» – и ушел прочь.

Женщина осталась одна растить ребенка. Шел за годом год, и маленький ребенок превратился во взрослого красивого юношу. Однажды он пришел к матери и спросил: «Где мой отец? Если он умер, покажи его могилу, если жив, скажи, как его найти».

Мать не хотела ни о чем говорить, но сын упорствовал, и в конце концов ей пришлось обо всем рассказать. Сын не смог понять смысла истории и сказал: «Нет, я не верю, здесь что-то нечисто. Я пойду и найду отца». Женщина снова заплакала, стала рвать на себе волосы, кричала: «Ты вся моя жизнь, кроме тебя, у меня никого нет. Что мне делать, если ты уйдешь?»

Но сын твердо стоял на своем. Ровно через неделю он вышел в путь. Он шел из города в город, из караван-сарая в караван-сарай, обходил все мечети и обители, расспрашивая об отце. В конце концов знающие люди сказали ему идти в Мекку. В Мекке он в поисках отца отправился прямо к Запретной мечети. Первый же попавшийся паломник понял, о ком говорит юноша, и со словами почтения направил его к Каабе. Паломник добавил: «Подобно тому, как Земля вращается вокруг Солнца, так и твой отец ходит вокруг Каабы и день и ночь».

Сын поспешил внутрь, и, как только назвал там имя своего отца, ему сразу же показали на старика. Его волосы были спутаны, одежда изношена, он простирал руки к небу и бормотал молитву, маленькими шажками обходя Каабу по кругу. Юноша робко подошел к отцу. Прикоснулся к нему и застенчиво сказал: «Папа». Старик не расслышал, и молодой человек сказал громче. Но старик был в каком-то ином мире, он не слышал голоса сына. Тогда тот приблизился к нему вплотную и закричал прямо в ухо: «Отец!»

Старик остановился, посмотрел на молодого человека, чья тень застилала ему солнечный свет. Он тут же узнал сына, но затрясся, будто посреди жаркого летнего дня подул ледяной зимний ветер. Из его глаз потекли слезы. Он поднял взгляд к небу и жалобно сказал: «Господь всемогущий, я не могу ни с кем разделить Твою любовь. Забери же либо мою душу, либо его». В тот же миг ничего не понимающий юноша почувствовал, что перестает дышать, а в глазах его потемнело. Так он и упал замертво…

У меня кожа пошла мурашками от этой истории. Это была явная дикость, но, судя по улыбке Иззет-эфенди, он так не считал. Старик пояснил Меннану:

– Видишь, ты думал, что мужчина просил Аллаха забрать жизнь его сына, а это не так. В первую очередь он предлагал забрать свою. Но воля Аллаха оказалась иной, и душа покинула тело молодого человека.

Я больше не могла сдерживаться:

– И что, мужчина стал счастлив от этого? Как отец может желать смерти сыну, единственным грехом которого было желание найти родителя?

Мои слова не задели Иззет-эфенди:

– Ты смотришь на ситуацию с одной стороны занавеса. Оттуда кажется, что поступок отца жесток. Но если посмотреть с другой стороны, то станет понятна вся глубина этой истории.

Меня крайне раздражало спокойствие старика.

– Глубина?! Простите уж, но никакой глубины в этом нет. Это история о бесчестном убийстве.

Меннан тревожно следил за тем, как накаляется градус дискуссии, и попытался вмешаться:

– Простите, мисс Карен…

Но старый дервиш дал ему знак замолчать, подняв вверх правую руку:

– Погоди, сынок, позволь Кимье сказать все, что она думает. Иначе как мы сможем понять друг друга.

Ну вот, теперь меня стали называть Кимьей!

– Я не понимаю, как сын мог помешать любви этого человека… – мой голос срывался от негодования. – Известный мне Бог не ревнив. Он не уничтожает невинных, а заботится о них.

Иззет-эфенди с самоуверенной улыбкой выслушал меня. Потом спокойно сказал:

– Не волнуйся так, дочка. Не позволяй гневу управлять своим рассудком. Гнев слепит глаза, превращает душу в поле, полное камней, под которыми прячутся змеи.

Он замолчал, несколько секунд смотрел на меня, будто стараясь понять, что могло вызвать у меня такую реакцию, и наконец спросил:

– Почему же ты так злишься?

Интересно, он вообще знал, что отец бросил нас с матерью?! Или своим вопросом намекал именно на это? Дескать, ты так разнервничалась из-за того, что тебя оставил отец? Он хотел прижать меня к стенке? Нет, нет, конечно, ничего такого не было, он был искренен, это читалось по лицу.

– Нет, я не злюсь, – вырвалось у меня первое, что пришло в голову, – я не злюсь. Но, по-вашему, нормально отцу желать смерти сына?

– Нет, – на его лице проявился стыд, будто и за ним водился такой грех, – неправильно желать смерти не только собственному сыну, но и любому живому существу. Каждый должен сам дожить свою жизнь. Но эта история связана не с завершением жизненного пути, а с самим путем.

О чем он? Увидев в моих глазах непонимание, Иззет-эфенди с прежней страстью принялся объяснять:

– Пророк Мухаммед, согласно одному из хадисов, сказал: «Умрите прежде, чем умрете».

По моему изменившемуся лицу он понял, что я прежде слышала эту фразу.

– Вероятно, тебе знакомо это выражение. Ты могла слышать его от Пойраза, он любил эту фразу и часто ее повторял. «Умрите прежде, чем умрете». Эти слова разъясняют, как следует любить Аллаха. Их смысл таков: откажитесь от всего, что держит вас в этом бренном мире. Но не только от своего имущества, любимых людей, радостей и привычек, но и от боли, тоски, горя и страданий. И сейчас я расскажу историю, которая очень хорошо иллюстрирует этот хадис…

Однажды один из тайных любимцев Аллаха сидел в своем шатре и беседовал с гостем. Вдруг внутрь вбежал слуга и, пав ниц, горестно закричал: «Беда, о Сейид, сель унес сорок ваших верблюдов». Ни один мускул на лице Сейида не дрогнул, он только прислушался к своему сердцу, приложил к груди правую руку и сказал: «Слава Всевышнему». После вновь обратился к гостю и продолжил приятную беседу. Солнце еще немного поднялось над горизонтом, и тут с улыбкой в шатер зашел другой слуга и радостно воскликнул: «Добрая весть, о Сейид, сорок ваших коз родили по козленку!» На лице Сейида вновь не дрогнул ни один мускул. Он снова прислушался к сердцу и снова, положив на грудь правую руку, произнес: «Слава Всевышнему». Гость очень удивился и спросил: «Сейид, немногим раньше ты получил грустную весть, но не расстроился, только восхвалил Бога, и продолжил наш разговор. Затем тебе принесли радостное известие, но и его ты будто не заметил и вновь довольствовался только хвалой Создателю». Лицо Сейида засверкало, подобно летнему утру. Он объяснил: «Когда мне рассказали о несчастье, я забеспокоился и заглянул себе в душу, но не увидел там ни горя, ни тоски. За это я поблагодарил Господа. Когда пришла добрая весть, я вновь забеспокоился, вновь заглянул себе в душу, но там ни гордости не было, ни восторга. И за это я вновь поблагодарил Милосердного. Верблюды, козы, имущество, вещи – все это приходит и уходит, милый друг, а вот если в сердце поселяется уныние или гордыня, вытравить их оттуда очень сложно».

Слова Сейида очень хорошо поясняют выражение «Умрите прежде, чем умрете». Потому что этот мир преходящ, настоящая жизнь кроется по другую сторону занавеса. Ты представляешь занавес толстым и плотным, но на самом деле это прозрачная стена, тоньше луковой кожуры, легче крыла бабочки, а рвется она легче, чем паутинка. Но, ослепленные цветами этого бренного мира, люди редко замечают и занавес, и кроющуюся за ним истину.

Его слова были весьма убедительны, рассказанная история примечательна, но она не оправдывала отца, который желал смерти своему сыну.

– Тем, кто видит занавес, – сказала я насмешливо, – следовало бы просто лучше относиться к тем, кто, подобно этому юноше, истинного положения вещей не видит. С нашей стороны занавеса и так достаточно дурного.

Иззет-эфенди беззвучно рассмеялся и весело сказал:

– У тебя доброе сердце. Ты умеешь переживать за других, это хорошая черта. Помимо того, это одно из качеств Аллаха. Но в то же время ты очень упряма. Твой отец был таким же упрямым, но вот так легко он из себя не выходил. Он лучше всех нас знал, как важно контролировать свое естество.

Я вспомнила, что никогда не видела отца нахмуренным, вспомнила, с каким состраданием всегда смотрели его глаза, и почувствовала, как в горле встал ком, а по лицу стекла слеза.

– Я плохо помню папу… – я пыталась заглушить охватившую меня тоску. – Когда он оставил нас, я была совсем ребенком.

Не понимаю, почему я вдруг решила признаться… Возможно, мне хотелось подчеркнуть собственное сходство с юношей из истории, возможно, мне требовалось, чтобы Иззет-эфенди был более осторожен в разговорах о моем отце. Но он будто не заметил моих слов. Даже Меннан понял проблему моего гнева и немного подобрался на своем месте, старик же продолжал сидеть и улыбаться так открыто, как обычно улыбаются дети.

– Я тоже был очень маленьким, когда мы с ним познакомились, – он улыбнулся и продемонстрировал удивительно ровную вставную челюсть, – твой отец первым встретил меня на лестнице обители.

Я удивилась: Иззет-эфенди сейчас было где-то семьдесят, отцу же только должно было исполниться шестьдесят.

Он будто понял, о чем я думаю, и пояснил:

– Пойраз был младше меня по возрасту, я же – младше его по уму.

Он указал рукой на спрятавшееся за нашими спинами здание обители:

– Твой отец был неотъемлемой частью этого, подобно тем кипарисам, терракотовому балкону, красным розам или каменному бассейну.

Иззет-эфенди как-то неуверенно посмотрел на меня:

– Ты же знаешь, как твой отец сюда попал?

Я сказала то, что услышала вчера от матери:

– Его принесли в корзинке.

– Его оставили в корзинке, – подтвердил старик, – в корзинку же положили Моисея, перед тем как пустить ее плыть по Нилу.

– А не известно, кто его оставил? Семья потом не появлялась?

В глазах старика заиграл таинственный огонек.

– Ветер… – прошептал он, – твоего отца принес сюда ветер. Как Нил принес Моисея во дворец фараона, так и ветер принес Пойраза в обитель.

В его голосе звучала такая любовь, такое восхищение, что я не сильно удивилась бы, если бы он объявил отца пророком.

– Перестаньте, Иззет-бей, – последовало мое вежливое возражение, – у отца наверняка была семья.

Иззет-эфенди вдруг посерьезнел и правой рукой ткнул в здание за нами:

– Семья твоего отца – вот эта обитель. Я его младший брат. Он родился здесь, вырос и жил.

Я многозначительно добавила:

– …и отсюда он ушел.

Глаза старика потухли. Я даже обрадовалась, что смогла его задеть, и продолжила:

– Более того, ради англичанки, ради любви из мира материального.

Он покачал головой и повторил вслед за мной:

– Ради любви из мира материального.

Иззет-эфенди задумчиво смотрел на цветы. Он сидел так отрешенно, что ни я, ни Меннан не решались издать ни звука. Наконец он поднял голову, посмотрел направо и сказал:

– Мы стояли под этим деревом. Был точно такой же весенний вечер. В тот день Пойраз поговорил с Хикметом-эфенди, просил у своего шейха разрешения жениться на твоей матери. Она тогда во второй раз приехала в город, спустя три месяца после их первой встречи. Три месяца назад они влюбились друг в друга. Ветер, поднимавший полы теннуре Пойраза во время сема, принес на своих крыльях и любовь к твоей матери. Три месяца спустя она вновь вернулась в Конью, чтобы забрать с собой его. Сьюзан действительно его любила, а Пойраз действительно любил ее. Тем не менее у твоей матери был свой путь, а у Пойраза свой. У них было разное воспитание, разные характеры, разные взгляды на мир. Но на какое-то время они полюбили друг друга.

Меня сильно задело, что старик назвал любовь моих родителей временной. Хотя мне было очень интересно его слушать, я все же не выдержала и перебила:

– Откуда вы знаете, что они полюбили друг друга только на время? Я ничего не знаю про отца, но мать до сих пор в него влюблена.

Он понимающе покачал седой головой:

– Она же просто тоскует. Любовь к человеку смертна, как смертно человеческое тело. Бессмертная любовь требует бессмертного объекта. Для бессмертной любви нужна сущность, которой ты никогда не сможешь обладать, которую никогда не сможешь понять, которой никогда не насытишься, с которой никогда не встретишься, которую никогда не сможешь оставить…

Никто никогда при мне не говорил так о религии, я уже хотела вступить в спор, как в разговор вмешался Меннан, опьяневший от речей Иззет-эфенди:

– То есть то, что мы чувствуем к Всевышнему, нельзя назвать любовью? Я имею в виду божественной любовью…

– Божественная любовь… – без особой радости повторил вслед за ним старик и повернулся ко мне: – Твой отец смешал, перепутал божественную любовь с любовью рабской. Вероятно, поэтому он и отправился просить разрешения у Хикмета-эфенди. Вероятно, он хотел сказать ему: «Во мне сердце смешалось с душой. Я принимаю желания сердца за желания души, помоги мне с этим справиться, о мой пир». Но, как я говорил прежде, каждый сам должен до конца пройти свой путь. Хикмет-эфенди верил, что не вправе менять русло, по которому течет судьба Пойраза. Поэтому и позволил ему уехать в Лондон.

Казалось, Иззет-эфенди не одобрял этого решения своего шейха.

– Но почему? – он вдруг вышел из состояния задумчивости. – Было ли это ошибкой? К чему я все это… Меня это решение никак не касалось. Никто не вправе вмешиваться в отношения между мюридом и мюршидом. Досточтимый Мевляна говорил, что мюршид – это дверь между мюридом и Аллахом. Конечно, Хикмет-эфенди был гораздо умнее нас. Но в принятом решении твой отец сомневался гораздо больше него.

– Откуда вы знаете? – вновь заговорила я. – Если бы он не был уверен, то разве бы уехал вслед за иностранкой в чужую страну?

– Уехал бы, дочка, – он смиренно прикрыл глаза, – потому что та любовь, которую мы чувствуем к другому человеку, есть подобие любви, которую мы чувствуем к Богу. Они так похожи друг на друга, что от земной любви человек даже может на время потерять свой рассудок. Так и случилось с твоим отцом. И нет, это не мои слова, так свои чувства описал твой отец сам… Мы стояли под этой чинарой, и он в расстройстве произнес: «Мой разум замутнен, сердце и душа тоже не в порядке. Что я творю, Иззет? Моя низменная природа заставляет меня покинуть обитель, расстаться с моим шейхом. Что я делаю? Я же пренебрегаю любовью божественной ради любви людской». Он был так расстроен, что я сказал ему слова, в которые не верил сам: «Не думай так…» На самом деле мне хотелось, чтобы он думал именно так. «Ты только на первых ступенях лестницы, – продолжил я. – Чтобы достичь любви божественной, тебе нужно познать любовь мирскую. Чтобы справиться с великой любовью, тебе надо сначала обуздать малую. Но как ты узнаешь ее, не прожив сам?» Он с любовью посмотрел на меня: «Неужели ты думаешь, что я не думал об этом? Что я не задавал себе похожие вопросы? И они снова будут крутиться в моей голове, когда через два дня я полечу в Лондон. С другой стороны, я же действительно люблю Сьюзан. Иногда я думаю так же, как ты и сказал мне, что Аллах просто дает мне подготовиться к великой любви. Разве не говорил досточтимый Мевляна, что в одной капле скрыто целое море, но при этом море тоже состоит из капель? Я задаю себе вопрос, можем ли мы через любовь людскую постичь любовь божественную. А потом понимаю, что источник всех моих мыслей – только отчаяние. Отчаяние маленького дервиша, который, сгорая от тоски по истинной любви, отдает себя любви малой». Его слова меня тронули. «Не печалься, – сказал я, обняв его за плечи, – путь продолжается. Твой поиск не кончился, смысл не потерян. Путь – это смысл. Пока ты в пути, смысл существует». Он кисло улыбнулся: «Ты истинный друг, но слова твои истины не отражают. Не в каждом пути есть смысл, смысл есть только в том пути, что ведет нас к истине. Я сомневаюсь, что смогу найти ее в Лондоне, но не могу удержаться от того, чтобы пойти по этой дороге. Самая важная из войн – война с собственной низменной природой, сказал пророк Мухаммед. Мне тяжело в этом признаться, но первую серьезную битву в этой войне я, похоже, проиграл». «Но война еще не закончена, – постарался я поддержать Пой-раза, – борьба еще не закончена». Его лицо просветлело. «И это правда, – сказал он с надеждой, – пусть первое сражение проиграно, но война все еще продолжается». Два дня спустя он уехал с твоей матерью в Лондон.

Голос Иззет-эфенди стал сдавленным, глаза увлажнились.

– С того дня я больше не видел твоего отца.

Когда он закончил свой рассказ, я произнесла c легким упреком:

– С тех пор он не прекращал своей борьбы. Не знал в ней перерыва. И за первое проигранное еще в Конье сражение он взял реванш двадцать два года назад в Лондоне, когда без всяких объяснений оставил свою жену с маленькой двенадцатилетней дочерью, чтобы уйти по пути истины вместе с пакистанским шейхом.

Свет в глазах старика поблек, в первый раз с начала разговора на его лице отобразилось расстройство. Он грустно сказал:

– Он причинил тебе зло. Поэтому нам было велено жить в одиночестве. Спасение дервиша скрыто в его собственных скорбях. Но их он должен выносить в одиночку. Иначе скорбь перейдет и на близких ему людей. Но для них это не спасение, а яд.

Я не поняла, обвинял ли он отца в том, что тот не смог выбрать пути одиночества, или же винил нас в том, что мы оказались ему близки, но оба этих варианта порядком меня разозлили. Я уже собиралась что-то ему ответить, как вдруг зазвонил телефон. Взглянула на экран – незнакомый номер. Я все же ответила.

– Алло…

– Добрый вечер, мисс Карен, – прозвучал в трубке женский голос, – это комиссар Зейнеп.

Я заволновалась. Если она мне звонит, значит, что-то произошло. Мне не стоило говорить с ней при Меннане и Иззет-эфенди.

– Добрый день, – сказала я в трубку, – погодите, пожалуйста, секундочку.

Я посмотрела на старика:

– Прошу прощения, важный звонок.

– Ничего страшного, дочка, – ответил он вежливо.

Поднявшись со скамейки, я отошла за розовые кусты и наконец сказала:

– Да, Зейнеп-ханым, я вас слушаю.

– Нам надо встретиться. Вас не затруднит подъехать в участок?

– Прямо сейчас?

Она на секунду задумалась:

– Да, к сожалению, прямо сейчас. Кое-что произошло, нам необходимо ваше присутствие.

Я решила уточнить:

– Почему именно мое?

– Это связано с Серхатом Гёкгёзом…

– Неужели вы что-то обнаружили?!

Мой вопрос не понравился комиссару, и она с легким недовольством сказала:

– Давайте вы подъедете сюда, и мы все спокойно обсудим.

Вероятно, им удалось узнать что-то важное о Серхате.

– Хорошо, – сказала я, заранее радуясь, – скоро буду.

Зейнеп повесила трубку, а мне пришлось вернуться к столу, чтобы объясниться:

– Извините меня, пожалуйста, но произошло кое-что очень важное, мне надо уйти.

Поймав взгляд Меннана, я сказала лично ему:

– Вы можете остаться с Иззет-беем.

Интересно, как среагирует мой коллега? С одной стороны, ему любопытно, кто звонил, а с другой – он же не хотел упускать шанса поговорить с Иззет-эфенди.

В конце концов любопытство победило, и Меннан с выражением ребенка, который не хочет оказаться вне игры, сказал:

– Нет. Будет лучше, если я поеду с вами. Дядюшка Иззет все же не гость здесь, он меня простит.

Тут Меннан на секунду замолчал. Ему явно хотелось что-то сказать. Наконец он набрался смелости и обратился ко мне:

– Мисс Карен, перед тем как уйти, давайте спросим дядюшку Иззета о кольце.

Хотя мне не меньше его хотелось знать, отчего кольцо кровоточит, сейчас эта тема была совершенно ни к селу ни к городу. Но старик уже заинтересовался:

– Какое кольцо?

Меннан притворился, что не заметил недовольства на моем лице, и поспешно сказал:

– Кровоточащее! Какой-то странник дал его мисс Карен у мавзолея Шамса Тебризи.

Иззет-эфенди заволновался:

– Прямо перед мавзолеем?

Молчать дальше было неприлично, пришлось вступить в разговор:

– Это был какой-то сумасшедший. Ну или попрошайка. Да мы и не уверены в том, что кольцо кровоточило. Возможно, это просто краска стала сходить…

Старик будто не услышал моих объяснений:

– Кольцо при вас?

Кольцо лежало в сумке. После побега из мавзолея Руми я упаковала его в пластиковый мешочек. Теперь мне пришлось его оттуда вытащить и показать Иззет-эфенди.

Он взял перстень и, приблизив его к глазам, пробормотал:

– Красота. Но так мне сложно что-то увидеть. Погодите, я надену очки.

Иззет-эфенди вынул из кармана невзрачные очки в металлической оправе, надел их, снова посмотрел на кольцо:

– А это тонкая работа… Что за камень? Топаз?.. Нет, скорее, рубин… Впрочем, я ошибся, это агат.

Он поднял глаза и посмотрел на меня:

– Как выглядел тот, кто дал тебе это кольцо?

– Незнакомый мужчина, весь в черном, с черными волосами и бородой.

Меннан с волнением добавил:

– Очень таинственный. Тут же пропал.

Иззет-эфенди покачал головой так, будто что-то понял:

– У Шамса Тебризи есть книга «Сочинения», в ней рассказывается о кровоточащем кольце.

Взволнованность Меннана и старика перешла и на меня, я с интересом спросила:

– И что же там говорится?

– Увы, дочка, не помню. Старый стал. Но я абсолютно уверен, что история о кровоточащем кольце есть именно в этой книге.

Меннан заговорил с присущим ему оптимизмом:

– Не волнуйтесь, мисс Карен. У меня есть несколько знакомых букинистов, они смогут нам помочь.

Было бы кстати, если бы в этой книге крылась разгадка тайны моего кольца…

– Вечером я посмотрю у себя в библиотеке, – произнес Иззет-эфенди, – у меня должен быть экземпляр. Мне теперь тоже интересно, надо перечитать эту историю.

– Благодарю, – сказала я с улыбкой и протянула старику руку для прощания, – спасибо за приятную беседу.

Старик тоже поднялся на ноги, вложил мою ладонь между своих и проговорил:

– Это я должен быть тебе благодарен. Твое появление меня очень обрадовало. Ты принесла с собой запах Пойраза, спасибо за это.

Он продолжал сжимать мою ладонь.

– Но просто так ты отсюда не уйдешь, старшие всегда должны делать младшим подарки.

Я подумала, что Иззет-эфенди подарит мне какой-то сувенир, но вместо этого он вдруг прочитал стихотворение:

Когда он закончил читать, в глазах его появилось игривое выражение:

– Это стихи досточтимого Мевляны. Посмотрим, сможешь ли ты понять, что они значат.