За несколько часов под жарким дневным солнцем машина раскалилась, как сковородка. Когда я только открыла дверь, изнутри мощно дохнуло запахом нагретого металла и пластика. И до тех пор, пока кондиционер не заработал в полную силу, мы с Меннаном обливались потом. Наконец прохладный воздух заполнил весь салон, и следа не оставив от удушающей жары или мерзкого запаха.

– Вас завезти в отель, мисс Карен? – спросил Меннан, вытирая пот со лба бумажной салфеткой. – Еще только час дня, а ваша встреча с Иззет-беем назначена на три. Возможно, вы захотите немного отдохнуть.

Это было довольно разумно, однако никакой усталости сейчас я не чувствовала, хоть в эту ночь мне почти и не удалось сомкнуть глаз. В офис к Меннану ехать не хотелось. Вероятно, следовало поступить так, как посоветовал Кадир: раз уж появилось свободное время, стоит посетить мавзолей Джеляледдина Руми, сердечного друга героя моих снов Шамса и основателя духовного ордена, к которому принадлежал мой отец. Но мне не хотелось снова будоражить воображение Меннана, и я решила утаить от него это свое намерение.

– Да, было бы прекрасно, если бы вы довезли меня до отеля.

– Это правильное решение, мисс Карен, – сказал он заботливо, – будь у меня возможность, я бы тоже подремал часок. Но столько дел, столько дел… Надо встретиться с двумя клиентами, подписать полисы, сходить в банк. И все это надо успеть за два часа.

Мне стало жалко нашего агента. К чему такая спешка? К тому же мне не очень хотелось говорить о моем отце с Иззет-эфенди при нем.

– Меннан, в принципе, я могу одна сходить в «Икониум туризм». С Иззет-эфенди мы просто обсудим некоторые личные вопросы. Это никак не связано с нашей с вами работой…

Меннан бросил на меня взгляд через стекло заднего вида. В его зеленых глазах больше не было и следа усталости. Он вежливо попросил:

– Если позволите, я бы все же хотел присутствовать при встрече. Иззет-бей – очень мудрый человек, редко кому удается с ним так встретиться.

Видимо, мне не суждено было избавиться от Меннана.

– Ну хорошо, я не против.

– Тогда я заберу вас у отеля ровно в три?

– Только позвоните мне заранее. Не хочу заставлять вас ждать.

Разумеется, я попросила Меннана остановить машину чуть пораньше, чтобы он не догадался о том, что я хочу попасть в мавзолей. Но его вежливость переходила все границы: он довез меня до самых дверей и не уезжал, пока я не зашла внутрь. Так я снова оказалась в лобби. К счастью, смена вчерашнего любопытного портье закончилась – за стойкой теперь стояла милая девушка. Чтобы как-то объяснить свое появление, я спросила у нее, нет ли для меня сообщений. Ничего, конечно же, не было, и я со спокойной душой направилась к выходу. И тут меня замутило: о себе давал знать развивавшийся ребенок. Зажав рот рукой, я бросилась в сторону туалета. Меня одолевали позывы к рвоте, я склонилась над унитазом и позволила желудку опорожниться. Стало легче. Я вытерла рот, слегка смочила холодной водой шею и виски… Интересно, как долго меня будет так мутить? Понятно, что так не может продолжаться все девять месяцев, но когда это закончится? Если я сделаю аборт, тошнота пропадет сразу же. А если нет… Нет, не понимаю, что мне делать. Я посмотрела на себя в зеркало и обнаружила, что сильно побледнела. Глаза глядели устало. Лучше всего будет просто не думать об этом. Сейчас у меня другие проблемы, с которыми надо разобраться. Я еще раз взглянула в зеркало: лицо по-прежнему было ужасно бледным, следовало подкраситься. Открыв сумку, чтобы взять помаду, я наткнулась на выданный Зейнеп конверт. Совсем про него забыла… Наряду со стопкой банкнот там лежало и кольцо. Я вытащила его, положила на правую ладонь и поднесла к свету. Это была мастерская работа: по серебру шло тонкое тиснение, в камне сочетались коричневый и алый цвета, он поражал особой глубиной. Нет, это явно была не бижутерия. Но почему тогда с него текла краска? Я подставила руку с камнем под струю воды и стала его тереть, разминать пальцами. Краска не размывалась, на бежевом фаянсе раковины не было ни пятнышка. А если снова надеть на палец? Вдруг опять начнет кровоточить? Кольцо было так красиво, что я не удержалась и все же надела его. Оно мне очень шло. Возможно, следовало дать ему еще один шанс. Слегка проведя по губам помадой, я собрала сумку и вышла.

Через небольшой парк рядом с мечетью султана Селима я прошла прямо к арочным дверям в ограде музея. Перед ней в очереди в кассу стояла группа туристов. Среди них не было молодежи, а приблизившись, я обнаружила, что они говорят на английском, более того – используя старые нормы произношения. Да, это однозначно были мои соотечественники. Руководила ими слегка обгоревшая, длинноволосая седая женщина с живыми голубыми глазами. Интересно, она турчанка?

– Эй, Ангелина, – ответ на свой вопрос я нашла в этой реплике лысого мужчины. Он сжимал в руках веер турецких банкнот. – Какую из этих бумажек нам нужно отдать кассиру?

Ангелина аккуратно вытащила одну и показала всей группе:

– Вам нужна вот такая, красненькая.

Полная, коротко стриженная пожилая женщина с пунцовыми обгоревшими щеками показала рукой на афишу на стене:

– Ангелина, что здесь написано? Я вот про этот постер с портретом Руми.

Ангелина обернулась к объявлению. Я тоже посмотрела на плакат. Изображенный там Мевляна выглядел сильно иначе, чем в моих снах. В его глазах не было ни огня, ни глубокого внутреннего волнения. С картинки на меня смотрел сгорбленный старый мужчина. Такой просветленный дервиш вряд ли отправился бы в еврейский квартал за вином для своего шейха… Под портретом выстроились ровные строки. Но это больше было похоже не на стихотворение, а на его краткое содержание, пересказ. Ангелина тут же принялась за перевод. Очевидно, текст был ей знаком:

Ангелина закончила говорить и мягко улыбнулась:

– Помните, мы с вами читали это стихотворение.

Экскурсанты дружно закивали. Шикарно одетый мужчина с окладистой бородой, сжимавший в руке резную трость, показал на напечатанные строчки и спросил:

– Это фарси или турецкий?

Ангелина отвечала ему со спокойствием опытного преподавателя:

– Это турецкий. Фарси записывается арабицей. Это перевод, конечно, ведь сам Руми писал на фарси.

Похоже, что Ангелина была не просто гидом. Она была своего рода духовным лидером этой небольшой группки людей. Явно хорошо знала турецкий, раз смогла с ходу перевести стихотворение на английский. Наверное, изучала и фарси. Выходит, Мевляну знают и на Западе? А мне казалось, что им интересуются только мусульманские мистики или вечные бунтари, вроде моей мамы. Ну или какие-то маргиналы. Эти же туристы были скорее представителями британского среднего класса.

Ангелина заметила, что стоявший позади всех здоровенный рыжеволосый мужчина уже приобрел билет, и обвела своих подопечных обеспокоенным взглядом курицы-наседки:

– Ну что, все готовы? Все все купили?

Английские пенсионеры, словно ученики начальной школы, дружно подняли вверх свои билеты. Ангелина улыбнулась и показала на турникет:

– Сейчас мы с вами окажемся во внутреннем саду. Но прежде мне хотелось бы кое-что вам рассказать. – Она указала на ворота: – Это ворота дервишей. Как вы видите, сейчас это главный вход в музей, но прежде через них внутрь заходили только дервиши ордена мевлеви. Кроме этих ворот, есть еще ворота челеби, ворота наглецов и ворота умолкнувших. Ворота челеби называются так благодаря роду Руми. Дети по мужской линии получали титул «челеби», а дети по женской – «унас челеби». После того как прах Мевляны был погребен в этом мавзолее, его родственники стали выкупать дома и особняки в округе. Ворота челеби выходят как раз на ту сторону, где располагались эти постройки. Ворота наглецов были устроены для тех дервишей, кто нарушил устав, но не раскаялся в своем проступке. Под покровом ночи, скрытно от горожан их прогоняли из обители через эти ворота. Ворота умолкнувших выходят на «кладбище трех», по которому мы с вами бродили этим утром. В ордене мевлеви кладбища называли приютом умолкнувших. Отсюда и название.

Столь подробные знания Ангелины об истории ордена только убедили меня в том, что она была духовным предводителем этой группки людей. Должно быть, сейчас они совершали что-то вроде религиозного паломничества. Возможно, и я могла узнать от нее что-то новое. Было бы неплохо тихонько присоединиться к этой группе. Эти мысли пронеслись в моей голове, пока я покупала билет в кассе.

Когда я наконец-то забрала свой квиток у молодого парнишкибилетера, англичане уже давно выстроились перед древним шадырваном посреди двора. В этом вымощенном мрамором небольшом садике с парой надгробных камней по углам и без них было много народу. Я смогла различить еще немца, пару японцев и несколько групп турецких туристов. Такая толчея играла мне на руку. Я спряталась за здоровым рыжим мужчиной определенно ирландского происхождения и стала слушать Ангелину.

– А сейчас представьте, что на месте мавзолея находится розовый сад…

Мои соотечественники дружно повернули головы в сторону увенчанного зеленым куполом строения.

– Вокруг вас в изобилии цветут красные, розовые, желтые, белые розы, вы вдыхаете воздух, наполненный прекрасным цветочным ароматом…

Кто-то из англичан громко ахнул, будто действительно почувствовал запах роз, увидел их цвет. Ангелину явно порадовало такое внимание группы.

– Да, семьсот лет назад на этом месте располагался розовый сад дворца сельджукских правителей. Когда умер отец Джеляледдина Руми, султан всех улемов Бахаэддин Велед, его похоронили в этом саду. После смерти Бахаэддина его поклонники пришли к Мевляне. «Мы хотим построить мавзолей над могилой султана всех улемов», – сказали они. Руми поблагодарил их и ответил: «Друзья, может ли быть мавзолей лучше, чем сам небесный свод?» После таких слов поклонники, устыдившись, ушли прочь. Но много лет спустя, в тясяча двести семьдесят третьем году, когда умер сам Мевляна Джеляледдин Руми, его сын Султан Велед согласился построить мавзолей над могилой отца. Так и появился Куббе-и-Хадра, или Зеленый купол, который вы видите перед собой. Он покоится на четырех толстых колоннах, похожих на ноги слона, их воздвиг архитектор Бедреддин из Тебриза. С той поры членов семьи Руми и их близких друзей хоронят в этом мавзолее. А сейчас давайте зайдем внутрь и посмотрим на последний приют Мевляны поближе…

Ближе к дверям толпа стала еще плотнее, поскольку перед тем как зайти внутрь, нужно было надеть полиэтиленовые бахилы, что занимало некоторое время. Я немного отстала, а когда наконец-то смогла протиснуться в двери, меня встретил тихий звук нея и плотный запах старой материи, земли и дерева. Я вошла в помещение, освещенное желтым светом так, что казалось, будто стены его – из чистого золота. На стенах висели прекрасные образцы арабской и персидской каллиграфии, которой так старался подражать мой отец. Группа Ангелины остановилась чуть впереди, перед серебряными дверьми. Я незаметно подошла к ним.

эту надпись над дверным проемом старалась разъяснить своим подопечным Ангелина.

– Автор этих строк – персидский поэт Джами, – сказала она тихо, так, чтобы ее могли расслышать только те, кто стоял вблизи, – изобразил же их на бумаге известный каллиграф Йесаризаде Мустафа Иззет-эфенди с подобающим вложенному в них глубокому смыслу изяществом.

– А что значит «избавятся от боли и страданий»? – спросил бородач с тростью. – Мы в каком-то магическом пространстве? Волшебство этого места может излечить наши недуги?

Ангелина рассмеялась, но по-доброму, не пытаясь унизить собеседника. Мне был знаком такой смех, я слышала его от отца, Шаха Несима, Руми и Шамса. Это был смех людей, которые понимают, что любой, даже самый дурацкий вопрос надо воспринимать всерьез и уметь на него спокойно и терпеливо ответить.

– Давайте разберем, – сказала она, стараясь разъяснить возникшую в головах у англичан путаницу. – Слова Джами «пришедшие сюда» никак не касаются тех, кто посещает эту гробницу. Он говорит о посетителях обители дервишей, влюбленных, ищущих истину. Он не говорит, что захороненные в гробнице сразу совершат чудо, нашепчут великие тайны на ухо или сделают пришедших сюда совершенными людьми. Стать совершенным гораздо сложнее. Для этого надо пройти послушание, постичь горечь справедливости, стать неутомимым путником на пути божественной любви…

Великие тайны, истина, божественная любовь, совершенный человек, послушание… Я уже слышала эти слова от собственного отца, Шаха Несима, Руми и Шамса, что являлись мне во снах. Теперь их повторяла Ангелина. Но я до сих пор не могла понять их полностью, путалась в них, как и этот мужчина с тростью.

Больше вопросов к Ангелине не было, и она спокойно прошла через серебряную дверь внутрь усыпальницы. Я тоже прошла туда вслед за группой. За дверьми золотистый свет потемнел и сгустился, став совершенно медовым. У стен располагались ряды покрытых атласной тканью саркофагов. И тут я вспомнила, что уже бывала здесь. Хотя в детстве меня очень пугали кладбища, но эта странная гробница с примерно сотней саркофагов, увенчанных белыми и зелеными тюрбанами, произвела на меня тогда абсолютно другое впечатление. Мне не было страшно, казалось, что я переместилась в другой, сказочный мир. Я словно очутилась в пышном зале восточного дворца из папиных рассказов. Тут свисали с потолка изящные люстры; в изголовье саркофагов стояли тяжелые канделябры; похожие на ноги слона колонны, что держали свод купола, были расписаны красными, коричневыми, желтыми орнаментами; на атласных покрывалах саркофагов тонкой серебряной нитью были вышиты цветы. Довершала магическую атмосферу удивительная каллиграфия, изображавшая непонятные мне аяты Корана или древние стихи. За пару десятков лет, что меня здесь не было, ничего не изменилось. Волнительная, мистическая атмосфера сможет покинуть это пространство только в день Страшного суда.

Мои переживания усилили и прочитанные Ангелиной вслух строки:

Эти строки звучали как древняя мудрая молитва. Сколько раз я слышала их от отца, сколько раз пыталась запомнить! И сейчас они подействовали на меня с прежней силой. Но оказалось, что толстая старушка, все еще красная, несмотря на царившую вокруг прохладу, не разделяла моего благоговения. Она храбро бросилась выражать свое мнение:

– Мне не очень понравилось слово «гяур». Кого он под ним подразумевает: христианина, еврея, атеиста? Он к тому же упрекает в своих стихах огнепоклонников и язычников. Это дурно. И куда он зовет прийти? Он хочет, чтобы все пришли к нему в общину? А если я появлюсь тут как атеистка, то есть не поменяю своих убеждений, найдется ли мне место в этой прекрасной Каабе?

Ее слова вовсе не задели Ангелину, она спокойно и очень благостно ответила:

– Я никогда не задумывалась над теми местами, которые так тронули вас. Вероятно, под словом «гяур» он подразумевает людей, которые принадлежат к иным религиям, чем он, но он не унижает их, а приглашает присоединиться. Обратите внимание: он ни к чему не принуждает, не требует единомыслия с собой. Руми говорит, что его вера – любовь. И эта любовь объединяет всех людей вне зависимости от их религий.

Черные глаза полной женщины были по-прежнему полны сомнения, но Ангелина, видимо, решила не продолжать объяснения и направилась прямо к концу зала. И мы все вместе потянулись вслед за ней. Ангелина отошла в правый дальний угол и снова обернулась к группе. Правой рукой она показала на два саркофага, укрытых расшитыми серебряной нитью покрывалами и увенчанных тюрбанами.

– Здесь покоятся Мевляна Джеляледдин Руми и его сын Султан Велед.

Султан Велед… Тот учтивый юноша, старший сын Мевляны, красневший как юная девица перед Шамсом. А где гробница второго… Как его, Алаэддина… Того бунтаря, что ни на шаг не отходил от Кимьи.

– Под этими атласными покрывалами скрываются два мраморных саркофага, которые были подарены обители султаном Сулейманом Великолепным.

Затем она указала на пышный деревянный саркофаг, располагавшийся чуть позади:

– А здесь похоронен отец Мевляны, султан всех улемов Бахаэддин Велед.

В ее голубых глазах проскользнула золотая искорка:

– На самом деле, изначально этот деревянный саркофаг предназначался самому Руми. Когда он умер, его решили похоронить рядом с отцом. Бахаэддин почувствовал, что к нему несут сына, и с большим почтением поприветствовал его, встав прямо внутри могилы.

Я подумала, что эта история вызовет у группы взрыв возмущения, но этого не произошло, только полная старушка, не услышавшая удовлетворительного ответа на предыдущий свой вопрос, с интересом спросила:

– А почему Шамс Тебризи похоронен не рядом с Мевляной? Руми посвятил ему свои лучшие стихи, почему же его похоронили в другом месте?

Мне начинала нравиться эта пухлая дама, столь непохожая на остальную группу. Она спрашивала именно то, о чем мне самой хотелось давно узнать. Я настроилась внимательно выслушать ответ Ангелины, но та будто не услышала вопроса.

– Давайте не будем мешать другим посетителям, – сказала она и показала на следующий зал, заставленный книгами и прочими экспонатами, – пройдем в сема-хане [40] и там спокойно поговорим.

Я уже и забыла, что не отношусь к этой группе, и покорно потянулась за ними вслед в сема-хане, где на стеклянных полочках были выставлены личные вещи Мевляны и близких ему людей.

Ангелина собрала всех в тихом уголке перед витриной, за которой лежала великолепная рукописная копия «Месневи». И вот там она начала отвечать на заданный раньше вопрос.

– Следует сказать, что Шамса в Конье не любили…

Тут ее взгляд пересекся с моим. Кто эта женщина, будто вопрошали ее глаза, что так внимательно слушает? «Черт подери, – подумала я, – сейчас она меня прогонит…» Но нет, этого не произошло, она снова посмотрела на пухлую старушку и продолжила рассказ:

– Да и за что его любить? Этот тебризец нежданно появился в городе и полностью завладел вниманием их великого улема, шейха, практически святого человека Мевляны Джеляледдина Руми. До встречи с Шамсом Мевляна был важным суфием. Он совершал намаз, держал пост, читал проповеди в мечети, давал уроки в медресе. Но, встретив Шамса, все это забросил, стал вслух читать стихи, говорить о любви, рассказывать горожанам вещи, которые они просто не готовы были узнать. Да вдобавок постоянно нахваливал Шамса Тебризи, ставил его выше всех живых и мертвых!.. Про это есть одна история. Помните, рядом с нашим отелем есть медресе Каратай? Его построили по приказу сельджукского визиря Джеляледдина Каратая, который жил в одно время с Мевляной. Однажды этот визирь позвал к себе на пир всех ученых, художников и видных горожан. На пир пришел и Джеляледдин Руми, а с ним вместе – Шамс. Когда Мевляна зашел внутрь, к нему отнеслись чрезвычайно внимательно, поклонники сразу же оторвали его от Шамса и посадили среди самых почетных гостей. Шамс же смиренно уселся у двери рядом со сваленной в кучу обувью гостей. За едой вышел спор: «Где за столом самое главное место?» Все друг за другом давали ответ на этот вопрос. Когда очередь дошла до Руми, он сказал: «Достойное ученых место находится по центру стола; просвещенным неважно, где располагаться; суфиям следует сидеть на углу; а место, достойное влюбленных, – в объятьях друг друга». Сказав это, он поднялся и сел рядом с Шамсом у самого входа.

Я слушала Ангелину и думала о том, что такая история вполне могла произойти в реальности. Я ведь видела Мевляну во снах, он был столь привязан к Шамсу, что действительно мог решиться на подобный сумасбродный поступок.

– Хорошо, а как среагировали на это другие гости? – вопрос задал рыжий мужчина, которого история явно задела за живое.

– Они ничего не сказали, но с этого дня начали открыто проявлять вражду к Шамседдину, преисполнившись ненависти к нему. Никто ничего не знал про этого бродячего дервиша: кто-то винил его в безнравственности, кто-то называл его монгольским шпионом, были даже те, кто обвинял его в колдовстве. Предлагали выкинуть его из города, пытались запугать, угрожали ему смертью. Сыпавшиеся на Шамса угрозы становились все серьезней, и ему пришлось тайно покинуть город, в котором всего полтора года назад он встретил Мевляну.

– То есть он сбежал? – вопрос снова исходил от рыжего мужчины.

Он не мог поверить, что такой великий дервиш, как Шамс, мог просто испугаться. Чего уж там, я сама разделяла его мысли. Известный мне Шамс вряд ли сбежал бы из-за пустой болтовни глупой толпы.

– Возможно, он хотел защитить Мевляну, – неопределенно ответила Ангелина. – Мы не можем знать, что в точности произошло, но что-то наверняка случилось. Что-то, что заставило Шамса покинуть город. Мевляна, узнав о его поступке, впал в беспамятство, перестал есть и пить, потерял сон, сутками напролет искал его повсюду, словно безумный. Но не нашел. Мюриды Мевляны сперва обрадовались уходу Шамса, но скоро раскаялись в своей радости, когда заметили страдания шейха. Они пришли к нему и сказали: «Мы не знали Шамса, не давали ему покоя, мы делали это зря. Прости нас, пир». Руми поверил им и простил.

Миновал уже год, но от Шамса не было никаких сведений. И вдруг пришла благая весть: Мевляне рассказали, что его сердечный друг находится в Дамаске. Он тут же повелел собрать караван и отправил с ним своего старшего сына. После долгого и тяжелого путешествия Султан Велед наконец достиг этого сирийского города. Он удостоился встречи с Шамсом. Приложив все свое красноречие, он сумел уговорить беспокойного дервиша Шамса возвратиться в Конью.

Когда Шамс вернулся, Мевляна вновь обрел душевное спокойствие. Как восторженно поет свои песни опьяненный запахом весенней розы молодой соловей, с таким же пылом принялся за написание стихов и Руми. Но в этот раз он стал умнее и решил заранее бороться с возникающими сплетнями. Он подумал, что если их с Шамсом свяжут узы свойства, то разговоры утихнут. И он выдал за своего сердечного друга Кимью…

Тут в рассказ с вопросом влезла толстушка:

– Если я правильно помню, ты говорила, что Шамсу было где-то шестьдесят. А сколько лет было девочке?

– Я не знаю, – грустно ответила Ангелина, – но думаю, она не была сильно взрослой.

– Ей было немногим меньше восемнадцати, – неожиданно сорвалось с моих губ, – где-то так.

Все посмотрели прямо на меня. Они глядели тревожно, словно увидели что-то странное. Что такого-то? Я просто вставила свои пять курушей. Ангелина рукой показала мне на живот и обеспокоенно сказала:

– Ваша блузка! На ней кровь!

Я в панике оглядела себя: на животе расплывалось красное пятно, ровно как вчера в офисе у Зии. Мой взгляд скользнул на кольцо на пальце. Я не ошиблась, это опять кровоточило кольцо Шамса.