Когда я вернулась в номер, солнце все еще не вышло из-за пасмурных облаков. Меннан сказал, что ехать в полицию имеет смысл к десяти. Если бы я ему позволила, он провел бы со мной оставшиеся до этого времени четыре часа в спорах о Шамсе. Ему очень не хотелось терять прекрасную возможность поговорить с приехавшей из Лондона женщиной о чудесах, которым он никогда не был свидетелем, но о которых долгие годы читал в книгах, о которых столько слышал от других людей. И ведь он действительно во все это верил! А если бы не верил, то разве бы пытался найти разгадку событиям минувшей ночи в книге, написанной семьсот лет назад? Уверена, всю ночь он сидел над ней, не смыкал глаз. Начал читать сразу же, как пришел домой. Его мог отвлечь разве что визит главного комиссара Рагыпа. А как только полиция ушла, он не смог больше сдерживаться и набрал меня. Наверное, наш разговор его сильно расстроил. Перед тем как попрощаться, я сказала: «Идите домой и поспите», но не уверена, что он услышал мои слова. Наверное, он сейчас пошел в офис и до самой нашей встречи будет мусолить страницы книги в поисках новых доказательств. Возможно, найдет и какие-то другие источники, которые смогут подкрепить его догадки. До чего же сумасшедшее выражение было в его налитых кровью глазах… Бедняга, надеюсь, он как-то сможет сохранить свой рассудок. Я так резко говорю про Меннана, хотя, если честно, мое состояние не очень отличается от его.

Даже хуже: то, о чем он только читает, я проживаю в собственных снах. Действительно, что со мной? Секунду… Нет, ничего особого не происходит. Все это совпадения, следующие одно за другим совпадения. Если бы Меннан не был так зациклен на суфизме, он тоже признал бы все это совпадениями. Например, он мог бы подумать, что за вчерашнее нападение ответственен «Икониум туризм», и был бы, вероятно, не так далек от правды. На женщину из Лондона нападают прямо в центре незнакомого ей города. Цель нападения – напугать, препятствовать расследованию, которое может обнаружить, что причиной пожара в отеле «Рубин» был поджог. Напуганная женщина не будет беспокоиться о деньгах своего босса, а сразу же сбежит обратно в Лондон. И это, кстати, весьма рабочая теория. Да, если бы Меннан не увлекался так сильно мистицизмом, то явно подумал бы так. Если, конечно, не был сам как-то причастен к происходящему… Да, дорогая, после такого ночного разговора вряд ли можно думать, что он работает в связке с «Икониумом». Но не спеши, ты пока не узнала, как он заработал на новый «мерседес»… Да, это мне неизвестно, но он не похож на человека, который может заниматься делами такого рода. Нет, мог, конечно, изначально как-то помогать в этом деле, но после убийства вора должен был почувствовать раскаяние. Вероятно, это и было причиной такого ужаса в его глазах. Он испугался, что из-за совместных делишек с моими врагами на него тоже может пролиться гнев Шамседдина. Вдобавок меня очень удивили его рассказы про Шамса, не его собственные, конечно, а вычитанные из книги Ахмета Эфляки. Неужели наш дервиш был действительно так жесток? Об этом невозможно знать точно, автор все же не видел происходившего своими глазами, узнавал обо всем из вторых рук. Пока писал, наверняка добавлял свои собственные мысли и соображения. Сложно разобрать, что из написанного было правдой, а что вымыслом. Но весьма интересно, что столь близкий к Мевляне человек не был похоронен с ним в одном мавзолее. Он в жизни был ближе ему, чем многие члены семьи, но будто по чьему-то желанию оказался так удален в смерти. По сравнению с мавзолеем Мевляны, великим произведением архитектуры, гробница Шамса казалась совсем скромной, потерянной среди других строений. Почему так случилось? Он что, попал в опалу? Навредил какому-то родственнику Мевляны? Сколько же я еще не знала о Шамседдине Тебризи? И самое главное, я совершенно не представляла, как он умер. Как могла закончиться жизнь такого неординарного человека? Узнать ответ было очень просто: достаточно включить ноутбук и зайти в гугл. Но я не нашла в себе сил для этого. Бросила взгляд на часы – всего шесть двадцать три.

Следовало немного поспать. Передо мной была расправленная кровать, но мне не хотелось снова ложиться. Этой ночью мне так и не удалось нормально поспать, из-за этого гудела голова, болела шея, слипались глаза. Было бы хорошо сейчас полежать в теплой воде. Я прошла в ванную комнату. Сама ванна была не бог весть какой роскошной, но мне вполне подходила. Я открыла холодный и горячий краны, настроила нужную температуру и пока оставила емкость наполняться. Вернулась в комнату и, когда снимала штаны, заметила крупный синяк на левой ноге. Он был примерно на уровне бедренной кости, при касании слегка болел. Наверное, ударилась, когда падала. В зеркало я увидела неглубокие царапины на спине. И снова легко отделалась: будь удар посильнее, была бы вероятность умереть от внутричерепного кровоизлияния. Я повернулась и посмотрела на живот: в худшем случае я могла даже потерять ребенка… Слава Богу, ничего такого не произошло. Я положила руки на чрево. Ничто не говорило о том, что внутри меня есть живое существо. Но я знала, что там мой ребенок. Интересно, каким он может стать? Я была уверена, что он станет хорошим человеком, если мы правильно его вырастим, он сможет стать редким хорошим человеком в этом мире, которым правит зло… Не будь так уверена, а что, если он станет одним из сумасшедших эгоистов, почитающих себя пупом мира, или конформистом, который вечно подстраивается под чужую точку зрения, или просто только внешне похожим на человека первобытным существом, не представляющим себе, что такое эмпатия? Черт, почему я обо всем этом думаю? Другая бы на моем месте размышляла о том, девочку или мальчика она родит. Мои же мысли текли совершенно по-другому. Хех, я же просто была дочкой Сьюзан, старой хиппи, вечно боровшейся с нормальностью во всех ее проявлениях… А ведь действительно интересно, рожу я мальчика или девочку? На кого будет ребенок больше похож: на меня или на Найджела? Родится у нас маленький мулатик, до чего же прелестно! Мама будет вне себя от радости. Интересно, будет ребенок прямо темненьким или все-таки светленьким?.. Чтобы узнать ответы на эти вопросы, следует сначала все-таки принять решение, собираюсь я рожать или нет. Должна ли я принять его сама? Или все же стоит спросить Найджела? Я ведь уже спрашивала, и он сказал – нет. И я покорно согласилась… Нет, не согласилась, просто промолчала, не сказала всего, что думала.

Потому что тогда я еще ничего не решила. Впрочем, я ведь до сих пор не вполне понимала, что делать. Тем более сейчас у меня были проблемы более важные, чем ребенок… Не надо терять зря времени, стоит как можно быстрее написать отчет о пожаре и убираться отсюда. Хотя как мне отсюда уехать – паспорта все равно нет…

Ванна наполнилась чуть больше половины, я потрогала воду – как раз та температура, которая мне нужна: не холодно, но и не горячо. Я не стала дальше раздумывать и погрузилась в теплую жидкость. Ох, очень хорошо. По моему телу, от кончиков пальцев до корней волос, распространился покой. Когда я была маленькой, мама брала меня в ванну вместе с собой. Наша была не похожа на эту – намного больше, запросто вместила бы трех человек. Еще до появления коммерческих фабричных джакузи ее заказал изготовить по индивидуальному чертежу мой дед Кен. Мама, перед тем как улечься в воду, выключала свет, зажигала свечи и ароматические палочки, бросала в воду невероятное количество натуральных трав и листьев – от лаванды до оливы и, конечно, не забывала поставить на проигрывателе пластинку со спокойной музыкой. Так наша ванная комната превращалась в что-то более всего похожее на первобытное святилище. Иногда она просто смеялась над собственными придумками, иногда пускалась в научные объяснения: «Из-за того жизнь зародилась в воде, водная среда имеет свойство успокаивать нас. Погружаясь в воду, мы возвращаемся к собственной сути, ныряем в объятия праматери. А я просто стараюсь достойно украшать обряд возвращения». Я с большим вниманием наблюдала, как мама заходит в воду, как остаются на поверхности ее отдающие рыжиной волосы – в такие моменты она напоминала языческую богиню. Как бы далеко она ни была от меня сейчас, только одно воспоминание о ней придавало мне уверенности. Я чувствовала себя довольной и спокойной, будто была ребенком в материнских объятиях. Теплая вода забрала всю тяжесть моего тела, мой мозг охватило состояние блаженного отупения. У меня в голове заиграла блюзовая песня под аккомпанемент пианино, ее сочинил один американский индеец. Песня называлась «Первое путешествие молодого горного ветерка по саду». В ней от лица молодого ветра, прилетевшего в сад, рассказывалось о деревьях, цветах, травах и людях. Я не помнила, где услышала эту песню в первый раз, но закрыла глаза и позволила себе присоединиться к ветру в его путешествии. Я, словно цветочная пыльца, присела на его крыло и летела промеж деревьев. Я пролетала через зеленые кроны каштанов, тополей и дубов разных оттенков. Теплый и влажный пар облизывал мое лицо. Я приблизилась к земле, и мне навстречу вспорхнули желтые, розовые, фиолетовые, красные, белые цветы хризантем, гортензий и фиалок. Они были настолько яркими и свежими, что от красоты у меня закружилась голова. Тут я заметила, что среди свежей травы медленно ползет черепаха. Я подлетела ближе. На правой стороне ее панциря была выцарапана ромашка, а на левой пацифик. Это же Корнелиус! Дед подарил его моей маме, когда той было восемь лет. Пацифик вырезала мама, когда вернулась из поездки на Восток, где познакомилась с моим отцом, а ромашку изобразила я в тот день, когда отец ушел от нас. Но разве Корнелиус не умер? Разве мы не похоронили его с мамой под старым платаном? Я нагнулась и погладила жесткую спину этого, наверное, самого старого члена нашей семьи. Он будто почувствовал и поприветствовал меня, высунув из панциря смешную голову.

И в этот самый момент я услышала, как знакомый голос повторяет знакомую с детства считалку:

Эту считалку отец использовал вместо колыбельной, когда укладывал меня спать. Спустя годы мама удивлялась, что я не забыла той колыбельной. Я часто мурлыкала ее про себя, надеялась, что сама буду петь ее своему ребенку, до тех пор, пока он не пойдет в школу… Но кто сейчас напевал ее? Я посмотрела в сторону, откуда шел звук, и встретилась со взглядом двух голубых, цвета весеннего неба, глаз. Вьющиеся соломенные волосы блестели под светом утреннего солнца.

– Санни, – удивленно пробормотала я, – Санни, это ты?

Его будто не удивил мой вопрос.

– Я, – сказал он просто и ясно, совсем как прежде, – или ты думала, что я тебя позабыл?

В его голосе несложно было различить упрек. Во взгляде его глаз, голубых и бездонных, читалось: «Хоть ты меня и забыла, я о тебе помнил всегда».

В горле у меня стоял ком, а глаза увлажнились. Я заключила его в объятия:

– Санни, я так по тебе скучала!

Он крепко обнял меня в ответ:

– А я по тебе.

Мой прежде только вымышленный друг теперь стоял передо мной живой, из плоти и крови.

– Ты совсем не изменился, – я слегка отодвинулась от него, чтобы внимательней оглядеть, – все тот же красивый ребенок.

Он внимательно изучил меня взглядом.

– А ты изменилась, – его лицо скривилось, – теперь ты похожа на свою маму. Раньше ты нравилась мне больше.

Я огляделась, мы были в саду перед домом моей матери. Я выросла, а вот дом совсем не поменялся, он был ровно таким же, как в прежние времена. Я снова повернулась к другу моих детских игр.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя.

– Меня? Зачем?

– Потому что ты сказала мне ждать. Ты разве не помнишь? Мы тогда играли у пруда…

И тут я увидела пруд – он был прямо у Санни за спиной. Наш тайный сад. Среди зеленых водорослей плавали красные рыбы, на воде покоились желтые и белые кувшинки, берега были вымощены камнями. Ночами над тайным местом наших игр распевал веселые песни хор лягушек.

– Тебя позвал отец, – продолжал Санни, – тебе пришлось уйти, но перед уходом ты сказала: «Все в порядке, будь здесь, я скоро вернусь». С тех пор я и жду тебя.

Мне стало очень стыдно, я потянулась и взяла своего друга за его маленькие детские ладошки.

– Прости, Санни, – сказала я в раскаянии, – я про тебя забыла.

Он всепрощающе улыбнулся:

– В этом нет твоей вины, такое происходит со всеми взрослыми. Взрослея, люди перестают верить своему воображению. Они боятся поверить в то, чего никогда не видели, никогда не касались, никогда не слышали, не трогали или не пробовали. Они теряют умение фантазировать. Они начинают думать, что чудес не бывает. Это произошло и с тобой.

До чего же он хорошо все объяснял!

– А ты откуда это узнал?

Я ожидала ответа, что из книг, которые я ему оставила.

– От друга, – на его лице появилась таинственная улыбка, – такого же, как ты, моего друга. От взрослого, который скрасил мое одиночество, пока я ждал тебя.

– От взрослого! То есть совсем большого?

– Да, совсем большого. Но он не разучился фантазировать, когда повзрослел.

Внутри меня зародилось похожее на ревность чувство:

– А кто он?

– Ты знаешь его, – Санни говорил очень уверенно, – если хочешь, я могу тебя к нему отвести.

Он не стал дожидаться ответа, взял меня за руку и повел за собой. Но к кому? К маме или отцу? Почему он не говорит напрямую?

– Его имя, как и мое, связано с солнцем, – промурчал мой друг детства.

Я вспомнила игру, в которую мы играли прежде. Один загадывал чье-то имя, а другой пытался его отгадать. Время от времени первый давал подсказки, подобные этой. У кого в нашем доме имя могло быть связано с солнцем? У кого-то из прислуги, работавшей в доме в детстве? Как же их звали… Хелен, Эмили, Кейт, не то, нет. Садовник? Нет, его звали Алек. Кто же тогда?

– Дай еще подсказку, – я увлеклась игрой, – этот человек живет в нашем доме?

Таинственность с его улыбки перешла на глаза, в их синеве словно отливала тайна.

– Сейчас он здесь.

– А где был прежде?

– Он не рассказывал. Но хорошо знает и тебя, и меня.

Вот это было удивительно. Он мог, конечно, знать меня, но откуда он знал моего вымышленного друга? Взрослый, который знает нас обоих! Кто же это?

– Кто-то из членов семьи?

– Нет, но про твою семью он тоже много знает.

Санни аккуратно поднял вверх указательный палец правой руки:

– Должен предупредить, остался последний вопрос.

– Прости?

– Ну ты что, совсем все забыла? – воскликнул он расстроенно. – В этой игре можно задавать только пять вопросов.

Он был прав, это правило придумала я сама: можно было задавать всего пять вопросов. Я не хотела его расстраивать и соврала:

– Я не забыла. Как я могла забыть? Хорошо, вот последний вопрос. Ты сказал, что он знает нас обоих. Он когда-то играл вместе с нами?

Санни не хотел давать прямой ответ и спрятал глаза:

– Да, но поодиночке.

– В смысле поодиночке?

– Он никогда не играл с нами двумя одновременно. Но со мной и с тобой отдельно он играл.

– То есть мы никогда не играли втроем?

Он кивнул головой.

Ответы на вопросы мне не помогли, в воображении у меня не возникало никакого лица или имени. Пробираясь по узким коридорам старого дома, я поняла, что проиграла.

– Хорошо, сдаюсь, – я подняла руки вверх, – я не могу отгадать. Скажи мне, кто он.

На лице Санни появилась шаловливая улыбка:

– Не скажу, ты должна его увидеть сама.

Спорить было бесполезно, потому что, по одному из правил игры, победитель не был обязан рассказывать, кого загадал. Он мог назвать имя, когда бы захотел, или просто показать картинку. Санни, видно, предпочел второй вариант. Мне пришлось уважительно отнестись к его выбору.

Мы дошли до самого конца коридора. Перед нами было две двери. Правая вела в мою спальню, в левой отец запирался с Шахом Несимом. Я подумала, что мы пойдем ко мне, но нет, Санни открыл дверь в комнату отца. Я привыкла к тусклому освещению коридора, и ударившее через окна комнаты солнце на время меня ослепило, но Санни будто не замечал яркого света. Внутри, на том месте, которое обычно занимал Шах Несим, на миндере [36] перед книжным шкафом, скрестив ноги, сидел кто-то. Мои глаза пока не привыкли к резкому свету, так что я не разобрала, кто именно. Санни потянул меня за руку и поставил прямо перед этим человеком.

– Я привел к тебе Карен, – он обращался к сидящему.

Его слова были крайне просты: «Я привел к тебе Карен». Но в них было какое-то прежде неизвестное мне чувство. Мистическое волнение. Сакральное переживание.

– Теперь мы можем поиграть все вместе.

Когда Санни договорил, свет уже перестал слепить мне глаза. Я увидела волнистые черные волосы, подведенные черные глаза, черную бороду и черные одежды. Да, на месте Шаха Несима сидел Шамс Тебризи.

– Здравствуй, Кимья-ханым, – сказал он, хитро на меня посмотрев, – ты наконец поняла, кто я?

Я удивленно пробормотала:

– Вы… Что вы здесь делаете?

Он погладил бороду и улыбнулся:

– Ты разве забыла, что звала меня?

Я начала злиться и жестко ответила:

– Нет, я вас не звала.

На его лице не отразилось ни обиды, ни злобы. Он повернулся к Санни:

– Что такое говорит Кимья-ханым? Разве она не звала нас?

Я не дала ему ответить:

– Не вмешивайте его сюда, он не такой, как вы.

Шамс убрал руку с бороды и нахмурил брови:

– А какой я?

– Вы сами знаете! – я не собиралась сдаваться. – Что такого сделал воришка, чтобы заслужить такую смерть?

В его черных глазах будто вспыхнул гнев, но на лице быстро появилось грустное выражение:

– Ты ничего не понимаешь. Перед твоими глазами плотная пелена.

Я почувствовала раздражение. Всякий раз, когда я задавала вопрос, на который не было ответа, он либо делал из меня дуру, которая не понимает, что ей показывают, либо предлагал приготовиться к познанию истины.

– Я все прекрасно знаю, и перед моими глазами нет никакой пелены. Вы убили человека.

Отведя свои черные глаза от меня в сторону, он будто заговорил с кем-то невидимым:

– Аллах дает жизнь и забирает ее. Он любит справедливость. И нет никаких сомнений в его правоте.

– Нет, это вы решаете, кому жить, и убиваете тоже вы. В этом нет никакой воли Бога.

Он не придал моим словам значения, на его лице не отобразилось ни чувства вины, ни стыда.

– Бог внутри нас, – проговорил Шамс. Он был погружен в себя, будто в молитвенном трансе: – Всевечный, творящий настоящее, знающий тайное – это все Он. Если бы в смерти вора не было скрыто блага, Он не дал бы на это разрешения.

Я больше не могла терпеть:

– Известный мне Бог предпочитает любовь насилию. Меня учили тому же.

Черные глаза безнадежно смотрели на меня:

– Ты говоришь про Бога Исы, но чтобы познать Аллаха, надо познать и Бога Мусы и Бога Мухаммеда. Бог настолько же склонен к каре, насколько и к прощению. Без сомнений, когда необходимо, никто не может быть безжалостней Его.

– Вы пытаетесь меня запугать?

– У меня никогда не было такой нужды.

– А у меня нет нужды в вас, – отрезала я, – вы постоянно повторяете одно и то же.

– Если бы все было так, ты бы нас не позвала.

– Кого – вас?

Ребячья улыбка появилась у него на губах.

– Меня и Санни, – он снова повернулся к моему воображаемому другу. – Разве она нас с тобой не звала?

Я тоже посмотрела на Санни и чуть не остолбенела от удивления. Его кожа потемнела, кудрявые светлые волосы превратились в черные как смоль, синие глаза приобрели цвет черного винограда.

– Да, – ответил Санни, и в глазах его было то же хитрое выражение, что и у Шамса, – ты нас звала.

– Я вас не звала, – почему-то мне стало трудно говорить, подташнивало, словно мой рот заполнился водой, – я не понимаю, что происходит, но я вас не зва…

Я закашлялась и попыталась встать. Мое тело было в воде, мне не удалось удержать голову над ней, и, соскользнув, я погрузилась в ванну. Наконец мне удалось ухватиться двумя руками за край и выпрямиться. Я кашляла и срыгивала, одно вызывало другое, из моего рта выливалась вся проглоченная вода. После того как я выползла из ванны, мне потребовался десяток минут, чтобы проплеваться и прийти в себя. Я посмотрела в зеркало на свое мертвенно бледное лицо и еле смогла удержаться от смеха, какую глупость я совершила. Еще чуть-чуть, и я бы заняла почетное место в ряду идиотов, которые умудрились утонуть, принимая ванну.