Невероятно бледный Меннан сидел на краешке глубокого кресла в самом дальнем углу лобби. Я заметила, как он несколько раз бросил взгляд в сторону входной двери, словно боялся, что за нами кто-то может наблюдать. Что произошло, почему он так напряжен? Двери лифта закрылись за моей спиной, и я вышла в центр зала, где меня увидел все тот же любопытный портье. Он поприветствовал меня коротким кивком головы, протер заспанные глаза и с большим интересом стал наблюдать за мной. Я слегка изменила план действий и направилась прямо к нему. Портье сразу подобрался. Должно быть, подумал, что я собираюсь обвинить его в ночном переполохе: явно занервничал и из-за этого неловко уронил со стойки на пол стакан с ручками, которые разлетелись по мраморному полу. Я нагнулась и подняла подкатившуюся к моим ногам черную шариковую ручку, а выпрямившись, обнаружила, что портье выскочил из-за стойки и стоит уже прямо рядом со мной.

– Спасибо большое, мисс Карен, но я сам все подниму.

– Все в порядке, – я протянула ему ручку. – Ко мне зашел коллега, будьте так добры, принесите нам чай.

– Чай?

Откуда в предрассветных сумерках взяться свежезаваренному чаю?! Я проигнорировала замешательство, отразившееся на его лице, и продолжила:

– А к чаю, если вас не затруднит, еще какое-нибудь печенье.

Тут любопытный сотрудник отеля совсем приуныл:

– Чай, а к нему печенье. Все верно?

Он говорил так грустно, словно произошла беда.

– И чтобы не черствое, – предупредила я его, – если в лавках не будет ничего свежего, возьмите пачку в магазине.

– Хорошо, я вас понял, – проговорил он печально, – но весь персонал спит, мне придется самому этим заняться.

В его глазах читалась мольба, он надеялся, что я, узнав о состоянии дел, не решусь его так сильно затруднять и отменю свой заказ.

Но, конечно же, я и не собиралась идти ему навстречу.

– Я буду премного благодарна, – добавила я легкую улыбку. – Да, кстати, не забудьте, что я пью чай только с молоком.

– Конечно, – произнес он расстроенно, – я не забуду.

Оставив портье разбираться с упавшими ручками, я направилась к Меннану.

Он уже был на ногах. Должно быть, поднялся, как только меня увидел. В руках у него была толстая книга в кожаном переплете. Интересно, что это? Или он просто носит с собой Коран? Если его ночной звонок был как-то связан с содержанием священных книг, то он ничего на самом деле не знает. Я что, зря так разволновалась, когда он сказал, что понял, кто убийца?

Меннан смотрел на меня так, словно собирался попросить прощения, и то ли в самом деле трясся, то ли мне просто так казалось. Следовало как-то его подбодрить. Я улыбнулась и протянула руку:

– Добро пожаловать, Меннан-бей!

Он промолчал и слабо пожал мою ладонь, пришлось добавить:

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Он будто удивился моему спокойствию, но последовал приглашению.

– Я попросила чай, а к нему что-нибудь перекусить…

– А? – он, кажется, не вполне понял, что я сказала, но, чтобы не показаться невежливым, поблагодарил: – Спасибо большое.

По его глазам было понятно, что ему не терпится как можно скорее перейти к делу. Честно сказать, я была в похожем состоянии. Мне хотелось услышать то, что он знал, и понять, насколько я могу доверять сказанному. Мой взгляд упал на книгу, которую он сжимал в руках так, будто в ней содержались какие-то страшные тайны.

– Эта книга, – произнесла я, стараясь разобрать, что написано на обложке, – это ваше Священное писание?

Он тоже взглянул на томик.

– Нет, это не Коран, это «Сказания мудрых».

Он заметил, что я его не поняла, и решил объяснить:

– В этой книге рассказывается о жизни Мевляны. И о тех людях, которые его окружали.

Ха, значит, об окружении Руми. Значит, в этой книге было и что-то о Шамсе. Только мы от него чуть отошли, как снова к нему вернулись. Вряд ли Меннан притащил эту книжку сюда просто так.

– А кто автор?

– Ахмет Эфляки, писатель из суфиев.

Никогда не слышала этого имени. Если он был таким важным автором, то его наверняка читал мой отец. Может, даже рассказывал мне истории из этой книги, но воспоминания об этом засыхали в самом тенистом уголке сада моей памяти.

– Эфляки жил в одно время с Мевляной?

– Скорее, позже. Он написал эту книгу, опираясь на воспоминания внука Руми, Улу Арифа Челеби.

– Это его прямой внук?

– Да, конечно. Сын Бахаэддина Веледа. Утверждают, что Эфляки видел и его самого.

Султан Велед… Должно быть, это тот скромный юноша, называвший Шамса шейхом. А как же звали того, второго, который шел вместе с Кимьей, в глазах которого в облаках гнева горел пламень бунтарства? Я не могла вспомнить и решилась спросить:

– У Мевляны же был еще один сын, помладше Султана Веледа?

Меннан погрустнел:

– Вы про среднего сына – Алаэддина. Он не пользовался большим уважением в семье.

Да, и этот молодой человек крайне не любил Шамса.

– А почему так?

– Я сам не очень знаю, но он вроде бы был не очень послушным ребенком. Не ладил с Шамсом. Говорят, что был крайне непочтителен с женой Шамса, Кимьей-ханым.

Если верить тому, что я видела во сне, то Алаэддин был гораздо ближе Кимье, чем наш одетый в черное дервиш. И если на Алаэддина Шамс злился, то девочка не вызывала у него никакого интереса. Ладно, пришло время уже перейти к сути дела.

Я указала рукой на книгу и спросила:

– Хорошо, а как вот это связано с убийством вора?

Меннан сглотнул и перевел взгляд на том в кожаном переплете.

– На первый взгляд, никакой связи нет, – Меннан аккуратно убрал трясущуюся руку с обложки, – но если объединить известное нам с тем, что скрывается на страницах этой книги…

Да, волновалась я явно зря. Меннан не знал, кто убийца. Он собирался рассказать мне о всяких мистических совпадениях. В расстройстве я откинулась на спинку кресла и саркастично спросила:

– Ну и что, вот вы объединили все, и что вышло?

Он был так напряжен, что не распознал сарказма.

– Да, – страстно произнес он, – я нашел убийцу, сопоставив все события, произошедшие со дня вашего приезда в Конью, со сведениями из книги.

Хотя я подозревала, что сказанное им окажется редким бредом, который с трудом сможет понять нормальный человек, у меня не получилось сдержать волнение из-за того, что его вычисления могли как-то впутать в происходящее меня.

– И кто же он? – спросила я уже с интересом.

Вместо того чтобы объяснить, он внезапно произнес, очевидно, имеющий отношение к исламу набор звуков: «Аузу билляхи мина ш-шайтани р-раджим» [34], из которого мне удалось вычленить только слово «шайтан». После этого быстро посмотрел направо и налево, словно опасался, что за нами может наблюдать кто-то невидимый. Его поведение выглядело странно, даже смешно, но при этом он был настолько серьезен, что у меня невольно забегали по коже мурашки. После того как Меннан убедился, что прогнал всех джиннов и шайтанов, он наклонился к моему уху и голосом, в котором страх смешивался с уважением, произнес:

– Убийца – Шамс… Шамс Тебризи.

Я почувствовала, как быстро забилось мое сердце. Его волнение передалось мне. Что же такое произошло? Я действительно поверила в эти безумные слова? Кем я была сейчас – ищущей смысла жизни среди мистических откровений папиной дочкой Кимьей или старающейся смотреть на все происходящие события холодно и рационально наследницей своей матери Карен? Скорее всего, мне хотелось быть второй, поэтому я, хотя и расслышала как следует все слова Меннана, попросила его уточнить, тем самым выделив мне еще времени на раздумья:

– То есть тот самый Шамс, ближайший друг Мевляны?

– Именно он, – из глаз моего коллеги не исчезало странное выражение, близкое к суеверному ужасу, – да упокоится он с миром, Шамс Тебризи.

Я нацепила на лицо выражение недоверия и легкого пренебрежения.

– Пожалуйста, давайте успокоимся и будем рассуждать логически, Меннан-бей.

Это предупреждение скорее касалось меня. Тем более, что мои слова не произвели на Меннана никакого эффекта. В его взгляде читалось некоторое удивление: как же я могу быть такой беспечной?

Я постаралась не обращать на это внимания и закончила:

– Будьте добры, говорите о более реальных вещах. Ваши рассказы скорее имеют отношение к сказкам или фильмам ужасов. Никто так не расследует убийства. Нам нужны настоящие подозреваемые, а не удивительные персонажи, умершие семь с лишним сотен лет назад.

Он посмотрел на меня с плохо скрываемой болью и сказал:

– Вы ничего не понимаете, мисс Карен.

Его голос был полон печали.

– Вы ничего не знаете. Мевлеви не умирают, а умолкают. Умершие – это всего лишь замолчавшие. Они продолжают жить среди нас. А такие, как Шамс, люди Господа, постигшие великие тайны, продолжат являться для помощи избранным рабам божьим вплоть до тех пор, когда трубы Исрафила не известят о начале Страшного суда. Время от времени они прерывают свое молчание и говорят с нами.

Он впился в меня своими широко раскрытыми глазами.

– Вы что, не понимаете, мисс Карен? – Он возвысил голос: – Шамс помогает вам!

Он говорил именно о той теории, в которую я не хотела верить, но которая, как вариант, жила в моей голове с того момента, как я предположила, что именно Шамс дал мне кольцо в первый вечер в этом городе. Хотя тело мое и тряслось от первобытного ужаса, разум сопротивлялся.

– Невозможно, – возразила я ему, – это совершенно невозможно. Но хорошо, даже если мы предположим, что произошло чудо, и ваш Шамс пришел мне на помощь… Предположим, что он действительно восстал из своей гробницы и, пользуясь вашим языком, прервал свое молчание и решил вмешаться в ход мирских дел. Но скажите тогда, каким образом он помог мне, убив этого воришку? Более того, достигший такого развития на своем мистическом пути дервиш, как Шамс, разве мог убить человека? Разве мог он лишить жизни даже никчемного вора?

Меннан легонько похлопал рукой по обложке книги.

– Сначала я думал так же, как и вы. – Снова понизил голос: – Известно, что Мевляна не мог обидеть даже муравья. Да что там до физического насилия, вместо того чтобы вступать в перепалки со злыми глупцами, он просто предпочитал с ними не встречаться. Но Шамс Тебризи был совершенно другим.

У меня в ушах снова зазвучали слова дервиша из сна: «Я никогда не был с ним неискренен, показывал ему себя и с хорошей, и с плохой стороны, ему следовало знать, каков я есть на самом деле». Но я тут же погнала их прочь из головы. Меннан так и не узнал о моих мыслях, он был крайне увлечен рассказом и настолько верил в собственные речи, что на глазах его почти заблестели слезы. Видимо, на некоторое время он стал прежним молодым Меннаном, учеником лицея имамов-хатибов.

– Об этом написано в книге. У Шамса был титул Сейфулла, что означает «меч Аллаха». Он никогда не прощал неуважения к себе или близким ему людям.

Его толстые пальцы раскрыли страницы книги.

– Вот здесь написано: «Некоторые из великих с пробужденным сердцем называли Шамса Тебризи Сейфуллой (мечом Аллаха), ибо если кто-то унижал его, то расплатой была либо смерть, либо глубокие духовные раны».

– Это ничего не доказывает.

Он покачал головой, сетуя на мое непонимание:

– Шамс Тебризи не был простым дервишем. Я хочу рассказать вам о нескольких случаях, описанных в этой книге. Однажды Шамс шел из Кайсери в Аксарай. Там он остановился переночевать в одной мечети. После ночного намаза к нему подошел муэдзин и начал его грубо прогонять: «Иди прочь, спи где-нибудь еще». Шамседдин постарался его убедить: «Прости меня, я чужак в этих местах, мне некуда идти, разреши переночевать здесь». Но муэдзин уперся, подобно невоспитанному ишаку, и стал осыпать Шамса ругательствами. Шамс не выдержал, поднялся и пошел на выход, но, уходя, обернулся к муэдзину и произнес: «Чтоб у тебя язык распух». В тот же миг язык муэдзина заполнил всю его глотку. Шамс же повернулся к нему спиной и направился в Конью. Спустя некоторое время в мечеть пришел имам и обнаружил своего муэдзина, корчившимся в муках на полу. На вопрос имама: «Что с тобой произошло?» – муэдзин прохрипел: «Меня заколдовал бродячий дервиш. Найди его, иначе я помру». Имам тут же отправился в путь и смог нагнать Шамса под Кулкул Сую. Он припал к ногам великого суфия: «Ради Бога, помилуйте этого дурака, он не разумел вашего величия». Имам стоял на коленях, но Шамс даже не повернул головы в его сторону, только произнес: «Сделанного не воротишь, что было, то случилось. Я уже не могу ничего изменить, ему остается только умереть, как подобает мусульманину, а я прочту молитву, чтобы не знал он мук загробного мира». Имам понял, что Шамс никогда не изменит своего решения, поверил в него и стал его мюридом. А когда вернулся в мечеть, обнаружил, что муэдзин уже давно отдал Богу душу.

Я не очень поняла, как благодаря этой, сомнительной достоверности, истории Меннан сумел сделать подобные выводы о характере Шамса.

– И вы в это верите? – прозвучал мой вопрос. – Больше похоже на легенду.

Он начал объяснять со жгучей страстью человека, живущего посреди великих чудес:

– Это не легенды, а реальные события. Ахмет Эфляки Деде записал их, опираясь на произведения Мевляны, бумаги его сына Султана Веледа и воспоминания заставших их людей. Да, события могут быть немного преувеличены, но о силе Шамса есть великое множество историй. Вот, например, одна, произошедшая в Багдаде…

Он даже не поинтересовался тем, готова я это слушать или нет, и принялся рассказывать:

– Однажды Шамс зашел в двери одного из дворцов Багдада. Он услышал звуки музыки и решил узнать, кто ее исполняет. Хозяин дворца увидел его и повелел одному из своих рабов: «Избей этого дервиша и выбрось прочь». Раб поднял на Шамса саблю, но не смог опустить руки, та окаменела. Тогда повелитель повторил приказ другому своему слуге, но вновь поднятая на Шамса для удара рука замерла. Шамс спокойно вышел из дворца. Хозяин направил за ним своих солдат, но те не смогли его догнать. А через несколько дней их господин скончался.

На лице Меннана читалось волнение, со лба крупными каплями струился пот, глаза сияли, щеки горели, мельчайшая мимика, движения рта – все показывало, что всем своим существом мой коллега верил в реальность того, о чем рассказывал. Но за время его рассказа мне удалось справиться с собственным страхом, вырваться из-под власти этой мистической чепухи. Мне удалось вернуть себе контроль над собственным разумом, подчинить его практическому сознанию.

– Я сожалею, Меннан-бей, но ваши истории никак не доказывают, что Шамс как-то смог через семьсот лет после собственной смерти совершить еще одно убийство.

Он внимательно посмотрел на меня, будто собирался рассказать очень большую тайну, и прошептал:

– Вы все еще не понимаете… Шамс здесь, чтобы помочь вам.

И снова по спине моей прошла волна дрожи. Меннан замолчал, ждал, пока я смогу уловить смысл этих слов. Выражение его лица призывало меня не упускать неожиданно представившейся возможности.

– Поймите ценность происходящего, – снова начал говорить он, на этот раз уже погромче, – такого желают тысячи людей в Конье, но оно случилось с вами. Не поворачивайтесь к нему спиной. Позвольте Шамсу помогать вам.

На самом деле он не хотел сказать ничего плохого, более того, говорил максимально вежливо, но его слова меня почему-то задели.

– А мне не нужно никакой помощи, – произнесла я без особого интереса, – он что, может нам как-то помочь узнать, был ли пожар в отеле несчастным случаем или преднамеренным поджогом? Разве он нам про это расскажет?

И как только эти слова сорвались с моего языка, в ушах снова зазвучал голос Шамса: «Знание о том, кто поджег отель, никак не связано с истиной. Твой приезд сюда связан с деньгами. Ты ищешь не истины на пожарище, которое устроили шайтаны, ты ищешь денег. Истина гораздо важнее денег».

Меннан будто услышал, что пронеслось у меня в голове, и спокойно произнес:

– Истина, о которой может рассказать Шамс, значительно больше, чем та, что касается пожара. Я не знаю, в чем именно он вам поможет, но проколотая прямо у его мавзолея шина – это не просто совпадение, как и то, что кто-то подарил вам кольцо.

В глазах моего коллеги полыхал огонь, капли пота стекали между бровями на нос, но он не обращал на это внимания и продолжал:

– Да, мисс Карен, а красная жидкость, что струилась с кольца, без сомнения, была кровью. И не случайно напавшему на вас вору отрезали левую руку и запихали ее в рот. Потому что вор украл кольцо, которое было поднесено вам Шамсом Тебризи. Более того, он украл его именно на том месте, где впервые повстречались Шамс и Мевляна. Разве можно представить большее неуважение?

Разве Шамс мог закрыть на такое глаза? В суре «Трапеза» сказано: «Вору и воровке отсекайте руки в воздаяние за их злодеяния – как наказание от Аллаха им и в назидание другим» [35]. Шамс сначала отрезал мерзавцу кисть руки, но из-за того, что тот покусился на посланный вам священный дар, то есть на кровоточащее кольцо, более того, сделал это в таком месте, где произошла встреча с Мевляной, за это все Шамс вставил отрезанную кисть ему в рот, и так убил. Потому что было сказано, что как есть право на награду, так есть право на кару.

Его мысль шла правильным путем, он весьма умно связывал произошедшее друг с другом, да и вывод был вполне логичным, но его теория строилась целиком на фантастическом, нереальном фундаменте.

– Предположим, что все, что вы сказали – правда. Предположим, что умерший семь сотен лет назад дервиш хочет мне помочь. Но зачем ему это? Кто я ему? Я всего два дня назад приехала из Лондона. Более того, я даже не мусульманка.

У Меннана на это был готов ответ:

– Вашим отцом был Пойраз-эфенди. Он тоже мевлеви. Он на пути к тому, чтобы стать человеком Господа. Хотя и покинул обитель, чтобы уехать в Лондон, из-за чего дальнейшее нам неизвестно, но…

Не знает он, что было дальше, гляньте-ка на этого типа, намекает на что-то. Только моего отца не надо в эти дела вмешивать.

– Не подключайте к этому моего отца, – эти слова прозвучали как приказ. Жестко, резко, нервно.

Меннан не мог не заметить, что я раздражена, но он так был увлечен собственными размышлениями, что с дурной храбростью бросился меня убеждать:

– Но для того, чтобы понять суть…

– Хватит! – я уже начала выходить из себя. – Хватит, у происходящего нет никакой связи с моим отцом.

Он будто пытался понять, где совершил ошибку.

– Я не понимаю, почему вы злитесь…

– А как мне не злиться?! – я порядочно вспылила. – Сидите тут спозаранок и рассказываете мне идиотские сказки, а я вас терпеливо слушаю. Я вам ничего не говорила, пока вы мне тут расписывали сценарии, которые здоровому человеку вряд ли и на ум-то придут, но теперь уж хватит. Я запрещаю вам касаться моей семьи. Как вы можете вообще говорить что-то о моем отце, если его совсем не знаете?

Он не знал, что ответить. Два раза громко сглотнул и выдавил из себя:

– Прошу прощения, я совсем не собирался ни оскорблять вашего отца, ни расстраивать вас.

– Но все-таки расстроили, – сказала я безо всякого сигнала к примирению.

Меня и правда сильно задели его речи про моего отца, но гораздо сильнее меня злили выдвинутые им предположения, которые выносили виденные мной в ночных снах кошмары под свет дня. Его прорицание, что все мои страхи могут оказаться реальностью. Я не сдержала гнева и безжалостно набросилась на него:

– Вы… Вы просто хотите, чтобы ваши фантазии были реальностью, и потому так уверенно о них говорите. Послушайте, Меннан-бей, я уважительно отношусь к религиозным представлениям других людей, но до тех пор, пока они не начинают в них упорствовать. У произошедшего нет никакой связи с Шамсом, да и не может быть. Будьте внимательны, не рассказывайте такого полиции, вас примут за сумасшедшего.

Он уже собирался мне ответить, как в лобби появился грустный портье с подносом в руках. Меннан увидел его и примолк. Ему самому стало понятно, что даже заговори он, меня уже не убедить. Он опустил голову и аккуратно закрыл книгу, написанную семьсот лет назад.