И я снова оказалась в чужом мужском теле, передо мной был уже виденный во сне сад. Перед зданием из саманного кирпича в керамических горшках росли тюльпаны, гиацинты и розы, их аромат заполнял все пространство вокруг, напоминал о том, что мир – это все же прекрасное место. Тут же мягко блестел под полуденным солнцем облицованный снаружи белым камнем, а внутри покрытый синими изразцами небольшой бассейн. У стены, окружавшей сад, медленно покачивались высокие тополя, их слегка заслонял от меня огромный раскидистый орех. Кем я была сейчас? Карен из Лондона? Шамсом из Тебриза? Мне ответило отражение на поверхности бассейна: «Это солнце моложе привычного тебе на семь сотен лет. Это тело старее привычного тебе на семь сотен лет».

Я внимательно пригляделась. Да, это было отражение знакомого мне высокого бородатого человека в черном. Перед тем как отпустить Карен, я спросила его: «Это дом Мевляны?» – «Нет, это дом Аллаха, – ответило мое отражение, подняв рябь на воде. – Подобно тому, как берлога принадлежит медведю, гнездо – ворону, муравейник – муравью, рой – осе, это место принадлежит Творцу. По велению Аллаха султан Кейкубад [28] отдал его в дар отцу Подвижника, чтобы тот смог жить в нем сам и преподавать своим ученикам». Я посмотрела на дом. До этого я не замечала, насколько он велик и просторен. Сколько комнат было в этом двухэтажном здании? Наверху жил Подвижник. Он делил комнату с прекрасной гречанкой Кирой. Перед тем как выйти замуж за Мевляну, она приняла ислам. В других комнатах жили дети и прислуга.

Из кухни на нижнем этаже доносились запахи готовящейся еды. У меня перехватило дыхание. Чтобы сдержать позывы своего грешного тела, я постарался оказаться подальше от кухни. Пока я отходил от нее, то чуть на кого-то не наткнулся.

– Проходите, – сказал я, вежливо отступив в сторону. А когда поднял глаза, увидел, что передо мной стоит средний сын Подвижника, Алаэддин, а рядом с ним Кимья, хорошеющая день ото дня. Хотя она не была родным ребенком Подвижника, по его дому она ходила с гордо поднятой головой, как настоящая дочь. Она смотрела на других без страха, стыда и смущения. Что она забыла рядом с этим пареньком?

– Куда ты так спешишь? – сделал я замечание Алаэддину. – Еще немного, и ты снес бы меня с ног.

Похожий на дикого зверька, он молча смотрел мне в глаза. Возможно, если бы не Кимья рядом, он бы даже не обратил на мои слова внимания, но слышать упреки при девушке ему очень не нравилось.

– Я не увидел, – процедил он сквозь зубы, – еще немного, и я бы сам оказался на земле.

Алаэддин был гордым мальчиком, он не давал вписать себя ни в какие рамки, игнорировал границы норм. Я, тот, кто не боялся смотреть в огненно-красные глаза шайтана, вздрогнул от острого как нож взгляда этого подростка. Чтобы справиться со своим страхом, я ответил ему в ложном гневе:

– Какая может быть спешка внутри дома? Ты похож на монгольского солдата, который спешит с донесением к своему командиру. Люди за такое обычно просят прощения.

– Простите, – сказал он нехотя, – я тороплюсь на занятия, надо успеть в медресе Каратай.

Он развернулся и пошел все так же быстро, словно я не выносил ему никаких предупреждений. Кимья ушла вслед за ним. Я ему совсем не нравился. С первого моего дня здесь в его глазах горел огонь вражды. Он заслуживал хорошей трепки, но я подавил свой гнев и пошел дальше. Мне не удалось сделать и нескольких шагов, как появился Бахаэддин, старший сын Подвижника. Если Алаэддин был пламенем, то Бахаэддин – водой; Алаэддин – бурей, Бахаэддин – штилем; Алаэддин – гневом, Бахаэддин – покоем; Алаэддин – бунтом, Бахаэддин – смирением.

– Прошу прощения, шейх, – он наклонился и поцеловал мне руку, – мой брат дик и не знает уважения. Как ни старался отец, он не смог привить ему должных манер. Простите, если он сделал что-то не так. Не принимайте это на свой счет, это не из-за вас, просто у него дурной нрав.

Его молодое, с только что пробившейся бородой лицо слегка порозовело, как розовеют начавшие наливаться яблоки. Я легонько коснулся щеки этого молодого человека, прекрасного как телом, так и душой, и словами.

– Я ищу твоего отца. Ты знаешь, где он?

– В своей келье, мой шейх. Я заходил к нему в полночь, вас не было, он спрашивал про вас. Приходил после утреннего намаза, вас не было, он спрашивал о вас. Несколько минут назад я отнес ему хлеб и воду, и он снова спросил про вас. Я думаю, вы нужны ему.

Я развернулся и пошел в самую узкую, темную, невзрачную, маленькую и благословенную комнату этого огромного дома. Бахаэддин шел вслед за мной. Я остановился, остановился и он.

– Оставайся здесь. Мне нужно кое-что обсудить с твоим отцом.

Он покорно опустил голову и сложил вместе руки:

– Как вам будет угодно.

Я оставил его снаружи и вошел через деревянную дверь внутрь. Джелялледдин сидел, скрестив ноги, перед рахле [29] и читал книгу.

– Мир тебе.

Он, как увидел меня, тут же выпрямился:

– И будет с тобой милость Аллаха.

Он потянулся ко мне, хотел поцеловать мне руку, но я ловко уклонился и поцеловал его руку первым. Он не успокоился и все же приложил свои губы к тусклой коже моей кисти.

– Слава Аллаху, ты пришел, пир [30], – сказал он полным волнения голосом, – слава Аллаху, сегодня ты с нами.

Мой взгляд упал на книгу, лежавшую на рахле. Это был трактат «Маариф», написанный его отцом. Я говорил ему прежде: «Прекрати читать книги своего отца». Но он не прекращал. Я всегда знал, что привычка хуже любых зависимостей. От нее сложнее всего отказаться. Но если дервиш не может справиться с привычкой, то как он справится с собственной греховностью? В суре «Аль-Алак» сказано: «Читай Откровение, начиная с произнесения имени твоего Господа. Только Он в состоянии совершить творение» [31], и я наклонился к его лицу и прокричал три раза: «Не читай! Не читай! Не читай!»

Алак» сказано: «Читай Откровение, начиная с произнесения имени твоего Господа. Только Он в состоянии совершить творение» [31], и я наклонился к его лицу и прокричал три раза: «Не читай! Не читай! Не читай!»

Он побледнел, как ребенок. Тишина тяжело заполнила все пространство его скромной кельи. Чувство вины, подобно горе, опустилось на плечи Джеляледдина. Трясущимися руками он закрыл «Маариф». Поставил ее на полку. Я пробежался взглядом по корешкам других книг: «Книга тайн» Фариддина Аттара, «Геммы мудрости» ибн Араби, «Рисале» Кушайри, «Воскрешение религиозных наук» Газали, «Калила и Димна» и «Сказки тысячи и одной ночи». Это были не самые плохие книги, но рядом с ними притаился диван [32] стихов поэта из Куфы, известного под псевдонимом Мутаннаби, того самого поэта, который посчитал себя пророком. Этот том погрузил меня в тяжелые думы. А вдруг я ошибался? А вдруг я неправильно определил обещанного мне человека? А если тайным любимцем Аллаха был не Мухаммед Джеляледдин? Что, если я гнался вслед за пустой мечтой, подобно сухому листу, носимому ветром?

Мевляна увидел, как потемнело мое лицо, заметил, как я смотрю на диван Мутаннаби, и сразу же понял, что происходило у меня в душе. У него по-детски затряслась челюсть. Он выглядел настолько беззащитно, что мое сердце было готово выскочить из груди от нежности. Но я не позволил ни моему сердцу проявить слабину, ни Джеляледдину почувствовать гордыню.

Я упрекнул его:

– И долго же ты еще будешь читать чужие книги, Мухаммед Джеляледдин? Сколько еще ты будешь искать разгадку собственной тайны среди чужих слов? Пусть это будут слова ученого, такого, как твой отец, поэта, ткущего из рифм невероятные узоры, или мудреца, выстраивающего пером на тонком льду духа высокие здания, – прекрати вглядываться в них. Пусть остаются в прошлом. Ты можешь найти ключ к собственной тайне только среди собственных слов.

– Но… – прошелестел он одними своими благословенными губами, – но…

Я прервал его жесткими, как зимний ветер Тебриза, словами:

– Нет никаких «но», Джеляледдин. Ничего не получится, если делать в пути долгие остановки, ждать, еле волочить ноги. Для этого нет времени. Ночь прошла, загорелся свет, путь виден – и ты пойдешь по нему или сейчас, или уже никогда.

Его захмелевшие от бессонницы глаза увлажнились, на бледном лице появилось робкое выражение печали. Для меня в этот момент он выглядел сосредоточением красоты, невинности и благочестия. Это редкая дерзость, но если бы возможно было представить лик всемогущего Аллаха, то я бы сказал, что он один в один похож на Джеляледдина. И все же я скрыл свой восторг в глубинах души. Я вспомнил, что мне следовало сделать, и одел свое сердце в доспехи строгости. Поскольку было сказано, что жизнь – это мост, постигшие тайну пройдут по нему в этом мире, оставшиеся в неведении – в загробном. Джеляледдин пока не добрался до разгадки своей тайны, и сегодня его ждал новый экзамен.

– Встань, – приказал ему я, – сделай наконец хоть что-то, кончилось время праздности. У меня есть три просьбы к тебе. И раз я твой гость, то тебе следует их исполнить.

Он встрепенулся и сразу же поднялся с подушки, на которой сидел. Низко склонил голову и скрестил на животе руки, выражая все возможное уважение. Подобно двум огням лампады, горели его устремленные на меня глаза.

– Ты не гость мне, – голос его дрожал, – тебе принадлежат и этот дом, и это медресе. Если в раю твоей милости и есть хоть один гость, то это я. Повелевай, меняющий миры, я с удовольствием выполню любой твой приказ.

Я сел на подушку, с которой он поднялся. С хитростью расставившего силки охотника на куропаток погладил бороду.

– Ты знаешь, прошло уже много дней с тех пор, как я приехал в Конью. И ты знаешь, что у мужчины есть определенные потребности. Иначе говоря, Мухаммед Джеляледдин, мне нужна женщина. Но не какая-нибудь простушка, а приличная дама. Сможешь ли ты мне найти такую?

Пока я произносил это, мои глаза внимательно следили за его лицом. Посмотрим, потухнет ли огонь в его взгляде, посмотрим, затуманится ли его лицо, посмотрим, верит ли он мне. Ни на секунду не затуманилось его лицо, ни на секунду не скривилось оно, не выдало возмущения. Он просто повторил то, что уже говорил раньше:

– Я с удовольствием выполню твой приказ.

Не дав мне больше ничего добавить, он вышел из кельи. Я в ликовании смотрел ему вослед. Но, как говорил мой покойный, да будет милосерден к нему Аллах, первый учитель Абубакр Тебризи: «Не решай ничего в спешке. Не торопись при выборе не только мюрида, но и мюршида. Потому что для всего существует свое время: для солнца, для луны, для мира. Подожди же, пока придет время решения». Я спрятал свое ликование в глубокую могилу сомнений и стал ждать.

Ожидание не длилось долго. Правой рукой Джеляледдин открыл деревянную дверь, левой же он сжимал чью-то ладонь. Он вел за собой красивейшую женщину Коньи, Киру-хатун, свою жену. В этом его поступке была верность, в этом его поступке была вера, в этом его поступке было отречение, в этом его поступке было самопожертвование. Я с трудом подавил желание броситься ему на шею. Ведь для всего существует свое время: для солнца, для луны, для мира. Я должен ждать до тех пор, пока тьма сомнений окончательно не покинет мое сердце. Мои брови нахмурились.

– Кира-хатун для меня больше чем сестра, она не подойдет.

Я отвесил ей поклон:

– Можете выйти, госпожа.

Она совершенно не понимала, что происходит, несколько мгновений растерянно смотрела на меня, потом последовала моему указанию и вышла.

Я снова повернулся к Джеляледдину и сказал невероятно серьезно:

– Перейдем ко второй моей просьбе. Приведи сюда приятного мальчика, который станет мне слугой. Да такого, чтобы не расстраивал меня и исполнял все, что мне захочется. Уважь мою просьбу, найди такого.

И снова ни на секунду не затуманилось его лицо, ни на секунду не скривилось оно, не выдало возмущения. Он просто повторил то, что уже говорил раньше:

– Я с удовольствием выполню твой приказ.

После этого поднялся и вышел наружу. И хоть сердце и говорило мне, что нет больше никаких причин сомневаться в Подвижнике, разум утверждал, что следует еще подождать. Дверь за Джеляледдином не успела еще закрыться, как он вернулся обратно. Он вел за собой своего старшего сына Султана Веледа, отрока, сравнимого красотой только с Иосифом Прекрасным.

Я не успел раскрыть рта, как он склонился передо мной в почтении и произнес:

– Надеюсь, это дитя сослужит тебе верную службу, исполнит любое твое желание.

Я еле сдержал себя, чтобы не закричать от восторга и не броситься целовать ему руки. Но для всего существует свое время: для солнца, для луны, для мира. Я должен был ждать до тех пор, пока тень сомнения не прекратит отражаться в озере моей надежды.

Я грустно посмотрел на него:

– Султан Велед – сын мне, он не подходит для этой службы. Убери его отсюда.

Бахаэддин Велед, как и жена его отца прежде, не понимал, что происходит между нами, и, растерянный, не знал, как ему себя вести. Джеляледдин кивком головы дал ему знак уйти, и он спиной, дабы не отворачиваться от нас, медленно вышел из кельи.

И я сразу же без промедлений озвучил Подвижнику свою третью просьбу:

– Я хочу пить, но вода Коньи не может утолить моей жажды. Мой жар нужно остудить, я хочу вина, без него мне не справиться. Иди к иудеям и купи у них бутылку.

Джеляледдин не возмутился. Он не сказал: «Я самый знаменитый ученый этого города, как кто-то может отправлять меня к евреям за вином?» Он не спросил меня, зачем я играю с его честью. Он не задал мне вопроса, почему я так зол к нему. Он только улыбнулся мне, как нежная мать улыбается своему чаду, капризно требующему грудь. Он только сказал:

– Я сразу же принесу, наставник. Я с удовольствием выполню твой приказ.

Мне удалось удержаться и не вскрикнуть: «Остановись, тайный любимец Аллаха, остановись, меняющий оба мира. На самом деле ты мой наставник, на самом деле ты мой пир». Но поддавшийся своим низменным желаниям отдает себя в руки дьявола. Я сдержался. Я стал ждать.

На этот раз мое ожидание длилось достаточно долго, день клонился к концу, на горизонте забрезжила темнота ночи. Неужели Джеляледдин передумал? Неужели, подобно шейху Эвхедеддину Кирмани, постыдившись своей славы и статуса, отказался от покупки вина?

Много лет назад я встретил шейха Кирмани в Багдаде. Он сказал: «Нижайше прошу, сделай меня своим рабом». Я ответил ему: «Ты не выдержишь дружбы со мной». Он стал настаивать и крепко вцепился в мой черный халат: «Я хочу быть твоим рабом, я хочу быть достойным твоей дружбы». Я ответил ему: «Хорошо, но ты должен в центре Багдада, среди всех этих людей выпить со мной вина из хурмы». Подобно хурме, пожелтело его лицо: «Я не смогу этого сделать». Я вспомнил чужие слова, что следует быть снисходительным к мюридам, поскольку снисходительность – это свет над нашей дорогой, и сказал ему: «Тогда только найди мне бутылку вина из хурмы и принеси ее сюда». Он ответил: «Нет, я не смогу». Тогда я сказал ему: «Пока я буду пить, будешь ли ты мне другом?» Он ответил: «Нет, я не смогу». Тогда я сказал ему: «Тебе не место среди мужчин. Ты не тот человек, кто может справиться с трудностями. Аллах пожалел одарить тебя такой силой. Для Него мужчина – это тот, кто ради своей любви способен променять всех своих мюридов, всю свою честь, все свое достоинство на чашу вина. Это не твой путь. Тебе не место среди мужчин».

И когда я вспомнил о том, как повел себя шейх Кирмани, этот так называемый друг божий, я почувствовал, как затухает во мне надежда. Неужели мои подозрения были справедливы? Неужели случившееся в Багдаде повторяется в Конье? Неужели для Джеляледдина, как и для Кирмани, эго важнее любви? И пока эти черные мысли кружились в моей голове, дверь кельи приоткрылась. Показалось лицо Джеляледдина, сияющее внутренней верой, – в его руках был поднос, полный вина.

– Я опоздал, прости меня, – сказал он с самой ласковой улыбкой, – я искал самое хорошее вино, самое вкусное. Такое, что достойно касаться языка, губ и зубов моего наставника…

Я не сдержал себя. Прошло время солнца, прошло время луны, прошло время мира.

– На самом деле наставник – это ты!

Я упал ему в ноги.

– Ты настоящий друг божий. Умоляю, сделай меня своим мюридом.

Он тут же сам бросился на колени, схватил мою руку и поцеловал ее. По моим щекам текли слезы, он расцеловал слезы на моих щеках, а после поднял на ноги и сказал:

– Наставник – это не тот, кто верит, а тот, кто делает верующим тебя. Наставник не тот, кто рассказывает, а тот, кто показывает на своем примере. Не тот, кто наставляет, а тот, кто приоткрывает завесу. Ты приподнял завесу для меня. Ты показал мне меня внутри меня. Ты наставник, ты пир, ты настоящий друг, ты истина…