После маминого звонка сон совершенно пропал. Я открыла ноутбук и подробно описала в отчете, с кем и когда сегодня виделась. Затем включила на диктофоне запись своего разговора с Незихе и Серхатом и внимательно ее прослушала. В их показаниях не было особо явных противоречий. Лишь два момента привлекли мое внимание. Во-первых, тот, что Кадир спас Незихе из огня, а во‐вторых, что самого Кадира позже из огня вытащил не Серхат, а пожарные. В официальных рапортах об этом ничего не говорилось. И хотя такая мелочь вряд ли могла помочь расследованию, упускать ее из виду не стоило. Тайны обычно раскрываются за счет таких с виду безобидных пустяков. Будет полезно спросить об этом завтра утром Кадира Гемелека. Конечно, если он поймет мой вопрос и сможет дать на него связный ответ…

Я остановила запись на диктофоне и выключила ноутбук. Следовало отдохнуть, завтра меня ждал тяжелый день. Но сна не было ни в одном глазу. Я погасила свет и улеглась в постель. Мне на ум тут же пришла встреча Шамса и Мевляны. Для них обоих эта встреча была не простым совпадением, а словно предначертанием. И предначертана она была Аллахом. Но первым возжаждал ее Шамс. Я видела в своем вчерашнем сне, как он просил Господа явить ему лицо одного из своих возлюбленных. А в качестве платы за исполнение просьбы предложил свою голову. Но и Мевляна что-то знал о предначертанном. Иначе как он мог за годы до встречи явиться Шамсу на дамасском базаре и сказать: «Эй ты, меняющий смыслы мира, найди меня»? Это был рок, судьба. Судьба, которой известен заранее любой шаг человека, любой его поступок. Судьба, предопределенная и неизменная. Когда Шамс смотрел на Мевляну, как же сильно билось его сердце, каким великим счастьем и какой вдохновенной любовью было наполнено оно! Даже в своих идеальных отношениях с Найджелом я никогда не чувствовала такой экзальтации, такого волнения.

Что же это была за любовь? И что при этом чувствовал сам Мевляна Джеляледдин Руми? Я помнила, как он сидел на муле и каким счастьем при этом светились его глаза. Ему было гораздо хуже, чем Шамсу, он пережил момент истины – момент экстаза. Как можно было назвать удивительно взаимное чувство, возникшее между этими двумя людьми? Это был род привязанности или же настоящая страсть? Мне кажется, что-то похожее происходило между моим отцом и Шахом Несимом. Когда отец видел Шаха Несима, глаза его начинали сиять таким же светом, каким сияли когда-то глаза Мевляны. В его взгляде не было такой страсти, когда он смотрел на меня или на маму. Он ни с кем, кроме Шаха Несима, не мог так страстно и глубоко вести разговор. Да, Шаха Несима можно было бы назвать Шамсом Тебризи, а моего отца Мухаммедом Джеляледдином. В их истории не было места ни мне, ни маме. Поэтому он оставил нас без всяких сожалений и ушел прочь. Кто знает, от кого пришлось отречься Шамсу и Мевляне ради своей любви? Вот еще вопрос: а зачем Мевляна женил Шамса на моей тезке, Кимье? Какой прок был дервишу, посвятившему всю свою жизнь поиску Бога, жениться на молоденькой девочке?

Вопросы, за многолетним отсутствием ответов обратившиеся в тайны; вопросы, рождающие у меня сомнения во всем, что казалось прежде точно известным; вопросы, накопившиеся в моей голове и путающие мысли. Нет, мне не спастись от них в эту ночь…

Сон все не шел. Я поднялась на кровати. Откуда-то из-за стены доносился приглушенный звук телевизора. Неплохая мысль, почему бы мне тоже не посмотреть. Я потянулась к лежащему на тумбочке пульту. Сперва на экране возникли беспорядочные цветные пятна. Для того чтобы изображение пришло в порядок, потребовалось несколько минут. Потом на экране появились неизвестные мне женщины и мужчины. Наверное, это были какие-то турецкие певцы, актеры и актрисы – короче, местные звезды. Они пытались из нижнего ряда высокой пирамиды бокалов достать один так, чтобы все сооружение не разрушилось. На фоне играла напряженная музыка.

Я переключила на другой канал, там показывали какую-то дурную копию любимого мной фильма «Гражданин Кейн». Переключила дальше – попала на телевизионный сериал. Камера в руках оператора дергалась так, что еще пара минут – и у меня бы закружилась голова. Я еще раз щелкнула кнопкой пульта. Сперва по комнате распространился голос, потом только подключилось изображение.

Показывали мавзолей Мевляны, метрах в двухстах от которого я как раз сейчас находилась. Пока камера въезжала через двери внутрь мавзолея, вкрадчивый, якобы подходящий окружающей атмосфере мужской голос произносил:

Внутри этого освещенного желтыми и красными цветами помещения находились ряды гробниц, украшенных невероятно красивыми росписями.

«Кроме них двоих, этой тайны не мог знать никто, – начал рассказывать ведущий. – Годами эти двое искали друг друга. Годами эти двое горели желанием встречи. Возможно, для того, чтобы разделить свои секреты, возможно, чтобы объединить одну тайну, разбитую на две части, и познать истину».

Камера покинула мавзолей и медленно двигалась по темным улицам Коньи. Остановилась. На горизонте взошло солнце и осветило все вокруг. Мне было известно это место. Это был тот самый Мередж-эль-Бахрейн, то есть место встречи двух морей.

«Здесь с возгласом “Аллах” на устах лишился чувств Шамс, – продолжал рассказ ведущий. – Когда он очнулся, перед ним был досточтимый Мевляна. Он открыл глаза, лежа на коленях у одного из тайных любимцев Аллаха. Два великих дервиша, два друга Господа сразу же заключили друг друга в крепкие объятия. Они удалились от грязи, шума, несправедливости этого мира в тишину маленькой темной комнаты. Дни сменяли недели, недели – месяцы, а они все не покидали этой комнаты. Когда же они вышли наружу, Шамс уже не был прежним Шамсом, а Джеляледдин не был прежним Джеляледдином. Мевляна бросил совершать намаз, перестал читать проповеди, оставил преподавание в медресе. Он растворился в любви, опьянел без вина и рассказывал о любви каждому встречному, живому и неживому: сухой траве, ждущей дождя; дождю, притаившемуся в небе; мокрому от дождя фиговому дереву; карабкающейся на дерево гусенице; охотящемуся за гусеницей воробью; кирпичным домам, под сводами которых воробьи вили свои гнезда; розам, украшавшим сады этих домов; соловьям, поющим о своей неразделенной любви к розе; выслеживающим соловьев ястребам; господам, приручившим ястребов; дворцам, в которых жили господа… Он говорил о любви всему, что мог увидеть, до чего мог дотянуться, что мог попробовать на вкус, понюхать, услышать. Он был похож на ребенка, который только выучился ходить и, радостный, старается поделиться радостью от своего нового умения со всеми, кого видит вокруг. С таким же воодушевлением разносил он вокруг слова любви. Так же, падая и спотыкаясь, он, полный совершенно новым переживанием, ходил по старым улицам города».

Камера снова пришла в движение и аккуратно поехала по дорожкам парка. Он был небольшим, но очень ярким и светлым. Я видела его раньше! Как раз в эту секунду камера приблизилась к небольшой мечети. Точно, это же мечеть и мавзолей Шамса Тебризи. Место, где начались мои приключения. Пока камера двигалась к дверям мечети, ведущий весьма трогательным тоном рассказывал: «Шамс же был всегда рядом с Мевляной. Так город святых обрел еще одного великого дервиша».

Внезапно изображение задергалось, а когда восстановилось, в створках ворот стоял одетый в черное мужчина. Камера двинулась на него, а ведущий продолжал: «Они были счастливы, люди были счастливы, весь город был счастлив».

– Это ложь! – закричал, вскинув вверх правую руку, одетый в черное человек.

С того момента голоса ведущего больше не было. Камера показывала только одетого в черное чернобородого мужчину. Да, это был именно он, несменяемый герой моих конийских кошмаров: Шамс Тебризи, или, как больше нравилось, Шамс Перенде.

– Все это ложь! – прогрохотал он с экрана. – Не верь им, не было такого!

Да, он обращался явно ко мне. Его взгляд уперся в меня, он протянул ко мне руки. Не знаю, как это случилось, но он использовал телевизионную программу, которую могли смотреть миллионы человек, чтобы обратиться напрямую ко мне. Что странно, я его совсем не испугалась, даже не вздрогнула от неожиданности. Видимо, недавние мои умозаключения по поводу работы мозга помогли одолеть страх и понять, откуда берутся эти образы. Мое сознание спокойно отошло в сторону и передало подсознанию бразды правления. На смену логике пришли эмоции, а прежде всего – интерес. Поэтому я очень внимательно стала слушать, что же скажет Шамс.

– Никто не был счастлив, – продолжал он, нахмурившись, – ни султан, ни армия, ни народ. Я им не понравился с первого взгляда. Все меня ненавидели, все хотели, чтобы я убрался из Коньи. Будь их воля, они утопили бы меня и в ложке воды. Я не нравился никому, кроме Подвижника и его старшего сына, Бахаэддина.

С моих губ неожиданно сорвался вопрос, я даже удивилась своей смелости:

– А кто такой Подвижник?

– Мухаммед Джеляледдин, кто же еще.

– Вы называли его Подвижником?

– Не я, его отец Мухаммед Бахаэддин Велед из Балха, также известный как султан всех улемов. Я советовал ему позабыть все, чему его учил отец. Но сам нежно привязался к прозвищу, которое дал ему отец. Потому что мне тоже нравилось это слово – «подвижник».

Воспоминания о прошлом будто погрузили его в задумчивость. Перед мавзолеем на время повисла тишина.

– Почему? – спросила я сочувственно. – Почему они не были вам рады?

Он посмотрел мне в глаза. Темное лицо его подернулось печалью так, словно все эти события происходили только вчера.

– Они не понимали. А все, что непонятно человеческому сознанию, считается дурным. Они думали, что я отнял у них их мудреца. А я просто пришел сделать Джеляледдина правителем вселенной. Его отец был султаном своего времени, но я мог сделать Мевляну султаном прошлого и будущего. Но они не понимали… Не понимали, потому что то, что они называли верой, было кощунством. Их благодеяния были грехом. Они ели человеческое мясо и пили человеческую кровь, вознося хвалы Аллаху. То, что они принимали за веру, было слепым следованиям книжным заповедям, словно Создатель нуждался в тупых рабах. То, что они принимали за благодеяние, было проявлением нетерпимости, словно Создателю нравилась ненависть. То, что они считали богоприятным, было попыткой выбить себе гарантию посмертного спасения, словно Создатель был торговцем.

– А Мевляна, что он говорил этим людям?

– Подвижник? Это было не в его характере. Земля, по которой он ступал, всегда была мягкой, вода, которую он пил, самой чистой, его дыхание было самым легким из ветров. В нем была надежда, а не сомнения, терпение, а не гнев, любовь, а не вражда. Когда он увидел в моем сердце самого себя, разум покинул его. Он был подобен знамени мятежников, долгие годы пылившемуся в сундуке, но вытянутому наконец на белый свет, поднятому на флагшток, сразу поймавшему ветер и развевающемуся над мощенными камнем улицами старого города. Этого не поняли ни во дворце, ни в народе, ни среди улемов. Он отказался от разума и логики, бросился в бездну. Он превратился в человека, состоящего из одного сердца. Поэтому любое его слово было стихом, любой поступок – благом, а любое прикосновение – чудом.

– А каков был ваш характер?

Прежде чем ответить, он задумчиво погладил бороду.

– В Подвижнике была только красота, во мне же и красота, и уродство. Он видел во мне только красоту, а уродства не замечал. Я никогда не был с ним неискренен, показывал ему себя и с хорошей, и с плохой стороны, ему следовало знать, каков я есть на самом деле. Место нашей встречи называют Мередж-эль-Бахрейн. Это арабское выражение. В Коране оно встречается в суре Фуркан: «Он создал два моря: реки с пресной водой и моря с соленой водой. Они рядом, и воды их соприкасаются, но их разделяет могущество Аллаха, и они не сливаются». Поэтому мы с Джеляледдином сошлись, но не растворились друг в друге. Если ты хочешь понять разницу между нами, то тебе стоит взглянуть на наших отцов, вернее, на наши с ними отношения. Джеляледдин очень уважал своего отца. Всю жизнь, вероятно, следовал его наставлениям. Он верил, что все, что говорит отец, – правда, все, что выходит из-под пера отца, – закон. Бахаэддин Велед был для него образцом для подражания. Я же еще подростком понял, что мой папаша – невеликого ума человек. Если бы я думал, как он, вел себя, как он, то стал бы не Шамсом Тебризи, а простым мусульманиномобывателем. Он не понимал меня, более того, пытался осуждать меня за то, что я другой.

Гордыня Шамса меня неприятно задела. Чтобы хоть немного поколебать его самооценку, я спросила его с намеком:

– Но вы же его унижали?

На его лице появилось плутоватое выражение:

– Ты имеешь в виду историю о гусенке, вылупившемся в курином гнезде? Это не было унижением, я просто пытался объяснить ему себя, показать, что я не такой, как он.

Он снова стал серьезным. В этот раз он уже не был похож на учителя. Шамс напоминал человека, который знает, что никогда и никем не был и никогда не будет полностью понят, однако принимает свое состояние и смиряется с ним. Он продолжил свой рассказ:

– Меня часто причисляли к странствующим дервишам, но моя суть значительно сложнее. Земля, по которой я ступаю, тверже камня, не всякое растение вырастет над моим мертвым телом; вода, которую я пью, похожа на перебродившее в уксус вино; дыхание мое подобно ветру, что дробит камни на горных перевалах. В моем сердце больше сомнений, чем надежд, больше гнева, чем терпения, и хоть я не питаю ни к чему беспричинной вражды, душа моя не полна симпатией. Я на стороне правды и справедливости. Поэтому я верю, что право на любовь – это право достойного ее. Любовь ценна настолько, что не будет дарована человеку, не заслужившему ее.

– А Мевляна заслужил?

Он немедленно ответил:

– Это неважно, он был с самого начала растворен во вложенной в меня любви. Так пшеничное семя содержит в себе прообраз колоса, так ребенок тянется к груди матери. Даже Подвижник сначала не знал этого. Не понимал.

– А вы с самого начала знали, что именно ищете?

Он улыбнулся, слегка сузил свои черные, похожие на оливки глаза:

– Нет, пока не встретил его, не знал. Но узнал сразу, как увидел. Прежде были образы, бессвязные картинки, вспышки цветов, внезапные запахи, обрывки голосов, послевкусия, разомкнутые объятия, но не было понятно, что они составляют вместе, в каком человеке они сочетаются. Но все сошлось, как только я его увидел.

Пророк Мухаммед, да благословит его Аллах и поприветствует, говорил: «Познавший себя – познал и Аллаха», я же, следуя его словам, взглянул в глаза Джеляледдина, которого искал долгие годы, и узнал в нем себя.

– Вы увидели в нем свой образ?

Он остановился и беспомощно посмотрел на меня:

– Ты не понимаешь, не так ли? Это непросто, поскольку все, что мы считаем, что нам известно, непрерывно меняется. Говорят, что Господь – единственная неизменная вещь, но это совершенно неверно. Он меняется. Нет никаких сомнений в Его мудрости, но Он настолько изменчив, что понять Его трудно. То, что мы знаем, превращается в неизвестное, неверное – в правильное, благодеяние – в грех, дозволенное – в запретное, ложь – в правду. Он настолько недоступен обычному разуму, что это служит лучшей защитой для самой великой Его тайны.

– Какой тайны?

Глаза его напряглись, и на длинном смуглом лице возникли два ярких таинственных огонька. Экран телевизора теперь отображал только их сияние. Мне больше не видны были его губы, но я услышала его голос:

– Если хочешь знать, то должна пойти.

– Куда?

Экран снова заработал, появилось его костлявое лицо, на котором заиграла радушная улыбка:

– Ко мне. Или ты забыла все, о чем я говорил в прошлую ночь? Чтобы понять, нужно прожить. А для жизни нужна храбрость.

Он опять звал меня стать им, опять звал меня прожить то, что уже прожил он. Я не могла ответить ему отказом, меня увлекали его слова, и я опять потянулась за длинными пальцами смуглой руки, загоревшей под солнцем семисотлетней давности.