В Конье воцарилась ночь. Город очистился от людей и автомобилей, и тихие проспекты к полуночи привели нас в отель. Еще в машине я набрала Саймона и объяснила ему ситуацию. Он заволновался, я даже уловила чувство вины в его голосе.

– Не волнуйся, – сказал он, – завтра утром я позвоню в генеральное консульство, попрошу начать процедуру выдачи тебе нового паспорта… Ты же в порядке, да?

– Ничего страшного, – ответила я, – в больнице обо мне позаботились.

Я вправе была ожидать от него предложения отказаться от задания и вернуться в Лондон, но он его не сделал. Да это и было абсолютно не в его характере. Работа есть работа. То, что должно быть сделано, должно быть сделано. И даже если бы он сказал: «Дело принимает опасный оборот, возвращайся в Англию», то я не уверена, что сама бы теперь согласилась. Да, вокруг меня происходило что-то странное, да, я не вполне понимала суть событий, да, я боялась. Но эта чертовщина интриговала меня, мне было крайне интересно, куда меня все это заведет! К тому же мне казалось, что происходящие события как-то связаны с моим отцом.

Когда мы добрались до дверей отеля, Меннан собрался было остаться на ночь в соседней комнате – на случай, если мне вдруг станет плохо. Но я решительно отправила его домой, а сама направилась к стойке ресепшена.

Там стоял вчерашний любопытный портье.

– Доброй ночи, мисс Карен!

Он с плохо скрываемым интересом впился в меня глазами.

– Надеюсь, ваш день прошел хорошо.

Я холодно улыбнулась:

– Спасибо, неплохо, – и поспешила к лифту.

Когда я вставила ключ в замок двери моей комнаты, все тело охватила крупная дрожь. А вдруг внутри я снова услышу голос этого темного дервиша? А вдруг мне опять приснятся кошмары? Входить или не входить? Я никак не могла набраться решимости, мне даже на секунду показалось, что отказаться от помощи Меннана было плохой идеей. Нет, бред какой, мне его еще в кровать с собой, может, взять? Я собралась с духом и повернула ключ. Дверь беззвучно открылась. В комнате не было темно – мечеть султана Селима напротив подсвечивалась желтым светом, и он, отражаясь от ее стен, попадал в мою комнату. Обстановка была ровно такой, какой я оставила ее перед тем, как уйти на ужин: незаправленная кровать, зеркало, похожее на кусок черной пустоты, маленький столик, на котором стоял мой ноутбук.

Прежде чем закрыть дверь, я зажгла свет. И комната предстала передо мной во всей своей пустоте и тоске. Каким бы богатым, каким бы хорошо обставленным ни был отель, он всегда носил в себе отпечаток этой пустоты, этой пронизывающей человеческую душу тоски. Но сейчас мне было не сильно интересно размышлять над этим феноменом. Страх внутри меня был так силен, что даже включенный свет не мог его успокоить. Я пошла в ванную, предварительно тоже нажав на кнопку выключателя. Там было пусто, пространство было так же холодно, как и покрывавший стены белый кафель, было слышно только, как глухо текла по трубам вода – видимо, в одном из номеров мылся постоялец. Я не стала выключать свет в ванной и вернулась в комнату.

Наконец-то я могла почувствовать себя в безопасности. Не было бы еще этой боли, которая наполняла мое тело при каждом движении. Вот и голова начала кружиться. Я легла на кровать… Да, так гораздо лучше. Но почти сразу мне вспомнился Шамс, точнее, то, что я вчера с ним прожила, или то, что он позволил мне с ним прожить.

Я попробовала спокойно разложить все с точки зрения логики. Случилось ли все это на самом деле? Все ведь началось с того, что отключилось электричество. Как только все вокруг погрузилось в кромешную тьму, я сразу же лишилась чувств. Сумку украли, когда я упала в обморок. В состоянии обморока мне и привиделась встреча Мевляны с Шамсом. Но как это могло произойти? Я же даже не помнила, чтобы мне кто-то когда-то рассказывал об обстоятельствах их встречи. Хотя об этом мне наверняка мог говорить отец… Может быть, эта история отложилась у меня где-то в подкорке мозга, а потом, когда я приехала в Конью, всплыла? Обморок, удар головой – все это могло как-то повлиять. Разве мама не говорила, что никому еще не удалось полностью разгадать загадку человеческого сознания? «Самое удивительное в человеке – разум. До сих пор неизвестны принципы его работы, его максимальная производительность. Насколько мы вообще понимаем, что в нашем сознании определяется генами, а что базируется на опыте восприятия, чему мы научились сами? Где хранятся воспоминания о том, что мы когда-то слышали, видели, чувствовали, пробовали на вкус? Что из этого мозг хранит, а что стирает? Это большая загадка».

Вероятно, в событиях этого вечера был виноват не явившийся из прошлого Шамс Тебризи, не Зия, пытающийся выбить из нашей фирмы крупную выплату из-за пожара в отеле, не наш обильно потеющий Меннан, – ответственным за сюжет семисотлетней давности был мой мозг, мой запутавшийся мозг. Насколько мозг контролирует наш рассудок, наше подсознание, наши инстинкты? Все это были части большой загадки, о которой рассказывала мне мама. Я успокоилась. Теперь у меня была на руках вполне выверенная логически разгадка. Однако секундочку… То есть Зия ни в чем не виновен? Нет, так не могло быть! Но это уже другая тема. Мне следовало провести расследование максимально тщательно. Даже Меннан мог оказаться виновным. Поэтому было очень важно завтра увидеться с этим рабочим по имени Кадир, который верил, что в пожаре виноваты пришельцы. Раз он немного не в себе, то его уже нельзя считать верным Зие, а значит, из него можно вытянуть какие-то подробности, которые Незихе и Серхат предпочли скрыть.

Тут я обнаружила, что лежу на кровати в пыльных джинсах. Куртка моя степенью чистоты от них отличалась не сильно. Я медленно приподнялась и сняла с себя верхнюю одежду. Собиралась пойти в душ, но отказалась от этой идеи – мало ли, еще упаду в обморок. Душ можно принять и утром, а пока я удовлетворилась тем, что помыла лицо, руки и ноги. Снова вернулась в комнату и переоделась в пижаму, но сон не шел. Можно было бы выпить выданное доктором болеутоляющее, у него наверняка есть снотворный эффект. Я потянулась к сумочке, достала баночку, высыпала таблетки себе в ладонь и уже собиралась заглотить одну, как вдруг вспомнила про ребенка. А вдруг болеутоляющее может ему навредить? Я сразу отложила таблетки в сторону. Что со мной происходит? Я действительно собираюсь рожать? Даже само слово «ребенок» в моих устах звучало как-то чужеродно, но, с другой стороны, об аборте думать было страшно. Я вспомнила свой первый аборт и то, как мне плохо было после него. Тогда я чувствовала огромную пустоту между ног, в животе, в сердце, в черепе. Хотя я и была еще совсем юна и неопытна, но очень сильна. Мне казалось, что теперь все будет тяжелее, что аборт повлияет на меня гораздо больше. Возможно, это меня и пугало. Но скоро мне следовало сделать окончательный выбор. А потом, как вернусь в Лондон, рассказать о своем решении Найджелу. Вероятно, после этого наши отношения изменятся навсегда…

Звонок телефона ворвался в ход моих печальных мыслей. Кто бы это мог быть? Меннан?

Я подняла трубку, и в ухо полился веселый голос моей мамы:

– Алло, Карен?

– Алло, мам. Ты в порядке?

– Да, конечно. Я тебя не разбудила? – Она даже не дала ответить мне на вопрос и сразу продолжила: – Твой Найджел – великолепный молодой человек! Послушай меня, если ты его вдруг упустишь, я тебе этого никогда не прощу!

– Не волнуйся, мама, я не собираюсь его упускать. Если он сам, конечно, этого не захочет…

– Не неси ерунды, он влюблен в тебя, как подросток. Вечером позвонил мне, и знаешь, что сказал?

Браво, Найджел! Не стал тянуть кота за хвост, а сразу, должно быть, пригласил ее на ужин. Но я решила включить дурочку:

– Что сказал?

– Позвал в ресторан! Причем в тот самый, который мне очень понравился, помнишь, мы ходили в прошлый раз с тобой туда?

– «Клуб 606»?

– Да, тот, в Челси. Французский шеф все еще там работает?

– Мы давно туда не ходили, но не думаю, что он уволился.

Она захихикала:

– Пока ты в Конье, немножко перетрем тебе с ним косточки.

Что с ней случилось? Откуда это веселье? Впрочем, я быстро поняла.

– Мам, ты что, выпила?

Она натянуто засмеялась, как нашкодивший ребенок:

– Кто? Я? Не оскорбляй свою пожилую мать!

– То есть ты не пила? Ты же помнишь, что доктор тебе запретил…

Ее голос резко стал серьезным, и она заорала:

– В гробу я видала всех докторов. Мэтту они запретили практически все! И какой итог? Прожил на три месяца дольше, если это вообще можно назвать жизнью. Закончил свою жизнь в больничной койке. Умер, а так и не выкурил в последний раз свою любимую сигару. Не заговаривай со мной о докторах, Карен. Они ни черта не знают. К тому же я не так много выпила, всего два бокальчика…

Однако это явно не была та степень опьянения, которой можно достичь благодаря «двум бокальчикам». У мамы был сахарный диабет и повышенное давление. Перед моим отъездом врачи поставили ей вдобавок диагноз «кардиомегалия».

– Мамочка, ну зачем ты так делаешь? Это же для тебя верное самоубийство!

Она обиженно и зло пробормотала:

– Ну как я могу в такой ситуации удержаться?

Ну вот, несмотря на чудовищное самочувствие, мне теперь еще и с ней придется разбираться.

– Пожалуйста, не говори такого, – упрекнула ее я, – ну зачем тебе совершать самоубийство? Что такого страшного произошло?

– Что такого страшного? – голос ее был полон боли. – Ты что, не понимаешь? Один за другим уходят те люди, которых я любила! Сначала твой отец, теперь Мэтт, я осталась одна-одинешенька на этом свете!

– Одна-одинешенька? А как же я?

– Ты… Ты удивительная девочка, но у тебя уже давно своя жизнь. Ты должна жить ей. Забудь обо мне думать в своих Коньях…

Она очень расчувствовалась, была готова заплакать. Что происходило с этой женщиной?

– Мам, что ты пытаешься этим сказать?

– Вот только не говори мне, что это не ты сказала Найджелу позвать меня на ужин. Я еще не настолько старая, чтобы не понимать простых вещей.

– Не говорила я ему ничего…

– Карен, хватит! Ты совершенно не умеешь врать. Это в тебе от отца. Найджел позвонил мне из-за тебя. Конечно, ничего плохого ты не сделала. Думаю, он вполне мог бы позвонить мне по своей воле, но ты знаешь мужчин, они немного туповаты. Им надо обо всем напоминать, даже хорошо, что ты напомнила. Не пытайся только сейчас все отрицать. Мне очень понравилось, что он меня пригласил. Ты знаешь, как я люблю твоего милого негритеночка. Без шуток, он очень хороший человек. Теперь таких мужчин очень сложно найти.

– Мамочка, пожалуйста, не пей больше, – взмолилась я, – ну хотя бы ради меня. Посмотри, как это меня расстраивает.

– Расстраиваться не из-за чего, лапочка, – сказала она, стараясь придать голосу твердость. – Я в порядке. Много и не пила. Всего-то два стаканчика. Ладно, вру, четыре. Но не больше. И не собираюсь пить еще. Повешу трубку и рухну спать. А ты там чем занята? Как дела в Конье? Сильно изменился городок?

В ее голосе слышалась тоска. Она, должно быть, вспомнила прежние дни.

– Изменился, конечно. Появились широкие проспекты, кое-где есть высотки.

– Они все убивают, – грустно пробормотала мама, – уничтожают всю прежнюю красоту. И так во всем мире. Варварство, грубость, стяжательство. Хоть бы кто появился, кто может спасти этот мир от людей, думаю я иногда. Хоть бы появился кто-то, кто вырвет эту прекрасную планету у нас из рук.

– Нет, в Конье все на самом деле не так уж и плохо. Очень много старых зданий сохранили. Есть красивые светлые проспекты. Мавзолей Мевляны на месте, как и мечеть напротив него.

– Обитель в порядке?

Она, видимо, говорила о том доме с садом с надгробными плитами с навершиями в виде чалмы, в котором я была с отцом в детстве. Но чтобы разговорить ее, я разыграла непонимание.

– Ты о чем?

– Ты не помнишь? Обитель, в которой жил твой отец. Мевлевихана. Там я его в первый раз увидела, он там танцевал.

Мне вспомнились слова Меннана: «Мевлеви не любят, когда сема называют танцем».

– Ты про радение?

Она передразнила меня:

– Я про радение. – В ее голосе прорезалось умиление: – Папина дочка. Пойраз тоже расстраивался, когда я называла сему танцем.

– Мам, а я была в той обители? Я сейчас серьезно спрашиваю, не могу сама вспомнить.

– Была ли ты? Ну откуда мне знать, мы вместе в Конью никогда не ездили. Но отец тебя наверняка туда водил. Это же был его дом.

– Дом?

– Да, его родной дом. Не пытайся мне только сказать, что ты этого не помнишь.

Я замолкла, и она поспешила иронично среагировать на мое молчание:

– Вот, доченька, кажется, старческая деменция у тебя началась раньше, чем у меня. В младенчестве его оставили под дверью обители. Ты что же, не помнишь совсем эту историю?

Я действительно ее совсем не помнила. Видимо, подсознание поспешило стереть из моей памяти некоторые факты, связанные с отцом, или же не стерло, но запрятало так глубоко, что я не могла снова вытащить их на свет божий.

– Начни, пожалуйста, рассказывать, может быть, я вспомню.

Мой голос убедил ее в искренности моих слов.

– Странно, – пробормотала она удивленно, – как ты можешь этого не помнить? Мы сто раз это обсуждали. Это же еще и история про имя твоего отца.

– Про имя?!

– Похоже, действительно не помнишь. Очень странно…

Да, это было так, и мне тоже это не нравилось.

– Странно, но вот забыла я. Давай уже рассказывай, как отец получил свое имя.

– Хорошо, хорошо, рассказываю.

Она будто протрезвела. Возможно, действительно не врала и выпила совсем немного.

– Итак, твой отец был совсем ребенком, когда его семья, о ней, кстати, ничего не известно, неясно по какой причине в корзинке подкинула его под дверь обители Мевлеви. Это были последние дни декабря, стоял страшный холод. Если бы ребенок оставался на улице больше часа, то замерз бы до смерти. Но тут, откуда ни возьмись, поднялся сильный северо-восточный ветер, турки называют его пойраз. Он дул прямо в дверь обители, бился о нее, словно спешил сообщить важную новость. Кто-то из тех, кто был внутри, услышал этот звук. Подумал, что в дверь действительно стучат, и пошел открывать. А там заметил младенца в корзинке. То есть твоего отца. Дервиш забрал его внутрь. Послушники сразу решили, что этот ребенок – посланный свыше добрый знак. Шейх по имени Хикмет усыновил его и растил как собственного сына. И чтобы поблагодарить ветер, спасший мальчика, назвал его Пойразом.

Да, что-то такое я смутно припоминала, сложно даже назвать это воспоминаниями, как будто у меня перед глазами промелькнули какие-то бессвязные обрывки фотокарточек. Сильный ветер, подхватывающий мелкий снег и бьющий им человека, словно плетью. Мужчина, отец мальчика, пытающийся от стыда из-за содеянного спрятать лицо не только от всех людей, но и от снега и ветра. Спящий в корзинке ребенок, не подозревающий об окружающем его безжалостном мире, предательстве отца и собственной беспомощности. Сумасшедший ветер, со всей силы бьющий в дверь то ли от злости на все человечество, то ли от желания спасти ребенка. Ветер, спасший Пойраза, а в каком-то смысле подаривший жизнь и мне. Дервиш со светлым лицом, открывший дверь и обнаруживший у своих ног ребенка в корзинке.

– Наверное, отец страшно расстроился, когда взрослым узнал о произошедшем, – сказала я.

– Расстроился, конечно, – подтвердила мама, – но я никогда не видела, чтобы он страдал из-за этого. Иногда вроде бы даже подшучивал, говорил: «Я, подобно Моисею, начал изучать этот мир из корзинки, а не как вы – с материнских рук». Наверное, так он пытался как-то успокоить свою внутреннюю боль. Сложно быть отвергнутым.

Мне не стоило такого говорить, когда мама была пьяна, но я не сдержалась:

– А в конце концов он отверг нас…

Повисло короткое молчание, глубокое, страшное, безнадежное молчание.

– Так и сделал… Этот тип бросил нас и ушел.

Я ничего не ответила, и не из-за того, что не хотела, а из-за того, что даже не знала, что можно на это ответить.

– Но ты не грусти, – сказала она, шмыгнув носом.

Ну вот, довела маму до слез…

– Не говори ничего плохого, уверена, у него была веская причина…

– Да, была, – проговорила я, старательно подавляя росший внутри гнев. – Уверена, что веская причина была и у тех, кто оставил его в корзинке под дверью.