Это был не свет ламп, просто солнце взошло над городом. Оно светило нежным медовым светом – таким же, как во время нашей первой поездки сюда с отцом. В этом свете чудилась непередаваемая любовь и ласка, а теплый ветер приносил с подножий далеких гор запах свежего дождя. Из сада, раскинувшегося за укрепленной деревянными палками стеной, сложенной из саманного кирпича, доносилось пение птиц. Стены всех домов вокруг тоже были из саманного кирпича – никакого цемента, и на дорогах ничего похожего на асфальт. На улице было спокойно, автомобилей не видно, у дома напротив привязаны две лошади – гнедая и белая, они непрерывно крутили хвостами, отгоняя от себя назойливых мух. Чуть дальше у стены тихо спала большая, слегка облезшая от старости пастушья собака, рядом с ней стоял ослик, сгибавшийся под тяжестью туго набитых переметных сумок. Мимо прошли неопределенного возраста мужчины в тюрбанах, рубашках без ворота и темных шароварах.

Где же я оказалась? Что случилось? Куда меня занесло? Совершенно ошарашенная, я пыталась понять, что же произошло. Мой взгляд наткнулся на дворец, окруженный внушительной стеной, на холме справа. Перед украшенными изящной резьбой воротами стоял караул из восьми закованных в полную броню стражников, сжимавших в руках копья. Что это? Сельджукский дворец? То есть это тот самый холм Алаэддина, мимо которого я проходила совсем недавно! В полной панике я огляделась по сторонам. Что произошло? Я что, оказалась в прошлом?

Ответ мне дало отражение моего таинственного дервиша, возникшее в огромном луженом подносе, прислоненном к стене лавки медных дел мастера: «У того, кто сказал, что готов к учебе, нет права на удивление». Он был прав, ловко припомнив мне мои собственные слова.

Но если я вдруг оказалась во временах Сельджукского султаната, то как же среагируют люди из прошлого на женщину, одетую по моде, которая возникнет лишь семьсот лет спустя? Что они скажут, увидев мою кожаную куртку, джинсы, сумочку? «Не бойся, – произнесло отражение бородача в луженом медном подносе, – тут нет ни Карен, ни Кимьи. Забудь о них. Есть только Шамс Тебризи, истоптавший сотни дорог, чтобы найти одного из тайных любимцев Аллаха». Странно, когда он говорил, мои губы тоже двигались. Словно говорил не он, а я. Со страхом я оглядела себя. Тело мое было облачено в темный войлок, на ногах – чарыки из грубой кожи, руки потемнели и увеличились. Он говорил правду: тело мое превратилось в тело Шамса. Но ему была нужна и моя душа. «Забудь, – сказал он мягким голосом, похожим на колышущий волосы ветерок, – забудь все, что ты узнала в своем старом мире. Тебя ждет жизнь, которой ты не знала, жизнь в мире, который на семьсот с лишним лет моложе привычного тебе. Ты проживешь ни на что не похожий опыт в городе праведников, ты увидишь невидимое, познаешь непознаваемое. Позволь этому городу самому научить тебя всему, позволь себе обрести новую душу. Разве есть какая-то разница между Карен и Шамсом? Все мы сотворены Аллахом из одной земли, во всех нас он вдохнул свое дыхание. Забудь эту женщину, приехавшую из Лондона. Улыбнись и открой врата сердца бедному дервишу из Тебриза…»

И все случилось так, как он сказал. Меня больше не пугало отражение одетого в одежду из темного войлока человека с черной бородой и глазами, будто от рождения подведенными сурьмой. Потому что я была им. Потому что не было больше Карен Кимьи Гринвуд, а был Мухаммед Шамседдин, сын Али, внук Мелек Дада, также известный как Шамс Тебризи, также известный как Камили Шамс, также известный как Шамс Перенде. Я – странствующий дервиш. Я посвятил свою жизнь раскрытию великой тайны. Как только я приближаюсь к разгадке, она исчезает. Когда она исчезает, я снова стираю ноги в ее поисках. Я – странствующий дервиш. Чтобы узнать божественную тайну, я ищу мельчайшие подсказки, следую за ними бессонно днями и ночами. Выдержав жар пустынь и жестокие ветры гор, я наконец спустился на желтую равнину Коньи. Я спустился сюда, чтобы найти то, что искал, чтобы обрести то, что было обещано, чтобы утолить тоску, которая мучает меня много лет.

Тот, кто обещал мне его, молвил так: «Скрытый ото всех, прекрасный и безгрешный, сын султана всех улемов Бахаэддина Веледа Мухаммад Джеляледдин – вот тот, о ком ты спрашиваешь».

Я же отвечал Тому, кто обещал мне его: «О надежда надежд. О святой свет наших жизней, пожалуйста, покажи мне лицо Мухаммеда Джеляледдина».

Тот, кто обещал мне его, молвил: «Что ты дашь мне в благодарность за это?»

И я, ни секунды не раздумывая, ответил: «Свою голову».

Тот, кто обещал мне его, молвил: «В этом весь смысл. В этом любовь. У любви одна цена – жизнь. Любовь, ради которой нельзя пожертвовать жизнью, не любовь. Поэтому я допускаю тебя к Мухаммеду Джеляледдину, сыну Бахаэддина Веледа. Иди и найди его. Иди, найди его, но не забывай, что ты пообещал Нам».

И как только Тот, кто обещал мне его, закончил свою речь, я вздрогнул и вскочил со старого молитвенного коврика в моей бедной каморке. Помня фразу: «В каждом Нашем слове скрыта мудрость», я сразу пустился в дорогу. На пути было много препятствий, много причин для задержек: горы, моря, города, медресе, дервишеские обители, люди. И тогда Тот, кто обещал мне его, чтобы напомнить мне о данной клятве, явил мне его еще раз.

Это было в Дамаске. Я, совершенно забывший себя, разгуливал среди людей, позабывших о себе, и кто-то вдруг тронул меня за руку. И я увидел светящееся тело в безликих одеждах. И я увидел Мухаммеда Джеляледдина, сына Бахаэддина Веледа. Он взял мою ладонь в свою и прошептал: «Эй ты, меняющий целый мир! Пойми меня». Меня будто обратили в камень, я стоял перед ним не в силах пошевелиться. Он повторно разверз уста и проговорил: «Эй ты, меняющий смыслы мира, найди меня».

Его свежее теплое дыхание сняло грусть с моего сердца, унесло усталость с моих век, налило силой все члены моего тела. Его лик и его слова словно превратили меня в ребенка, очистили мою душу, ниспослали на меня душевную простоту. И когда я, выбравшись из этого чудесного видения, пришел в себя, от этого прекрасного посланного Аллахом призрака не осталось и следа. Но теперь пришло время найти того, кто исчез. Он должен был появиться здесь, чтобы я сдержал свое слово и чтобы события происходили так, как им было предначертано. И пусть этот утративший любые желания мир наполнится новыми свежими смыслами.

Я повернулся в сторону медресе Пембе Фюрушан и стал ждать. Я ждал, поскольку было молвлено: «Узри в черноте Моих глаз призрак кружащегося в танце друга». Я ждал, поскольку обещанный мне прекрасный друг, Мухаммед Джеляледдин, именно в эти часы должен был закончить вести урок, выйти из медресе Пембе Фюрушан и двинуться этой дорогой в сторону дома. Пока я ждал, на лицо мое легла тень.

– Да будет милостив и благостен к тебе Аллах.

Я поднял глаза – передо мной стоял мастер медных дел. Я положил правую руку на сердце и слегка ему поклонился со словами:

– Да пребудет с тобой щедрость и богатство Аллаха.

Темной от постоянного лужения меди рукой он показал мне на один из маленьких деревянных табуретов, стоявших перед лавкой.

– Не стой посреди дороги, странник, присядь, отдохни.

Сейчас у меня не было времени, которое я мог бы потратить на болтовню с ним.

– Спасибо за гостеприимство, – сказал я вежливо, – но мне не с руки сейчас садиться. То, чего я жду, должно свершиться с минуты на минуту.

Он улыбнулся. Это выглядело так, словно кто-то прошел ножом по его полному лицу и прорезал рот. Показались желтые зубы, двух в нижней челюсти не хватало.

– Думаешь, если будешь стоять, то, чего ты ждешь, случится быстрее?

Вероятно, он принял меня за наивного путешественника. Человек заслужил моего упрека, и я с улыбкой заговорил на понятном для него языке:

– Конечно, быстрее не случится. Но если я сяду на табурет, то мне придется разделить сладость ожидания с тобой. Но сладость эта предназначена только для меня.

В его монгольских, без ресниц глазах вспыхнул интерес. Ну вот, этот болтун не собирался от меня отставать.

– А кто он? Тот, кого ты ждешь?

– Мне неведомо, – резко ответил я ему, – он придет, и мы узнаем кто.

Потешался ли я над ним?

– А как это такое может быть, чтобы сын человеческий ждал того, не знаю кого?

– Тот, кто носит разум в голове, всегда знает, кого ждет, а тот, кто заключил свой разум в клетку сердца, кого ждет, знать не может.

Медник громко рассмеялся:

– Ты мне понравился, чужак! Смешной ты человек, да и только.

– Ты еще смешней, но сам этого не понимаешь.

Он не понял, похвалил я его или обругал, но на лице его отразилась обида. Он грубо сказал мне:

– Проваливай отсюда, бродяга. Хватит с меня твоих разглагольствований, вали отсюда, тебе говорят.

– Я не уйду, – решительно возразил я, – если бы даже захотел, не смог бы. Витрина твоей лавки, сама лавка, ты, я, сияющее на небе солнце – все ждут его. Все находятся здесь ради него.

Я увидел, как в его узких без ресниц глазах вспыхнул гнев.

– Эй, наглец, – повысил он голос, – юродивый, проваливай отсюда, не понятно, что ли…

Тут он заметил что-то вдалеке и примолк, будто хотел проглотить уже произнесенные слова.

Я повернулся и увидел то, что уже увидел медник.

Он приближался. Он сидел на муле в невзрачном тюрбане, спину его прикрывал тонкий темный плащ. Он слегка раскачивался из стороны в сторону на медленно вышагивавшем животном. Рядом с ним шли семь его мюридов [22]. Не было понятно, почему они шли за ним, медленно передвигая ноги, подстраиваясь под шаг мула: то ли боялись, что кто-то может причинить ему вред, то ли хотели провести еще хоть немного времени рядом с любимым учителем.

Наш нервный мастер медных дел, как увидел любимца Аллаха Мухаммеда Джеляледдина, сразу утратил весь пыл, похоронил гнев внутри. Он забыл про меня и в полном восторге, слегка приоткрыв свой рот, похожий на маленькое дупло, наблюдал, как мимо него проходит один из самых достойных людей Коньи. И чтобы медник наконец понял, какое уважение я испытываю к любимцу Аллаха, я дотронулся до его плеча и сказал:

– Вот ты и увидел, кого я ждал. И если увидел, то понял, откуда я смог узнать, что жду именно его.

Не дав бедняге меднику возможности меня остановить, я бросился прямо к мулу. Все семь мюридов тут же сомкнулись перед своим учителем. «Кто этот черноволосый, чернобородый, черноглазый, одетый во все черное человек? Если его сердце так же черно, то пусть даже не пытается сквозь нас пройти» – говорил весь их вид.

Джеляледдин же был спокоен, как тихая стоячая вода. Он посмотрел мне в глаза, и мне показалось, что на меня лег луч яркого света.

Джеляледдин посмотрел мне в глаза, и бутоны роз в садах Коньи, ждавшие завтрашнего утра, чтобы раскрыться, тут же зацвели.

Джеляледдин посмотрел мне в глаза, и на щеках его заиграли ямочки.

Джеляледдин посмотрел мне в глаза, и поднял руку, отозвав своих мюридов.

Он узнал меня сразу, едва увидел. Едва увидев меня, он понял, зачем я пришел. Но ни улыбки, ни ласковых слов не сорвалось с его уст. Он только отозвал своих мюридов. Ведь по воле Аллаха бренный мир – это испытание. Тот, кто не сможет преодолеть препятствие глупости, не вынесет груза мудрости.

Стена из семи мюридов разомкнулась передо мной, я будто проходил через ворота, ведущие в неприступную крепость. Я приблизился вплотную к Джеляледдину, самому близкому к Аллаху человеку на Земле.

– Эй, имам мусульман, – вежливо сказал я, взяв мула за поводья, – у меня есть к тебе вопрос. Я сам не смог найти на него ответа. Я был в Хорасане, Самарканде, Дамаске, ездил в Багдад, но никто не смог мне ответить на этот вопрос. В надежде, что ты сможешь на него ответить, я пришел в этот древнейший из всех городов.

– Спрашивай, глава всех бродяг, – ответил он мне, поглаживая бороду. – Раз уж среди десятков городов ты выбрал наш, раз уж, испытав все тяготы пути, ты пришел к нам, то так и быть, мы откроем тебе знания в колодце наших сердец. Задавай свой вопрос.

Когда эти слова слетали с его губ, на лице его не выражалось ни капли волнения, ни грамма сомнения. Словно он сразу знал, какой вопрос я задам и какой ответ на него он даст.

Я же, повинуясь ему, задал тот вопрос, что родился внутри меня.

– Скажи мне, меняющий мира смыслов, – спросил я простодушно, – кто более велик: Абу Язид Бистами [23] или пророк Мухаммед?

Джеляледдин нахмурил брови. Нет, такого он не ожидал… Какой безумец, кроме меня, мог осмелиться сравнить посланника Аллаха с обычным богословом?

– Что это за вопрос? – грохотнул его голос – голос человека, не привыкшего к возражениям.

Посреди жаркого дня меня охватила дрожь. На темных моих щеках разлился румянец, кожа на черепе горела жаром, сердце мое забилось перепуганным воробьем. Я, который никогда никого не боялся, оказался объят страхом. Я, тот, кто счел недостойными даже слова Ибн Араби [24], величайшего из шейхов, – я поддался сомнениям в себе.

Джеляледдин не обратил внимания на мое состояние.

– Что это за вопрос? – повторил он. – Конечно же, пророк Мухаммед – величайший из всех когда-либо сотворенных людей. Разве можно поминать рядом с ним Абу Язида?

Пока он объяснял, я собрал по кусочкам все, что помнил. И чтобы не позволить страху проникнуть в мою речь, мгновенно возразил ему:

– Но как бы ни был велик Пророк, он признавал, что не может до конца познать Аллаха. Абу Язид же говорил: «Я отпускаю себе грехи, до чего велика моя слава, я точно знаю все, что нужно знать, я султан султанов» [25].

Гнев в глазах Джеляледдина утих, он понял меня, и взгляд его наполнился райским светом. Его лицо уже светилось счастьем, но он не смог не дать ответ на вопрос:

– Сердечная память некоторых людей мала, им достаточно небольшой кружки, чтобы напиться. У других же людей она велика, им не хватит и целого океана, чтобы утолить свою жажду. Абу Язиду хватило одного глотка, и он сразу же рассыпался в похвальбе. Что до Пророка (Мир ему и благословление!), то он был мучим невероятной ненасытностью. Среди воды он умирал от жажды. Каждый день он видел все больше, все больше понимал, все больше знал, но чем больше он видел, тем больше оставалось невиданных им вещей, чем больше он знал, тем больше росло количество ему неведанного, чем больше он понимал, тем менее понятным все оказывалось. По этой причине и сказал он: «Мы не узнали Тебя так, как Ты заслуживаешь».

Я не мог стереть слезы счастья со своего лица. Это был он, тот сын Адама, которого я так долго искал. Вот он, кого я не мог найти во всех уголках света. Вот он, тот, кто был мне обещан. Вот он, святейший из всех скрытых любимцев Аллаха.

«Аллааааааах!» – резко раздался крик. Шел ли он из моей глотки? Из моего разума? Из моего сердца? Из меня? Или из кого-то еще?