Печной кебаб [18] был весьма неплох, суп из бамии в Конье тоже плохо сделать не могли. Про кебаб я раньше ничего не знала – отец не любил тяжелую жирную мясную еду, а это блюдо было как раз такой тяжелой пищей. Хуже того, гарниром шел обычный репчатый лук. Блюдо подавалось так: мясо, а рядом с ним половина луковицы. Мне удалось уговорить официанта принести самый простой салат из помидоров и огурцов. Его я смела полностью, а добрая половина кебаба осталась лежать на тарелке. И, конечно, от чашечки турецкого кофе после еды я отказаться не смогла. Легкий дымок, пузырьки на поверхности, осадок на дне – ароматный напиток был налит в кружечку с изящным рисунком, рядом – парочка кусочков лукума. Турецкий кофе стал достойным завершением ужина. Перед тем как сделать первый глоток, я нагнулась и глубоко вдохнула чудесный аромат.

Мама очень любила турецкий кофе, отец же относился к традиционному напитку своей страны довольно прохладно. Его настоящей страстью был крепкий заварной чай. И, конечно же, он не добавлял в него ни капли молока. Когда мама приехала в Конью тридцать лет назад, много что привлекло ее внимание: сельджукская резьба по камню и дереву, древние медресе [19], дома из саманного кирпича, ней, сема, турецкий кофе и, конечно же, человек, из-за которого она полюбила все перечисленное, – мой отец, дервиш Пойраз-эфенди, как его назвал Зия. Со временем звук нея стал раздражать мать, она даже говорила, что разлюбила моего отца. Впрочем, это было ложью. Она не могла бросить его, как не могла бросить привычку пить турецкий кофе. Давным-давно мама привезла из Стамбула расписанные сельджукскими узорами голубые чашечки, медные джезвы и узорчатые подносы. Кофе она варила на медленном огне. И пузырьки, и запах, и осадок – все должно было быть идеальным. Если оказывалось не так, мама выливала получившуюся жидкость в раковину и начинала варить заново – до тех пор, пока все не выходило как надо. Далее, налив кофе в одну из чашечек, мама садилась, подложив под себя ногу, в глубокое кресло фиолетового цвета, доставшееся ей от любимой тетушки. В такие моменты она выглядела не чистокровной англичанкой, а простой женщиной из анатолийской глубинки.

Мама нередко повторяла, что любить кого-то означает любить его культуру тоже. Первым доказательством несправедливости ее слов была она сама. Как бы ей ни нравился турецкий кофе, но восточную флейту ней и мистический танец сему она ненавидела. Хотя именно ней и сема заставили ее влюбиться в моего отца буквально с первого взгляда. Тридцать шесть лет назад она захотела сбежать от самоповторяющейся, потерявшей очарование, истощившейся европейской культуры на Восток и отправилась в Непал и Индию, чтобы найти ответ на вопрос, могут ли древние верования изменить течение жизни. На обратном пути, доверившись своему приятелю, она заехала в Конью. После дней, проведенных в древних индуистских и буддийских храмах в Катманду, ритуал сема в обители дервишей мевлеви произвел на них большое впечатление, и сердце моей мамы оказалось навеки отдано худенькому молодому человеку среднего роста – одному из кружившихся в радении. «Он не танцевал, он словно взлетал над землей, отдавая себя легкой мелодии нея. Но меня впечатлил не его танец, а та грусть, которую я смогла на секунду различить в его полуприкрытых глазах».

Увы, спустя годы мама уже не выдерживала звука нея. Как только отец тянулся к любимому инструменту, мама выбегала из дома. «Мне, конечно, нравится этот трогательный звук, который издает ней, но, Господи, существуют же и другие музыкальные инструменты! А твой отец вот уже двенадцать лет без перерыва играет на этой флейте, двенадцать лет не отрывается от нее. Да разве можно всю жизнь слушать только это!»

Что отец отвечал на упреки женщины, которая когда-то под звуки этого инструмента влюбилась в него, но после поменяла свой музыкальный вкус, я не помню. Наверное, ничего не отвечал. Но и на нее играть никогда не переставал. Он не мог от этого отказаться, для отца ней был не просто музыкальным инструментом, а неотделимой частью религиозного опыта. Отец рассказывал, что ней похож на Адама, первого сотворенного человека: «Всемогущий Аллах создал Адама из земли. Первое время Адам не имел души и стоял подобно изваянию. Позже Аллах милосердный вдохнул в него через нос жизнь. Но он не просто оживил его, а со своим дыханием передал частичку божественного духа. И ней такой же: вроде бы простая палочка из тростника, а в руках мастера издает чудесные звуки. Вот так и человек, следуя за своим наставником, открывает в себе божественный дух».

Мама не выносила в нашем доме ни чудесных звуков, ни Шаха Несима, достигшего, как считалось, той степени просветления, на которой он мог ощущать божественный дух. Она, конечно, продолжала любить отца, хотя и сама была в этом не всегда уверена, но прежней привязанности к его культуре в ней оставалось все меньше. Спустя тридцать с лишним лет после визита в Конью в ней сохранилась только любовь к турецкому кофе. Иногда я думала, что когда маме надоест турецкий кофе, то она окончательно разлюбит и отца. Но кофе ей не надоедал, она все так же продолжала его пить, хотя в последнее время это давалось ей несколько тяжелее…

Я не была таким страстным любителем этого напитка, как мама, но время от времени мне тоже хотелось выпить крепкого турецкого кофе. К тому же сейчас, после тяжелого жирного мяса, он пришелся как раз кстати.

То, что в ресторане происходила ссора, я заметила только на втором глотке кофе.

Молодой официант, стоявший на пороге с полным еды подносом в руках, орал:

– Что ты вообще за человек такой?! Плохое мы что-то сделали, когда тебе в суп немного мяса положили? Наелся бы наконец, порозовел бы хоть слегка!

Посетитель, к которому он обращался, отвечал:

– Я тебя что, просил это делать?!

Этот человек стоял рядом с дверью, спиной ко мне, и я видела только, как он одет: какая-то хламида, напоминавшая длинное черное пальто; из-под нее выглядывали темные старые штаны, широкие, типа шаровар; на ногах – чарыки [20] из грубой коричневой кожи. По виду он был похож на бездомного или попрошайку, но манера речи контрастировала с обликом.

– Кто ты такой?! – набрасывался он на официанта. – Кто тебе сказал положить мне в суп мясо?

Унылый хозяин ресторана, сидевший за кассой, устал наконец от спора, поправил очки на переносице, поднялся с места и двинул свое массивное коротконогое тело к двери.

– Чё здесь происходит? – было не очень понятно, к кому он обращался – к официанту или мужчине в черном. – Чего за проблема?

Раскрасневшийся официант обернулся к начальнику и постарался объяснить:

– Нет, ничего страшного не происходит, Рахми-уста [21].

Ему было явно не по себе из-за того, что начальник сам решил подойти к дверям. Он указал рукой на человека, с которым спорил, и стал рассказывать:

– Этот старик приходит к нам каждый вечер с пустой тарелкой в руках. Покупает у нас суп. Самый дешевый, без мяса и масла. Этим вечером я его пожалел и положил кусочек говядины. И что тут началось!

Полный негодования хозяин повернулся к клиенту:

– Отец, чего тебе еще надо? Парень совершил хороший поступок. Зачем ты устроил такой концерт перед моим рестораном?

– Я тебе не отец! – закричал мужчина. – Не надо мне вашей доброты! За свой суп я плачу, захотел бы мяса, взял бы мясо. Ваша задача – обслужить клиента. И если я попросил суп без мяса и масла, то пусть мне приносят суп без мяса и масла.

Я уже думала, что хозяин начнет орать на гостя в ответ, но нет, этого не случилось. Он взглянул на лицо человека и внезапно сделал шаг назад. Словно то, что он в нем увидел, разом погасило всю злость. Стараясь снова ненароком не посмотреть на клиента, хозяин повернулся к официанту:

– Хорошо, прекращай скандалить, дай ему, что он хочет, и пусть уходит.

Но старик гневно возразил:

– Ничего от вас не хочу! Просто вылей суп и верни мне тарелку.

Официант насупился, но хозяин не дал ему ничего сказать.

– Делай, как велено. И чтобы никаких разборок перед моим заведением!

Парень злобно выдохнул и с тарелкой в руках зашел внутрь.

– Аллах всемилостивый, откуда эти сумасшедшие на мою голову?

Между неказистыми деревянными столиками он пошел по направлению к кухне. А я продолжала наблюдать за стариком, но его лица разобрать не могла. Он стоял спиной к ресторанчику и тихо ждал, пока ему принесут тарелку, оставшись в том же положении, когда вернулся официант. Когда же тот протягивал ему пустую тарелку, про себя, очевидно, ругая клиента на чем свет стоит, мужчина сказал:

– Послушай, парень, не думай, что ты во всем так хорошо разбираешься. Какой бы глупой ни была ситуация, оказывай должное уважение желаниям других. Хоть ты сам и не улавливаешь, но всегда есть кто-то, кто понимает истинную суть происходящего. Не считай других никчемными.

Мужчина говорил теперь спокойно и взвешенно, желая поделиться жизненной мудростью. Но его слова заставили уже давно сдерживавшего себя официанта сорваться с цепи:

– Гляньте на него, советы еще навострился тут давать! Сделал ему добро, теперь огребаю по полной. Еще и нотации разводит! – Он протянул тарелку мужчине: – Бери и проваливай! И не думай здесь еще появляться.

Старик не разозлился, только расстроенно покачал головой:

– Ты даже не понимаешь, о чем говоришь… Я ем здесь суп уже много столетий.

Да, все верно, я не ослышалась. Он так и сказал: «Я ем здесь суп уже много столетий». Бедняга, видимо, совсем поехал кукухой. Но он продолжил свою речь очень странным и очень спокойным тоном:

– Если я перестану сюда заходить, то вы совсем скоро разоритесь.

Он забрал тарелку и развернулся, но я снова не смогла разглядеть его лица. Официант уже собирался ему что-то ответить, но этот немолодой мужчина перебил его:

– Аккуратно. Не надо сейчас рот открывать и меня злить. Твоя ярость разбудит мой гнев. А тогда ни ругательств не останется, ни добрых слов, ни тебя уже не будет, ни этой забегаловки.

Официант, как и его начальник несколькими минутами прежде, внезапно отступил на шаг назад. На его лице отобразилось что-то похожее на страх. Из глаз ушел блеск, кожа будто побледнела. Он сделал еще несколько шагов назад, бросил последний взгляд на странного мужчину, развернулся и, не говоря ни слова, вошел в ресторан. Два взрослых человека, один из которых вдобавок был хозяином заведения, испугались немолодого юродивого. Он до крайности возбудил мое любопытство!

Тут он повернул голову. И я увидела черные глаза, будто с рождения подведенные сурьмой. Да, это был он, тот таинственный мужчина, которого я видела несколько часов назад в своем сне, бородатый, в длинной черной хламиде. Он посмотрел прямо на меня, на его лице не было и следа гнева, он снова выглядел человеком, который нуждается в помощи. Я с трепетом подумала, что сейчас он поманит меня за собой. Но этого не случилось. Он отвернулся, словно вообще не знал меня, и пошел прочь. Раньше он сам обращался ко мне, сейчас, похоже, наступила моя очередь обратиться к нему. Я оставила недопитый, еще дымящийся кофе и направилась к кассе. Не обращая внимания на удивленные взгляды официанта и хозяина, расплатилась и выскочила на улицу… Так, он повернул направо, значит, и мне туда. Я шла быстрыми шагами, стараясь разглядеть его в толпе на тротуаре, но среди множества людей не могла различить темной с проседью головы. Он что, перешел на другую сторону? Напротив был холм Алаэддина с парком. Но там моего бородача не было. Я ускорила шаг. Тротуар сворачивал направо, на другую улицу. Я повернула и наконец-то увидела его. Он шагал среди людей, и в его походке ощущался гнев. Я уже почти бежала, но взгляд с него не сводила. И вдруг он остановился. Обернулся. И я вновь увидела эти черные глаза, и хотя между нами было добрых десять метров, я почувствовала, что он притягивает меня к себе. В тот самый момент мои глаза ослепила вспышка. А потом все резко потемнело. Фонари, вывески магазинов, фары едущих по проспекту машин – весь свет, который был вокруг, будто оказался сметен этой вспышкой, и кругом воцарилась кромешная темнота. Пропал не только свет, но и все звуки. Голоса перебрасывающихся шутками студентов, крики толстощекого торговца сладостями, зазывавшего к себе в лавку, гром ставней, которыми закрывал витрину своего магазинчика продавец канцелярии, шум автомобилей, гул города – ничего этого больше не было. Вокруг была совершенная тишина… Я так и осталась стоять на месте, не понимая, куда мне идти и кого звать. И тогда я различила сияние. Оно настойчиво звало за собой, светилось, как маленький алмаз в груде угля или звезда на ночном небе. Я пошла прямо к нему. Как первый свет притянул к себе первого человека, так же и это сияние тянуло меня к себе. С каждым шагом эта точечка становилась все четче. Все сильнее было ее притяжение. С каждым шагом все больше возрастало мое любопытство. Я не знаю, сколько мне потребовалось пройти, чтобы оказаться рядом с ней. Она висела на месте, продолжая светить, словно ждала меня. Я поняла, что зрения моего уже не хватает, протянула к ней руку, коснулась и вдруг, как казалось, поняла, что это за свет. Моя рука прикоснулась к другой руке, жаркой, костлявой, покрытой морщинистой кожей. И тогда прозвучал голос: «Не бойся. Я принес то, что принадлежит тебе».

Да, это был его голос. Хотя я и не видела лица, передо мной снова был он. Я собралась с духом и снова протянула руку к свету. Рука моя коснулась чего-то твердого – это было похоже на теплый живой камень. Даже не видя, я поняла, что это кольцо. Серебряное кольцо с коричневым камнем. Кольцо, из которого идет кровь, как из открытой раны. Когда я его коснулась, мне стало очень хорошо, я почувствовала себя свободной и в безопасности. Я взяла его и надела на палец. И тьма расступилась.

– Никому не отдавай то, что принадлежит тебе. То, что принадлежит тебе, для других запретно.

Я подняла голову и увидела бородача. Впервые без страха и опаски я смотрела прямо ему в глаза.

– Не отказывайся от того, что принадлежит тебе, Кимья-ханым, – продолжил он, – то, что принадлежит тебе, есть часть тебя.

– Но я не Кимья, – ответила ему я.

Облака грусти застили его черные глаза.

– Я знаю, – в голосе его прорезалась боль, он словно вспомнил о чем-то плохом и слегка побледнел. – Если ты не хочешь, то и не будешь.

Мне впору было расслабиться, но я почувствовала себя униженной.

– Ладно, – я показала на кольцо, – но зачем вы дали мне его?

Он посмотрел на мой палец и мягко проговорил:

– Это кольцо научит тебя истине.

– Истине? То есть я узнаю, кто поджег отель?

В его глазах мелькнуло разочарование, нижняя губа оттопырилась так, словно он не мог поверить, как я вообще могла о таком подумать.

– Знание о том, кто поджег отель, не связано с истиной.

– А с чем тогда?

Он произнес с отвращением:

– Твой приезд сюда связан с деньгами. Ты ищешь не истины на пожарище, которое устроили шайтаны, ты ищешь денег. Истина же гораздо важнее денег.

Тут я совсем запуталась в его словах и спросила открыто:

– Так что же такое истина?

Он замер и посмотрел на меня так, как обычно смотрит на ученика, старающегося разобраться в задаче, опытный учитель.

– Ты готова учиться?

– Да, готова.

На его губах снова появилась загадочная улыбка:

– Никто никогда не готов полностью. Мы понимаем, готовы или нет, только когда сталкиваемся с истиной лицом к лицу.

Что бы я ни говорила, он на все возражал! Мне стало даже тоскливо.

– Про других ничего не знаю, я лично готова, – упрямо сказала я, – будьте добры, рассказывайте.

Еще до того, как я начала говорить, в его глазах появился упрек.

– Ты нетерпелива… – И он принялся объяснять так, будто мне было сложно его понимать: – Так уж вышло, что все живые существа связаны друг с другом узами терпения. Мир вращается благодаря терпению. Потому что и солнцу, и луне необходимо время. Будь терпелива. Чтобы разгадать великие секреты, тебе нужно научиться плавать в море терпения. Секреты хранятся на дне моря терпения.

– Хорошо, я буду терпеливой, – ответила я, опустив голову, – хотя бы попробую.

Его лицо расцвело, правой рукой он погладил бороду:

– Правильно, действуй гармонично. Гармония – это красота. Гармония – это свойство воды, вода – символ покоя, вещество, в котором живут моллюски. Не будь воды, не было бы и жемчуга. Будь терпелива, и тогда ты, подобно моллюску, сможешь родить жемчужину.

Он очень странно говорил по-турецки. Его речь чем-то напоминала английский Шекспира, но звучала до такой степени органично, что, вероятно, была последней особенностью этого странного человека, на которую стоило обращать внимание.

– Не волнуйтесь, я буду гармоничной. Пожалуйста, я вас слушаю.

Он с изумлением посмотрел на меня:

– Ты слушаешь? – Он словно старался понять: – Ты думаешь, что можешь понять, что такое истина, с моих слов?

Я ответила ему абсолютно искренне:

– Откуда же мне ее еще узнать?

Он посмотрел на меня так, как будто я никогда не смогу понять, о чем он говорит.

– В словах нет истины. Это просто звуки, выходящие из моего рта. Мастера слов прошлого и будущего, как бы ни старались, не смогут объяснить нам самые простые моменты жизни, которые мы хотим понять. Они не покажут цветов, не дадут вдохнуть запах, не передадут ощущение прикосновения, не заставят услышать звук, почувствовать вкус. Они могут увидеть чудо, описать его, но не передадут того, что происходит в человеческой душе. Возможно, это свойство разума. При помощи логики, одной из трех опор разума, они могут передать тебе хорошую мысль, отправить ее резвиться в самых дальних уголках сознания, но никогда не смогут рассказать тебе о ежесекундно меняющемся человеческом духе… – Он почувствовал охватившее меня отчаяние и добавил: – Но не впадай в уныние. То, чего не могут объяснить слова, объяснит жизнь. Чтобы узнать истину, нужны не слова, а жизнь.

Я уже порядком отстала от хода его мысли, но не хотела задавать никаких вопросов, опасаясь увидеть в его глазах осуждение, критику, дидактизм. Но не спросить было невозможно:

– То есть чтобы понять все, что произошло и происходит, мне нужно просто жить?

– Да, – сказал он так, будто выносил вердикт, – тебе нужно жить.

Он посмотрел на меня и по выражению моего лица догадался, что меня по-прежнему раздирает множество вопросов, но не стал ничего добавлять, а только улыбнулся. Впервые он так улыбнулся – как улыбается ребенок, без всяких двойных смыслов, без многозначности. Этот пугающий, таинственный человек показал в улыбке маленькие белые, будто детские, зубы. Я улыбнулась в ответ, он протянул мне руку:

– Наверное, ты готова. Наверное, пришло время. Иди. Иди и живи.

Я пожала протянутую руку, и все осветилось…