С каждым шагом запах все усиливался. В ушах загудело от повысившегося давления. Темный от копоти потолок тяжело нависал над нами, словно готов был в любой момент обрушиться, и мы невольно прибавили шаг. Ступая по коврам, когда-то дорогим, но превращенным пожаром в цветные тряпки, вышли к ведущей вниз узкой лестнице. Все вокруг заливал красноватый солнечный свет. Этот оттенок он приобрел, пройдя через закопченные окна. Солнце будто решило показать нам, как здесь все выглядело во время пожара. И все тело Меннана, шедшего на шаг впереди меня, было объято этой краснотой: его волнистые волосы; зажатая тесным воротником рубашки шея; сам воротник; большие руки; смятый в правой руке мокрый от пота носовой платок; штаны, которые, по моему мнению, были на размер ему велики; лакированные ботинки – словом, все, что делало Меннана Меннаном, окрасилось в красный цвет.

– Тут, – сказал Меннан, слегка обернувшись. Широкий лоб его, приплюснутый нос, брови, зубы, видные за приоткрытыми губами, щеки с ямочками – все стало красным. Он ткнул толстым красным пальцем в сторону лестницы и повторил: – Тут мы спустимся.

Узкая лестница, по которой мы пошли, была зажата между красными стенами. Ступени ее покрывали ошметки ковров, а перила совершенно обуглились. Окна с закопченными стеклами, зеркала с потрескавшейся амальгамой, картины с потекшей краской, искусственные цветы, которым огонь придал фантастические формы… – повсюду были следы пожара. С каждой новой ступенькой температура будто нарастала. У меня уже жгло в глазах. Было ощущение, что где-то внизу еще бушует огонь. Но Меннан, словно и не замечал ничего, все так же быстро спускался по лестнице. Я плохо поспевала за ним, и ему время от времени приходилось останавливаться и ждать. Всякий раз, когда он замирал и оборачивался, в его глазах играл красный пугающий свет.

Наконец мы попали в длинный коридор, и, как только я ступила на ковер цвета спелой вишни, вся краснота куда-то исчезла. Я в изумлении огляделась по сторонам. Удивительно, но огонь, похоже, сюда не добрался! Ни на светло-зеленых стенах, ни на вишневом ковре не было и следа копоти или гари. Мы будто попали в отель до пожара. Я тщетно напрягала глаза, пытаясь увидеть, где же заканчивается коридор: он будто уходил в бесконечность. Вероятно, это был подземный проход из одного конца отеля в другой. Интересно, почему он не пострадал? Пока я раздумывала над этим, мое внимание привлекли черные пятна, с равными промежутками располагавшиеся на одной из стен. Приблизившись, я обнаружила, что это не пятна, а фотографии. На второй слева было что-то похожее на Биг-Бен. Я присмотрелась: действительно, это наша часовая башня! Очень любопытно… На стене отеля в Конье висела фотография Лондона. И не одна! На следующем снимке, похоже, тоже изображен мой город. Что это? Трафальгарская площадь? Точно! И вдобавок фотография совсем новая – на ней видна реклама художественной галереи, открывшейся месяц назад. Значит, изображения выполнены в черно-белой палитре только по прихоти фотографа. Я перешла к следующему снимку. Это же МасуэллХилл, район, в котором я живу… Остановившись, я стала пристально разглядывать фотографию. Ну да, вон, слева, мой дом. Фигурка перед ним, очевидно, Скотт – старичок, живущий на этаж выше. Я не поняла, как это произошло, но передо мной была уже следующая картинка. Господь всемогущий, да это же моя квартира! Все окна закрыты занавесками, кроме кухонного. Фотография очень четкая, так что легко можно разобрать, что происходит на кухне. Там есть я: стою за столешницей, скорее всего, готовлю еду. Чуть подальше еще один человек – видимо, Найджел. Я постаралась рассмотреть его, но не удалось: лицо словно в расфокусе. Может быть, на другой… И я не ошиблась, на следующей фотографии снова была моя кухня. На ней я уже не готовила, а собирала грязную посуду. Видимо, мы уже поужинали, и теперь Найджел делал первый глоток вина. Но нет! Человек на фотографии не был Найджелом… Это был тот, кто одет во все черное, тот, кто носил черную бороду. Человек, который вчера дал мне кольцо…

– Почему ты удивлена? – раздался голос за моей спиной.

Я сначала подумала, что это Меннан. Обернулась. Там стоял тот самый человек. Он стоял напротив и внимательно меня разглядывал. От вчерашнего черного не осталось ни следа, он был весь в густо-красном. Его волосы, борода, длинная мантия, даже узкие глаза были красными.

– Ты искала пожар – и ты его нашла.

Он протянул ко мне руку. Пальцы его были объяты пламенем. Я в испуге отпрянула.

– Не бойся, – сказал он, – ты искала правду, и я тебе ее принес.

Словно пытаясь меня убедить в своей искренности, он провел обернувшейся в настоящий факел рукой по своему лицу, огонь перекинулся ему на бороду, потом на волосы – волосы превратились в огненных змей. Он был похож на явленную в пламени Медузу. Ту Медузу, что превращала в камень всех, кто пробовал на нее посмотреть. Я страшно испугалась, хотела сбежать, выбраться из этого проклятого коридора, но не могла ничего сделать: эти огненные глаза околдовали меня, не давали сделать и шагу. Я замерла, будто опутанная невидимыми нитями, и в страхе наблюдала, как медленно движется на меня огненная Медуза. Вишневый ковер, деревянные рамки на стенах, фотографии Лондона, светло-зеленые стены – все, рядом с чем она проходила, вспыхивало огнем. Вокруг меня был настоящий ад… По моему лицу тек пот, кожа напряглась, глаза заслезились, звон в ушах стал совершенно невыносим. Тот коридор, до которого, как я думала, пожар не добрался, теперь наконец отдался воле пламени. И когда Медуза уже протянула ко мне свои огненные пальцы, я услышала: «Аллаху акбар, Аллаху акбар…»

Когда я открыла глаза, простыни были влажными от пота, красный свет исчез, был слышен голос: «Аллаху акбар, Аллаху акбар…» Я никак не могла понять, закончился ли уже кошмар. Вслушалась. «Ашхаду ал-ля иляха илла-Ллах». Нет, все было по правде. Голос, читавший азан, доносился из мечети султана Селима, стоявшей напротив отеля. Я уже слышала эти слова вчера, как раз незадолго до встречи с таинственным бородачом, когда у машины лопнула шина. Азан звал мусульман на вечернюю молитву. Значит, вчера все произошло примерно в эти часы. Да, тогда уже стемнело, я ведь не видела его при свете дня. Был ли какой-то скрытый смысл в том, что он всегда появлялся передо мной в темноте? Внезапно я вспомнила, казалось, давно забытые слова отца: «Существует два мира: мир вещей и мир смыслов. Мир вещей подобен дню. Ты видишь все совершенно ясно, он не таит перед тобой никаких секретов. Мир смыслов же похож на ночь. Для того чтобы разобраться в нем, нужно зажечь огонь в собственном сердце». Но сейчас мне надо было разжечь огонь не в сердце, а в уме. Зия и Меннан, очевидно, играли со мной. Это все была одна мастерски составленная афера. Хотя как они могли предопределить мой сон? Сегодня я не дала ни малейшей возможности подложить мне что-то в еду. Когда мы были с Меннаном, я сама выбрала ресторан для обеда. Они могли, конечно, что-то подмешать в мой чай в «Икониум туризме», но его я выпила совсем немного. Кошмар, наверное, просто вобрал в себя все переживания прошедшего дня. Ну да, пожарище, Медуза, подозрения относительно Меннана, даже звонок Найджела из Лондона – все это слилось в моем странном сне. Возможно, не следовало мне скрывать, а нужно было сразу же сказать Меннану о моих подозрениях на его счет… Следовало ли? Нет, так бы ничего не вышло. Мне надо быть скрытной. Сейчас нельзя никому ничего говорить. Пока – совсем никому. Нужно быть терпеливой. И сильной. Сегодня я все сделала правильно. Уйти с пожарища было правильным решением. Я устала, мне нужно было отдохнуть, побыть одной, подумать. И я умница, что вернулась в отель. Хотя это все равно не спасло меня от страшного сна… Интересно, что именно пытался донести до меня бородач словами: «Ты искала правду, и я тебе ее принес»? Он хотел сказать, что в пожаре виноват он сам? Нет, ерунда все, это мое подсознание заигралось. А как же вчерашний случай? Это было не во сне. Он протянул мне кольцо и сказал: «Я принес то, что принадлежит тебе». Сегодня, как и вчера, он сказал мне: «Не бойся». Каким бы пугающим ни был мой сегодняшний сон, я не помню, чтобы в его голосе или в его глазах была какая-то угроза. Я не боялась его, хотя происходящее вокруг пугало. Кем он был? Или кем он старался казаться? Мечеть, перед которой вчера лопнуло колесо, носила имя дервиша Шамса Тебризи. Нет, это не только мечеть, на табличке было написано «Мечеть и мавзолей Шамса Тебризи». То есть и мечеть, и могила вместе. Интересно, этот мужчина, что, считает себя Шамсом Тебризи?

Ладно, но кто тогда сам Шамс? Вроде он был учителем Мевляны. Кажется, так его представлял Зия. По его словам, без Шамса Мевляна остался бы рядовым богословом. Но что это значит? Будь бы рядом отец, он мне все бы рассказал. Но его нет, и никто не знает, где он… Хотя меня больше интересовал не тот факт, что Шамс был наставником Мевляны, а что он был мужем Кимьи. Кимья же была родственницей Мевляны. Хорошо, но какая у всего этого связь со мной? Нет же ничего такого, что бы заставляло этого странного мужчину, принимающего себя за Шамса, называть меня Кимьей. Все это какая-то афера, попытка меня запугать!.. А как же тот голос в самолете, что тоже звал меня по имени? Я в то время еще не приземлилась в Конье, не была знакома ни с Меннаном, ни с Зией… Ладно, все это просто наваждение, годами подавляемые чувства к отцу вырвались на волю – и вот результат. Да, все именно так, иначе быть не может. Это самое логичное решение. Разгадка успокоила меня, но не полностью. Было еще кое-что, чему я хотела найти объяснение.

Я встала, открыла ноутбук. Не произойдет ничего плохого, если я немного почитаю про этого Шамса Тебризи. Через несколько минут передо мной уже была открыта целая куча статей на нужную тему. Его полное имя было Шамседдин Мухаммед. Он родился в Тебризе, в сотнях километров от Коньи. Точных сведений о дате его рождения не было, но большинство авторов относили время его появления на свет к 1185 году. Он начал показывать склонность к мистицизму уже в детские годы.

В одной из статей была дана выдержка из его описания собственного детства:

«Тогда я даже не был подростком. Но как только вошел в море любви, сорок дней и сорок ночей ничего не ел, лишил себя всех искушений. Днями и ночами терпел муки голода и жажды. Бедный отец мой, видя, как тяжко мне приходится, стал горевать: “Сынок, ты же не сумасшедший, но ведешь себя очень странно, я ничего не понимаю. Скажи, когда все это закончится?”

Я ответил ему так: “Отец, послушай эту притчу. К яйцам одной курицы добавили гусиное яйцо. Когда пришло время, из яиц вылупились маленькие птенцы. И вот они немного оперились, и мать повела их на озеро. И пока цыплята ковырялись в земле, гусенок смело бросился в воду. Наседка забеспокоилась, закричала ему, что он утонет. Но гусенок весело плескался в воде.

Вот и между нами все ровно так. Отец, я умею плавать, мне нужно море. То море – моя родина, то, что со мной происходит, это болезнь морской птицы, которую оторвали от родных берегов. Если ты такой, как я, пойдем вместе, бросимся в воду, а если нет, иди, возвращайся к другой домашней птице”».

До чего же он был в себе уверен, до чего же он пренебрегал собственным отцом и не стеснялся ему об этом говорить! Я постаралась представить себе человека, который вчера дал мне кольцо. Он пытался быть вежливым, но в нем чувствовалась такая же самоуверенность. Он был спокоен так, будто познал все тайны мира, смотрел на других людей так, как будто уже ничто и никто не мог его удивить. На самом деле мне было знакомо такое поведение: друг отца, его ближайший товарищ, человек, из-за которого отец нас покинул, пакистанец Шах Несим был ровно таким же. Нет, он никогда ни с кем не был груб, он даже интересовался людьми. Во время каждой нашей встречи обязательно мне улыбался, а если я была близко, гладил волосы, спрашивал о моих уроках. Но ощущалось в нем что-то такое – то ли в тоне речи, то ли в тусклом блеске глаз, то ли в замкнутости, – из-за чего мне постоянно казалось, что между нами есть какая-то непреодолимая стена. Словно он был чужаком, пришельцем из другого мира, который хоть и подражал нам, нашим привычкам и нашим законам, но все равно смотрел на нас свысока. Отец не был похож на него. Если он улыбался, то улыбался искренне, когда обнимал, обнимал крепко и по-настоящему. Его любви не требовалось проходить ни через какие преграды. Но как только появлялся Шах Несим, все внимание отца обращалось на него, он будто забывал о нашем с мамой существовании. Я никогда этого не понимала. Думаю, Шах Несим был для него кем-то вроде Шамса Тебризи, ну или хотя бы старался казаться таким.

Я снова сосредоточилась на экране ноутбука. Шамс знал арабский и фарси, хорошо знал литературу на этих языках, изучал алхимию, астрономию, логику, философию и теологию. Первым его муршидом, то есть наставником, был некто шейх Абубакр. Разум, сердце и глаза Шамса открылись навстречу мистическому знанию, он с радостью учился и стремился познать как можно больше. В очень короткое время достиг высокого мистического уровня, и народ стал называть его Камили Тебризи, то есть тебризским образцом для подражания. Постепенно Шамс перерос своего учителя, ему захотелось большего. Об этом он говорил так: «Конечно, опьянение шейха Абубакра происходило от Бога. Но он не знал, что после божественного опьянения должно прийти и отрезвление». Шамс стремился не только к опьянению, но и к отрезвлению, он хотел преодолеть все море мистической любви целиком. Думаю, это было разновидностью ненасытности или дисгармонии с этим миром.

Разве мама не говорила то же самое про отца? «Ему никогда не будет достаточно. Не только с нами. Куда бы он вообще ни пошел, ему всегда чего-то будет не хватать, он никогда не почувствует себя целым. Но хуже всего, что он даже этого не понимает».

Так же, как отец покинул нас, так и Шамс покинул своего шейха. Он выбрал себе жизнь бродячего дервиша, и поэтому его называли теперь Шамседдин Перенде, что значит Летучий Шамседдин. Один иранский историк пишет, что его странствия закончились только тогда, когда он встретил Мевляну Джеляледдина Руми. Встреча с жившим в Конье Мевляной стала для этого странника кульминацией его жизненного пути и привела к его финалу. Я вспомнила имя, которое слышала прошлой ночью во сне – Мухаммед Джеляледдин. Да, расходившийся эхом голос так ответил на просьбу раскинувшего свои руки под лунным светом бородатого человека: «Скрытый ото всех, прекрасный и безгрешный, сын султана всех улемов Бахаэддина Веледа Мухаммад Джеляледдин – вот тот, о ком ты спрашиваешь». То есть речь шла о Мевляне. Тогда, выходит, бородач был Шамсом?

У меня снова все смешалось в голове. Зия, рассказывая о Шамсе, разве не называл того человеком, который сделал Мевляну Мевляной? Но раз так, то почему во всех найденных мной статьях на первом плане был именно Мевляна? Именно ему доставались все почести, Шамс же оставался в тени, был на вторых ролях. Хорошо было бы поговорить на эту тему с отцом Зии. Почему бы мне действительно с ним не встретиться? Разве может что-то плохое случиться? Он во всем этом хорошо разбирается, и от него я могла бы получить ответы на интересующие меня вопросы. Вот только о Шамсе ли или о моем отце? Да, в этом была проблема. Интересовалась ли я действительно Шамсом или в центре внимания был все же мой отец? Приехала ли я в этот город, чтобы расследовать пожар в отеле или чтобы постараться понять человека, который за много лет не написал мне ни единой строчки, не дал ни одной весточки о себе? Были ли все эти сны, галлюцинации, в которых я видела человека, похожего на Шамса, делом рук Зии и Меннана? А это кровоточащее кольцо? На все эти вопросы у меня не было ответов.

Я снова вернулась к чтению статьи под заголовком «Встреча Шамса и Мевляны», как вдруг зазвонил телефон. Ну вот, это должно быть Меннан. Когда мы попрощались, я, чтобы избежать обещанного ужина, сказала, что не очень хорошо себя чувствую, но, значит, он моего намека не понял. Сегодня он меня расстроил и очень хочет выпросить прощения. Но я не в том настроении, чтобы устраивать с ним разборки. Однако, если я не отвечу на звонок, он забеспокоится и сам придет в отель. В отчаянии я подняла трубку.

– Алло…

– Добрый день, мисс Карен.

Нет, это был не Меннан. Голос знакомый, но я не узнавала, кто это.

Звонивший быстро представился:

– Это Зия из «Икониум Туризма».

– Зия-бей, здравствуйте!

– Добрый вечер! Я бы хотел извиниться за нашего сотрудника. Серхат сегодня грубо себя повел, прервал вашу встречу задолго до ее логического конца. Я совсем недавно про это узнал, очень разозлился.

– Ничего страшного. Но я не совсем поняла, почему он так себя повел.

Я почувствовала, как он улыбнулся на другом конце провода.

– Это никак не связано конкретно с вами. Они с Меннаном в сложных отношениях.

Снова они пытаются что-то провернуть… Я притворилась заинтересованной и спросила:

– А почему? Это как-то связано с работой?

– Нет, с работой это не связано. Это связано с любовью.

Я удивленно уточнила:

– С любовью?!

– Серхат в прошлом году посватался за дочь Меннана Хюлью. Девушке Серхат тоже нравился, но отец не дал разрешения на брак. Сказал, что собирается отправить дочь в университет. С тех самых пор они не в лучших отношениях. То есть произошедшее сегодня не связано ни с вами, ни с пожаром.

Его слова, как и прежде, не внушали мне особого доверия, но я позволила себе рассмеяться:

– Все понятно, мне тоже показалось, что Серхат несколько не в себе.

– Он выглядит как шпана, – сказал Зия после недолгого молчания, – очень горячий молодой человек, но по сути хороший. Очень способный и честный, поэтому я держу его при себе.

– Пожалуйста, – сказала я шутливо, – такие подробности оставьте при себе. Наша фирма не интересуется политикой клиентов в отношении персонала.

Он громко рассмеялся:

– Спасибо большое, вы очень понятливы.

– Ничего страшного, я просто стараюсь оставаться в пределах своих компетенций. Кстати, я тоже собиралась вам позвонить. Когда я могу увидеться с вашим отцом? Вы говорили, что представите нас друг другу.

– Конечно, в любое время, как вам будет угодно. Как, например, насчет завтрашнего утра?

Завтра утром я должна была встретиться с Кадиром Гемелеком, тем самым свидетелем, который видел инопланетян.

– Вам будет удобно после обеда?

– Хорошо, давайте в районе трех у меня в офисе.

– Договорились, приятного вечера!

– До свидания.

Повесив трубку, я задумалась, не ошибалась ли я на самом деле все это время. Мне казалось, что ссора Меннана и Серхата была специально подстроена, чтобы саботировать мое расследование. Но реальной причиной могла оказаться и дочь Меннана. Неужели все было так просто? Иначе мне следовало бы поверить в очень искусный заговор, который составил Зия, предусмотрев заранее все мелочи… Возможно, о себе давала знать профессиональная деформация, на фоне стресса развилась паранойя.

Сомнения во всех и каждом, попытки привязать все происходящее вокруг к собственному расследованию – об этом говорил Оливер, штатный психолог нашей фирмы и вдобавок друг семьи. Когда я два года назад занималась делом о краже бриллианта, я тоже слишком сильно погрузилась в дело – до того, что принялась уверять всех, что клиент мог убить свою жену. И так поверила в свою версию, что, когда дамочка неделю спустя вернулась с Майорки, я на время лишилась дара речи. Но быстро отошла и стала настаивать на том, что произошла подмена и это не настоящая жена клиента, а ее двойник. Хорошо, что Саймон со всем быстро разобрался и отправил меня к Оливеру на осмотр. Оливер же посоветовал мне отправиться в отпуск и предложил рецепт на легкие антидепрессанты. Рецепт я взяла, но так и не воспользовалась. Поездка с Найджелом в Тунис помогла мне расслабиться… Нет, я и сейчас не собиралась пользоваться лекарствами, так как чувствовала себя довольно неплохо. Как правильно сказал Найджел, я избавилась от вчерашнего пессимизма, и хотя какая-то напряженность оставалась, ее можно было объяснить сегодняшним кошмарным сном… Может быть, сон связан с моим детством? Мама рассказывала, что до девяти лет я гуляла по ночам. Однажды они обнаружили меня на краю бассейна, в другой раз – у подставки для книг, которую отец привез из Коньи. Я стояла перед раскрытым Кораном, смотрела на него и шевелила губами, будто читала. Это явно свидетельствовало о том, что нервы у меня не совсем в порядке. За сильным обликом крылся слабый характер. Скажи я это маме, она бы никогда не согласилась, но какая разница. Думаю, сейчас происходит то же самое. Стоит мне закрыть глаза, весь пережитый мной стресс проявляется в виде кошмара. Лучше всего было бы последовать совету Оливера, постараться успокоиться и как можно меньше всего держать в голове. В конце концов, это всего лишь работа, и мир не остановится, если я с ней не справлюсь. У меня и так много успешно закрытых дел.

Раздумывая над этим, я почувствовала, что проголодалась. Хотела было позвонить на ресепшен и заказать еды, но я тут же передумала. Может быть, это всего-навсего паранойя, но все же… Этим вечером я буду ужинать в городе.