В один из морозных зимних дней верховный правитель массагетов царь Турпан скончался в окружении всех двенадцати вождей племён. До последнего вздоха он молчал, собираясь с силами. Дождавшись первых блеснувших лучей восходящего светила, он поднял руку и, выдохнув имя своего преемника, умер.
Вожди удалились из главного шатра, освобождая его, чтобы с Турпаном могли проститься родные и близкие. По их лицам нельзя было разобрать, довольны они услышанным или нет. До конца похорон и последовавших за ними поминальных обрядов имя нового верховного правителя держалось в тайне, дабы усопший прошёл в другой мир тем, кем был, покидая свет.
Со всех концов массагетской земли в ставку тянулись войска, обозы и отборный скот. Тело верховного властителя Турпана предали земле со всеми почестями, подобающими его высочайшему положению.
Накануне, оповещённые заранее о плохом его состоянии, прибыли верховные правители хаомаваргов и тиграхаудов – цари Патша и Нургал. Приведённые ими огромные табуны лошадей и большие стада волов были последней их данью поистине великому предводителю массагетов.
Семь дней длились поминки. На утро восьмого дня вождём Трафардаром при всём скопившемся в ставке народе было провозглашено имя нового верховного правителя. Им стал Дантал. Трафардар опустил на его склонённую голову тяжёлую золотую цепь, на которой висел золотой знак с барельефом коня. Он же вручил ему и плеть с золотой рукоятью, на которой также был выбит конь. Хромой Дантал, отныне ставший властелином всей массагетской земли, с почтением принял царские символы.
Прошло четыре года. Двум старшим сыновьям-близнецам Дантала и Ортии Карийю и Руму было уже три года. Их младший сын Гайат родился годом позже. В семье верховного правителя вновь ожидали скорого прибавления.
– А хромой-то со своей чужеземкой плодовиты, – тихо молвили злыми языками завистники.
– Наконец-то у нашего правителя есть много наследников. Значит, и нам всем уготована долгая и сытная жизнь, – не скрывая радости, говорили добродушные и открытые люди.
В соседней Персии, сменив Дария I, на престол взошёл его сын Ксеркс.
Как бы там ни было, а подошёл срок, и Ортия благополучно родила, явив на свет ещё одного сына, названного отцом Боро. Празднования в честь появления четвёртого младенца длились три дня и три ночи. Дары, словно дождь, сыпались в его шатре. Ни один из двенадцати вождей не был огорчён. Их искренность и радость были чисты. Они всей душой были на стороне своего властелина и его семьи. Такого единения душ ещё не видела сакская земля. Каждый из вождей помнил, как при рождении его ребёнка верховный правитель царь Дантал прибывал с богатыми подарками и чествовал дитя словно родное. Зачастую он также поступал и в отношении простых своих подданных, неожиданно появляясь в их селениях, подобно обычному сородичу, не скупился на дары, подбрасывал малышей, смеялся и нюхал их нежные ягодицы, тем самым вызывая неописуемый восторг и ликование народа.
Дантал любил детей и по-особому трепетно обходился с ними, не разделяя их по значимости родителей в иерархии власти. Селение, где находились все осиротевшие дети, коих становилось всё меньше и меньше при его правлении, Дантал навещал очень часто, проявляя отцовскую заботу, уделяя небывалое внимание. Во все свои поездки он брал с собой Ортию и старших детей, оставляя младшего на попечение служанок.
– Дети должны чаще бывать вместе, знать друг друга, общаться. Только тогда они вырастут верными друзьями, будут одинаково понимать и воспринимать боль и здравие, горе и радость, утраты и обретения, – говорил он Ортии. – В единении и согласии им будет легче жить и встречать свою будущность. К тому же их должно быть много.
При последних своих словах он многозначительно вскидывал бровь и подмигивал супруге.
Она понимала его и, от души смеясь, нарочито испуганно вопрошала:
– Как, ещё?
– О-о-о! Ещё великое множество! – откидываясь назад, он во всю ширь раскидывал руки, окидывая взором небосвод.
В каждом, даже самом маленьком, поселении их приезд превращался в праздник. Люди начинали радушно хлопотать, но он не любил обременять их, и, будучи неприхотливым, всё необходимое возил с собой, от чего все трапезы не были обузой для встречавших, и они чувствовали себя так, будто сами побывали у кого-то в гостях. Нигде он не задерживался подолгу. В самый разгар празднеств, когда мужчины становились в круг и, сплетя руки на плечах, заводили сакский пляс, он, незаметно собрав с Ортией детей, уезжал, давая возможность хозяевам спокойно отдохнуть, понимая их усталость, накопившуюся за долгие дни, проведённые в трудах и заботах. Обычно их отъезд замечали с опозданием, но относились к такому поведению с уважением и лёгкой грустинкой, с благодарностью за внимание, оказанное им, за приезд и угощения и желали ему и его семье многих лет и всех земных благ.
В ставку семья царя возвращалась после таких поездок окрылённой, полной сил и добрых надежд.
Дантал сразу вбегал в шатёр своего маленького сына, хватал его и долго подбрасывал, приговаривая:
– Заждался отца, сорванец! Ничего, скоро ты подрастёшь и будешь везде находиться рядом со мной, как твои братья.
Шумно вбегали старшие дети и повисали на его руках. Служанки принимали младенца, а Дантал валился с сыновьями и начинал возню, рыча и страшно тараща глаза. Те визжали от счастья, изображая испуг. Изрядно измотавшись, он отсылал их и ещё долго лежал, наслаждаясь приятной усталостью. Затем, взбодрённый, вставал, уходил к себе и, вызывая нужных людей, погружался с головой в дела. Ортия, зная об этой его привычке, не мешала ему и находилась в своём шатре, лично готовя для него еду. Поздно вечером, завершив дела и приняв все необходимые решения, довольный положением в стране, он появлялся у неё.
– Что, заскучала, златовласая? – опускаясь на ковры, шутливо спрашивал он.
Она приседала перед ним на колени, внимательно вглядывалась в его уставшие глаза и, чуточку приподнявшись, бережно прижимала его голову к своей груди. Он обнимал её, прикрывал веки, слегка тёрся щекой о её наполненные груди, прислушиваясь к биению её сердца. Они долго сидели, ласкаясь в объятиях, чувствуя друг друга и мысленно благодаря судьбу за эти чудные мгновения. Она пока ещё говорила и думала на греческом языке, он же думал на родном языке своего народа. Потом она кормила его, словно маленького, получая от этого огромное удовольствие. Он охотно ел, лишь теперь понимая, насколько сильно проголодался. Перед сном, если он оставался у неё, она омывала его душистой водой, приготовленной на разнотравьях, мягкими тёплыми пальцами массировала шрам на его ноге, стараясь не причинить боли. Он засыпал. Укрыв его лёгким покрывалом, она ложилась рядом, прижималась к нему и тоже засыпала.
Так в мирной и спокойной жизни пролетело три года. Ортия родила ещё двоих сынов ей-погодков Сунну и Далла. Младшему уже исполнился год. Владея в совершенстве языком саков, Ортия к этому времени уже думала на нём. Иногда Дантал заговаривал с ней греческими словами, и она, занятая работой, не заметив этого, переходила на родную речь. Только несколько позже, когда он умолкал, наблюдая за ней, она понимала, что попалась на его хитрую уловку, и они вместе смеялись над её невнимательностью.
– Ты должна помнить свой язык. Иначе как ты будешь разговаривать с Форкисом, Тейей и их детьми? – назидательно поучал Дантал.
Вспомнив о них, Ортия грустно приседала к огню. Дантал обнимал её. Он не случайно затрагивал эту тему, но только в такой шутливой форме, как он полагал, можно было как можно мягче начать разговор об этих дорогих им людях, по которым и он скучал в душе.
– Как ты думаешь, сколько у них малышей? – спрашивал он.
– Не знаю. Мне почему-то кажется, что их трое, – подумав, отвечала она. – Ну, может, и четверо. Тейя хотела иметь много детей, так что на одном или двух она не остановится.
– Да-а-а. И Форкис замечательный отец, – соглашался Дантал.
– Он, наверное, чаще в море бывает, чем дома, – рассуждала Ортия.
– Без моря он жить не может, но к детям он точно привязан, – заступался за брата Дантал.
– Интересно, где их дом и какой он? – пыталась представить Ортия.
– Он, я уверен, очень похож на твой, но должен обязательно стоять на берегу, – без особых раздумий отвечал Дантал.
– Я согласна с тобой, – соглашаясь, шептала Ортия, прижимаясь к супругу.
О том, чтобы попасть к ним, она даже не помышляла, ясно осознавая положение Дантала. Но где-то в глубине души она лелеяла надежду, что Форкис сам вместе с Тейей однажды придёт сюда с караваном. И каждый раз, думая об этом, она всё меньше допускала сомнений на этот счёт. Вот только когда это случится, она даже не предполагала.
По заведённому Данталом правилу ежегодно весной, до отбытия племён в дальние кочевья, все вожди, оставив в селениях небольшие отряды, прибывали с войсками к ставке для проведения смотра. Такое его веление было очень серьёзным испытанием как для вождей, так для и их военачальников. Дантал знал, что стоит ему лишь мельком взглянуть на воинов, и он тут же с лёгкостью определит, как обстоят дела в том или ином племени. Знали об этом и вожди. Добрый и отзывчивый в быту, верховный правитель был как никто из его предшественников требователен и скор на расправу с теми, кто не был усерден или же допускал своеволие.
По одному сыну каждого вождя, тысячника и сотника несли службу при царе, в его стане, как было установлено при Турпане. Вот и теперь они основательно готовились к встрече с отцами, но больше их всё же беспокоил отзыв верховного правителя о них, гласно доводимый до всех на большом совете.
Наступил назначенный день, и недалеко от ставки в степи в ожидании верховного главнокомандующего ровными нескончаемыми рядами, посотенно, в строго отведённом для каждого племени месте выстроились войска. Каждый из вождей, исполняя веление Дантала, привёл с собой по двести сотен воинов.
Верховный властитель появился с восточной стороны в сопровождении небольшой свиты. Все подтянулись и замерли. В обычной одежде сакского воина, на красивом белом скакуне он стал медленно продвигаться вдоль войск, цепким взглядом окидывая всадников. Первыми стояли сотни вождя Трафардара. Его племя всегда находилось рядом со ставкой. Дантал хорошо знал его ещё и как полководца. Особо присматриваться к его воинам он не стал.
«Достаётся тебе, мой старый друг Трафардар. Находиться подальше от меня тебе, конечно же, было бы гораздо легче. Но ведь ты сам этого никогда не пожелаешь, поскольку привык за долгие годы терпеливо и скромно нести бремя ответственности не только за своё племя. Никто другой из стоящих здесь не смог бы сделать столько добра для своего народа, сколько делаешь ты», – глядя на него, думал Дантал, мысленно выражая ему за его заслуги своё искреннее почитание.
Вторым стоял вождь Спур. Дантал залюбовался его рослыми воинами. Здесь всё и всегда было в порядке.
«Тебе, доблестный Спур, с твоим умением успевать делать всё и вовремя, править бы отдельной страной. Хотя ты и не тщеславен, но власти, что в твоих руках, для тебя, наверное, маловато», – в который раз Дантал восхищался его даром правления.
За ним расположился вождь Бадрат. Его воины смело смотрели командующему в глаза. Такое ему было по душе.
«Ясный, прямой взор говорит не только о дерзости. Они уверены и в своём вожде Бадрате, и в себе. Им, готовым всегда к любым испытаниям, незачем скрывать своего настроя. Это хорошо», – подметил Дантал.
Следующим был вождь Клибер. Доспехи и оружие в его сотнях были как следует подобраны, и какой-либо спешной подгонки, как это было в первый раз, не замечалось.
«Ишь ты, как исправился Клибер! Ни одного замечания больше от меня не получил. Всю жизнь, соседствуя с братскими племенами тиграхаудов, немного расслабился, но теперь всё понял и выглядит подобающе», – Дантал вспомнил свой первый смотр.
Вождь Дончу даже среди саков всегда выделялся особым пристрастием к тяжёлым боевым коням. Вот и сейчас обращали на себя внимание рослые широкогрудые скакуны. Дончу и сам был огромен, так же как и его сотники, десятники и воины.
«В прошлый раз под ним был другой жеребец. Ну что ж, у каждого человека свои слабости. К тому же такое пристрастие вовсе не помеха для истинного воителя, а даже важное и полезное увлечение. Да, силён могучий Дончу, и ударная мощь его сотен очень велика. Пожалуй, даже персидско-лидийская кавалерия, вся закованная в броню, не выдержит его сокрушительного натиска», – подумал Дантал.
Возле самого молодого вождя Лидибора он остановился. Тот вытянулся стройным телом, ожидая слов верховного правителя. Дантал посмотрел на него, затем перевёл взгляд в дальние ряды его воинов и тронулся дальше.
«Слишком молод ещё Лидибор, но войска содержит в порядке, а это самое главное. Значит, и к простому люду внимателен», – довольно размышлял он.
Седьмым по порядку расположил свои сотни вождь Вилиест. Несмотря на отменную выправку, вид у него был уставший.
«Самое дальнее племя. Долго шёл. Притомился. Хорошо, что именно он, Вилиест, стоит на нашей дальней северной границе. Надо бы разрешить ему увеличить количество войск. Неспокойно там стало», – пронеслось у Дантала в голове.
За ним стоял вождь Такмар. Этот любил искусство владения мечом, и чаще всего именно его воины побеждали как в состязаниях, так и в ближнем бою в сражениях.
«Отважен, но уж очень горяч Такмар. Хотя как знать? Без удали нельзя жить сакам. Пропадём», – рассудил Дантал, поглаживая коня по гриве.
Добрый и мягкий характером, вождь Земба был любим всеми своими подчинёнными, и даже если что-то упускал, они сами старались сделать так, чтобы не подвести его. Вот и сейчас его воины выглядели не хуже других. Он же совершенно не был похож на полководца, но Дантал знал его и другим. В бою этот увалень превращался в истинного барса и очень решительно командовал войсками.
«Кем был Земба прежде? Что-то подзабыл я уже. Ну да ладно, доброта в миру так же важна и значима, как и ярость в бою», – глядя на вождя, слегка улыбнувшись, подумал Дантал.
Вождь Бандосар был прирождённым воякой. Ловкий и хитрый в сражении, он всегда и везде успевал первым. Наладить переправу через водную преграду или перебраться через горы он умел как никто другой. Именно в его сотнях было меньше всего потерь.
«Умён Бандосар да к тому же бережлив к людской жизни. Не зря его сильно ценил Турпан», – Дантал вспомнил отношение усопшего верховного властителя к этому полководцу.
Сотни вождя Винсара разительно отличались от других. Будучи самым метким стрелком, каждый его воин всегда имел при себе по два лука. Польза от них была невероятная. Первыми по врагу наносили удар именно эти воины, зачастую уже в самом начале битвы предрешая её исход.
«Винсар… Всегда первым смотрит смерти в глаза. Крепкое, отважное сердце. Чистая, благородная душа», – почтительно подумал о нём Дантал.
Замыкал строй вождь Суссанг. Никто, кроме его воинов, не мог так далеко и точно метать тяжёлые копья на полном скаку. К тому же он преобладал над всеми и в быстроте. Таких стремительных скакунов, как у него, не было ни у кого из вождей, оттого он так ревностно и оберегал свои отборные табуны.
«Суссанг, нет тебе равных в спокойствии, но и быстрее тебя никого нет. Потому и держу тебя в южных землях. Хорезм знает тебя и побаивается. Не пропустишь ты его наёмников к нам никогда, пока жив и пребываешь в здравии», – с уважением взирая на него, мысленно благодарил его Дантал.
Развернув коня, верховный главнокомандующий проследовал обратно. Смотр был окончен. После непродолжительного отдыха начался большой совет. На нём, помимо двенадцати вождей, присутствовали и все военачальники вплоть до сотников.
Дантал, при отличительных царских символах верховного правителя массагетов, выразил благодарность вождям за умелое правление племенами и надлежащее содержание войск, при этом окинув почтительным взором всех сидящих полководцев. После этого он в подробностях рассказал о несении службы в ставке их детьми. Заметив, как все напряглись, он улыбнулся и отметил, что особых претензий и замечаний к ним не имеет. Почтённые отцы расслабились, заёрзали, довольно перешёптываясь меж собой. Дав им возможность успокоиться, верховный правитель приступил к самому главному.
То, что в землях, простирающихся к северу от массагетских границ, появились многочисленные чуждые кочевые племена, было уже известно всем, но о том, кто они и представляют ли угрозу сакам, пока никто не знал.
В связи с этим Дантал первым обратился к вождю Вилиесту:
– Тебе, вождь Вилиест, отныне дозволяю увеличить численность войск до трёхсот сотен. Особо усиль охрану кочевьев. Далеко не уходи. Велю тебе по возвращению в свой край разослать в те земли лазутчиков и сообщать мне обо всём каждые три дня. Я должен знать всё о появившихся племенах.
– Повинуюсь, правитель, – склонил голову Вилиест.
– Теперь вождь Лидибор. Ближе всех к вождю Вилиесту находишься ты. Встречных гонцов посылать друг другу ежедневно. В случае войны вы вместе будете сдерживать врага до моего прихода. Увеличь число войск ещё на пятьдесят сотен. Держи их ближе к Вилиесту.
– Повинуюсь, правитель, – склонил голову Лидибор.
– Вождь Суссанг, до персидского сатрапа Хорезма наверняка уже дошли сведения обо всём происходящем в северных землях. В случае войны он не останется в стороне и двинет своих наёмников на нас с юга. Тебе также велю дополнить войска пятьюдесятью сотнями. От тебя жду гонцов ежедневно.
– Повинуюсь, правитель, – склонил голову Суссанг.
– Вождь Клибер, срочно оповести от моего имени верховного властителя дружественных нам племён тиграхаудов, царя Нургала, о событиях на наших северных границах. Персидская сатрапия Согдиана всегда враждебна сакам. От тебя также жду гонцов.
– Повинуюсь, правитель, – склонил голову Клибер.
– Я уже направил гонцов к верховному вождю хаомаваргов Патше и жду от него скорого ответа, – Дантал окинул взором всех сидящих. – На заре все отбываете к своим племенам. Если есть, что сказать, я готов выслушать.
Воцарилась тишина.
Выждав некоторое время, Дантал завершил совет:
– Одним небесам известно, чем для нас может обернуться завтрашний день. Прошу вас всех, доблестные вожди, быть бдительными. Я не исключаю возможности появления в наших землях лазутчиков как со стороны персидских сатрапий, так и с севера. Каждый в ваших селениях от юнца до старца должен немедля сообщать вам о замеченных чужаках. Вы же через гонцов обязаны тут же оповещать меня. Всех задержанных людей под усиленной охраной отсылайте ко мне. Я всё сказал.
Царь поднялся. Все вскочили на ноги и замерли, обратив взоры на него. Прихрамывая, он удалился.
Форкис, благополучно добравшись до родного острова Самос, только там увидел среди прочего груза оставленные ему Данталом два больших тяжёлых мешка. Развязав их, они с Тейей увидели содержимое. Мешки были набиты золотыми изделиями. Подаренный Зайданой мешок был также под завязку наполнен посудой из золота. Тейя обомлела от растерянности. Такого богатства ей никогда не доводилось видеть даже во сне. Она перевела удивлённый взгляд на Форкиса. Он провёл ладонью по одному из мешков и грустно отвёл глаза.
Форкис, живший первые дни на Самосе на корабле, неустанно подыскивал дом для покупки. Первым делом он посетил маленький рыбацкий посёлок, где когда-то влачил нищенское существование со своей семьёй. Его старенький домик не пустовал. В нём кто-то поселился. Повсюду на берегу на воткнутых в песок шестах были развешены для просушки латаные сети. Кое-где виднелись старые лодчонки. Ничего не изменилось с той далёкой поры, когда он одиноко покинул эту местность. Даже запах был прежним, насыщенным солью и рыбой. Невольно нахлынули воспоминания, но они уже не были так остры, как прежде. Посетив небольшое жалкое кладбище и так и не найдя могил матери и сестры, он ушёл.
Прошёл год. Просторный уютный дом, купленный Форкисом, располагался на возвышенности, недалеко от гавани, в добротном районе главного города острова. Он очень понравился Тейе и уже давно был обжит. Три её служанки вместе с бывшей прислугой Ортии дружно обитали в нём вместе с хозяевами, не изменяя их привычкам и добросовестно исполняя знакомую работу. Гром, Борус и Комата были с ними.
Тейя была поистине нежной супругой и замечательной хозяйкой.
Форкис с головой погрузился в торговые дела, вникая во все их тонкости, и обрастал при этом новыми знакомствами. Почти при каждой сделке он с благодарностью вспоминал Дантала и Зайдану, так щедро одаривших его напоследок и тем самым предоставивших ему возможность впервые жить так, как он мечтал и хотел.
В этот год Форкис не уходил в дальние плавания и торговал с купцами в городах, расположенных вдоль западного побережья Малой Азии. Вечерами, когда он бывал дома, они с Тейей часто и подолгу сиживали во внутреннем саду, предаваясь воспоминаниям о Дантале и Ортии.
– Как там Ортия? – вздыхала Тейя. – Не могу представить её в какой-то крепости, посреди гор.
– Не грусти так. С ней ведь Дантал. К тому же он не простой воин, а вождь. Это много значит. Он человек умный и деятельный, так что жизнь в той горной долине не так уж и скучна. Наверняка, из степи к воинам прибыли семьи, и всё там стало гораздо интереснее. Женщины и дети примут Ортию как свою. Иначе и быть не может. Саки в быту – народ покладистый и добродушный. Открытое сердце Ортии быстро сблизит их, – успокаивая супругу, рассуждал Форкис.
– Хорошо бы так, – с надеждой соглашалась она.
На следующий год у Форкиса и Тейи родился их первенец, девочка, наречённая отцом Эвтерпа, что означало «восхитительная».
Прошло ещё шесть лет.
– Мама, а кто такая Ортия? – спрашивала дочь, часто слыша это имя из уст родителей, забираясь на колени Тейи. – А скоро папа вернётся? А куда он уплыл? А что ты делаешь?
– Ортия – хорошая женщина. Она тебе как сестра и сейчас живёт очень далеко. У неё много детей, но они не мешают своей маме и не задают сразу столько вопросов. А папа скоро будет дома и привезёт тебе много подарков, – терпеливо отвечала мать, бережно опуская девочку.
– Тогда я тоже не буду тебе мешать и пойду в сад, – надув пухленькие губки, тоненьким голоском говорила малышка и убегала, часто оборачиваясь и разметая кудряшки.
Тейя смотрела ей вслед и вновь принималась за работу. Из дальнего плавания возвращался Форкис. Он радостно врывался в дом, подхватывал дочь, долго кружился с ней. Затем, посадив её к себе на одну руку, подходил к Тейе и молча обнимал её.
– Ты видел Ортию, папа? – щебетала девочка. – А подарки мне привёз? А мне они понравятся? А мама не отберёт их у меня?
– Привёз, конечно. Ещё как понравятся, и мама их не отберёт. Ей я тоже привёз, – глядя в глаза супруги, нарочито по-детски, в тон дочери, отвечал он.
– Папа, ты не сказал, а Ортию ты видел? – не замолкала она, уловив, что отец ответил не на все её вопросы.
– Вот Ортию я не увидел пока, доченька, – Форкис склонялся и ставил её на ноги. – Беги скорее, там твои подарки.
Маленькая Эвтерпа охотно убегала.
– Как вы тут без меня, скучали? – Форкис ласково опускал руки на плечи Тейи.
– У тебя всё хорошо? – касаясь его щёк ладонями, шёпотом вопрошала она, внимательно разглядывая его лицо. – На этот раз ты надолго покинул нас. Мы с малышкой сильно соскучились по тебе. Идём, я приготовила для тебя душистые купания.
– Подожди, я скоро, – отстраняясь от неё, Форкис уходил за дарами.
Так или почти так происходили их встречи после долгой разлуки.
В один из дней, уйдя из дома ранним утром, Форкис вернулся раньше обычного. Он был задумчив и явно чем-то озабочен.
– Что-то произошло? – увидев таким супруга, спросила Тейя.
Он долго молчал, расхаживая по комнате, пока, наконец, не присел на скамью.
Взглянув на Тайю, он начал говорить о своих переживаниях:
– Ты знаешь, сегодня я случайно услышал разговор двух купцов. Один из них прибыл вчера из Эфеса. Так вот, как я понял, там он повстречал своего какого-то приятеля. Тот тоже купец и вернулся не так давно с караваном из Индии. Дорога пролегала через Хорезм. Есть такая сатрапия в Персии, она граничит с сакскими землями… Война назревает там.
Форкис замолчал.
– Хорезм начинает её с саками? – ещё не понимая до конца его слов, спросила Тейя.
– Кто-то другой должен начать войну с ними, а Хорезм пока выжидает. Скорее всего, он вступит в неё на стороне тех, других, – пояснил Форкис. – Дантал, наверняка, оповещён и выступит на помощь к своим сородичам. Если уже не вернулся в степь.
Тейя опустилась рядом, не сводя с него напуганных глаз.
– Что ты говоришь? А как же Ортия? Как же их жизнь в той крепости? – растерянно произнесла она. – Ведь это меняет всё к худшему.
– Я вот о чём подумал, Тейя. Нам нужно помочь ему и его народу, – решительно произнёс он. – Я снаряжу караван и отправлю его к Данталу. Сам я, к сожалению, не смогу повести его, но Борус, знающий лучше Грома и Коматы наш и сакский языки, помня дорогу, сумеет всё сделать как надо. Он готов.
– Какой караван? Чем мы можем помочь? – не поняла Тейя.
– Думаю, вооружением, – уверенно кивнул Форкис. – Такого, как у греческих воинов, у них нет. Там всё проще, а наши панцири, возможно, сберегут многим жизни в предстоящей войне. Больше ничего им и не нужно. Остальное у них есть.
– Тогда нужно торопиться, – наконец сообразила она.
– Гром и Комата уже занялись этим. Я нашёл три оружейные мастерские. Их владельцы готовы продать мне весь свой товар и за хорошую плату будут молчать. Через день я отплываю в Эфес.
Дантал находился в своём шатре. Пять дней назад вернулся гонец от верховного властителя хаомаваргов царя Патши. Тот с готовностью предлагал свою помощь, но Дантал с благодарностью от неё отказался. Утром прибыли гонцы от вождя Вилиеста. Вождь Трафардар, как всегда, находился здесь же.
– Значит, в землях сарматов межродовая вражда стала непримиримой и переросла в войну, – вслух рассуждал верховный правитель. – Племена аланов, вытесненные от северо-западных берегов Каспия, двинулись в нашу сторону. Пока они находятся вдали от нас, но отдельные дозоры уже были замечены людьми Вилиеста. Им нужны пастбища, иначе их народу не выжить… На восток они не пойдут. Ими не изведаны те земли. Хотят выждать, накопить сил и вновь вернуться к себе. Только в наших краях они могут найти всё, что ищут… Принять с миром их всех мы не можем. Слишком много людей у них. Нам самим стало тесно… Попытаться направить к ним послов и настоять на обратном уходе, конечно, можно, но чего стоят пустые слова, когда не хватает пищи и корма. Голодное тело никогда не внемлет рассудку… Выделить им совместно с Патшой часть его и наших северных земель на некоторое время тоже можно было бы, но на какой срок? Они ведь сами не знают, как долго пробудут на чужбине. Как бы потом не пришлось силой выдворять их. А это уже война. Самим же насытить их людей и с трудом одолеть после этого – глупо. Выходит, нужно ждать.
– Правитель, я готов отбыть к ним для переговоров, – с готовностью произнёс Трафардар.
– Не нужно. Вилиест в случае необходимости сам направится к ним. Суссанг сообщает о том, что Хорезм упорно ищет пути связаться с аланами, и может случиться так, что встреча его послов с ними уже произошла. Мне об этом, к сожалению, пока не ведомо.
– Что-нибудь известно о численности войск этих аланов? – спросил Трафардар.
– Нет. Лазутчики Вилиеста донесли лишь о том, что всех их вместе – большое множество. Они, как и мы, от мала до велика все воины. За их воинственность и мощь к ним и в Персии, и в Греции относятся уважительно.
В шатёр вошёл сотник охраны.
Склонив голову, приложив правую руку к сердцу он сообщил:
– Правитель, от дальнего дозора с южных границ прибыл гонец. Чей-то большой караван стоит на другом берегу Окса. Старший каравана сказал, что следует к тебе.
– Караван? – удивился Дантал. – Откуда он пришёл?
– Правитель, старший каравана молчит. Он требует встречи только с тобой.
– Требует? Где он? – Дантал почувствовал сильное волнение, но не мог понять отчего.
– Здесь он, правитель, – сотник кивнул головой на вход.
– Пусть войдёт, – Дантал поднялся.
Сотник, склонив голову, отступил и удалился. В шатёр вошёл человек. Он замер и склонил голову. От пыли, что покрывала его с головы до ног, вид у него был весьма странный.
– Кто ты, назовись? – повелел Дантал.
– Я Борус и прибыл к тебе, великий царь, из далёкого греческого острова Самос, – тихо ответил тот.
– Борус, ты?! – Дантал шагнул к нему, ещё не веря в услышанное.
Крепко схватив его за плечи, он стал внимательно рассматривать лицо вошедшего и лишь потом, разглядев знакомые черты, улыбнулся и обнял его, громко воскликнув:
– Не может быть!
– Это я, Дантал, – прошептал тот.
Трафардар молча взирал на встречу друзей. Он уже понял, кто этот человек и от кого прибыл, и тут же повелел вошедшему сотнику распорядиться немедля встретить и привести в ставку караван. Вскоре пятьсот тяжело груженых мулов в сопровождении двух сотен греческих воинов вереницей потянулись к ставке верховного правителя массагетов.
Совершенно забыв о том, что Борус устал с дальней дороги и ему нужно хоть немного отдохнуть и привести себя в порядок, Дантал до полуночи расспрашивал его о Форкисе и его семье. Ему было всё интересно. Узнав о рождении у брата дочери, он пришёл в неописуемый восторг. Неизвестно сколько прошло бы ещё времени, если б не пришла Ортия и не прервала деликатно супруга, намекнув ему на более тактичное проявление гостеприимства. Дантал опомнился и тотчас лично отвёл Боруса в гостевой шатёр.
В эту ночь они с Ортией почти до зари делились впечатлениями от услышанного, радуясь тому, что у Форкиса с Тейей всё получилось и что у них уже есть дочь.
В полдень следующего дня в честь прибывших гостей, столь дорогих и желанных, верховным правителем был дан пир, в разгар которого примчался с донесением гонец от вождя Вилиеста. Приняв его у себя в шатре, Дантал узнал, что несколько дней назад произошло первое столкновение между дозором саков и отрядом аланов. Сарматы сами развязали бойню, но, понеся потери, быстро скрылись. Весть была хоть и ожидаемой, но весьма неприятной, и оттого тяжким грузом наполнила его сердце, разливаясь по душе ненавистью к будущему врагу.
«Всё-таки война», – пронеслось в голове у Дантала. Внешне стараясь не показывать своих чувств, он вернулся к гостям.
Ровно тысяча изготовленных из железа тяжелых греческих панцирей, парных поножей, шлемов с шеломниками, мечей, больших овальных и маленьких круглых щитов была прислана Форкисом. Дар поистине был велик и неоценим. Дантал был поражён увиденным. Брат, находясь вдали, узнал о предстоящей войне и желал помочь ему. Даже то, что он велел Борусу очень спешить и не посещать по пути горную крепость, а идти прямо в сакские земли, свидетельствовало о его осведомлённости о событиях в степи. Такого он не ожидал.
Десять сотен из его личной гвардии были дополнительно вооружены и облачены во всё новое снаряжение. Греческие воины помогали сакам подгонять его и обучали наилучшему его применению, вместе с ними занимаясь освоением новой тактики ведения боя, заключавшейся в молниеносном перестроении конницы на полном скаку в невиданные раньше различные формы: то клином, то квадратом, то кругом. Теперь в войсках Дантала появилось странное для степи подразделение, состоящее из конных саков, закованных в доспехи пеших греческих воинов-гоплитов. Женщины и маленькие дети в страхе сторонились при виде новых сотен, разглядывая их издали. Отныне воинов этой тысячи среди всего кочевого народа стали называть «твердотелыми».
– Когда ты думаешь возвращаться обратно? – спросил однажды Дантал Боруса.
– Я не спешу. После твоей победы и тронусь в путь, – улыбнулся тот, понимая, что скорая война неизбежна.
Шли дни, но сведений о стычках с сарматами больше не поступало. Дантал не верил в то, что те отказались от мысли напасть на его земли. Он чувствовал, почти знал, что они собираются в один мощный кулак, дабы нанести сокрушающий удар. По его велению вожди Вилиест и Лидибор выдвинули свои войска ближе к границе. Ещё три вождя – Спур, Бадрат и Дончу – придвинули к ним свои сотни. Сто пятнадцать тысяч воинов находились в полной готовности.
На юге к вождю Суссангу продвинулись сотни вождей Бандосара и Винсары. Шестьдесят пять тысяч их войск и здесь были наготове дать отпор Хорезму. Остальные четверо вождей со своими тысячами, находясь в западных, центральных и восточных землях, были резервными. Войска верховного правителя были стянуты к ставке и лагерем встали на подступах к ней, окружив её плотным кольцом. Предприняв все необходимые меры, властитель массагетов царь Дантал пребывал в ожидании.
Верховный вождь аланов Ваха, прозванный среди сарматов Кровавым, был уже извещён о готовности массагетов. Численность их войск на границе его не пугала. Он преобладал почти вдвое. К тому же, на его радость, от правителя персидской сатрапии Хорезм, втайне приславшего к нему своих послов с щедрыми дарами, он заручился столь нужной и своевременной поддержкой. Старый лис Ардава клятвенно заверил Ваху в том, что в случае его нападения на саков протянет ему союзническую руку, двинув одновременно с ним пятьдесят тысяч своих наёмников с юга. Всё складывалось как нельзя лучше для него.
После первой же битвы вытесненный со своих земель более сильными родственными племенами роксоланов вождь аланов Ваха испытывал к ним невероятную ненависть и был одолим местью за такое отношение к нему. Он мечтал, покорив саков и накопив силы, вернуться в свои исконно родные края и уничтожить всех, кто надсмеялся над ним и так унизительно вышвырнул его оттуда. Под покровом ночи, оставив готовыми тронуться следом кибитки, он с войсками быстрым переходом приблизился к стану саков. Наступило долгожданное утро.
Вождь Вилиест, оповещённый дозорами о приближении врага, задолго до зари выстроил совместно с Лидибором все объединённые с ним войска. Они были готовы к встрече с противником. Их гонцы в ночь срочно направились в ставку. Войска вождей Спура, Бадрата и Дончу представляли собой вторую линию, растянувшись сотнями по всей долине. Как только блеснули первые лучи восходящего светила, лавина аланов с дикими криками понеслась на саков. Вилиест и Лидибор тут же повели свои тысячи навстречу к ним. Саки с грозным нарастающим воем пронеслись до середины расстояния, разделявшего их с врагом, и резко остановились, выпуская тьму стрел. Затем, избегая прямого столкновения, рассыпались в стороны, отступая и продолжая обстрел противника. Аланы, будучи отменными стрелками, также второй линией врезались в их ряды. Но и теперь саки не приняли открытого боя и вновь быстро рассеялись по долине, пропуская противника, охватывая полукругом и расстреливая из луков.
Вождь Ваха, расположившись на невысоком кургане, очень внимательно наблюдал за битвой. Половина его войск находилась рядом. Он понял тактику противника. Оставив при себе двадцатипятитысячный резерв и разделив остальных на две половины, он двинул их с двух сторон, клещами охватывая всех: и своих, и саков. Только теперь началась по-настоящему кровавая битва. Сакские вожди уже не могли совершать привычные для них манёвры и оказались в кольце, причём оно впервые было не таким, которые доводилось им видеть. Враг находился и внутри, и вокруг.
Дантал, зная от своих лазутчиков о приготовлениях сарматов к скорому наступлению, не дожидаясь вестей от вождя Вилиеста, двинулся к нему с Трафардаром, ведя сорок тысяч войск, половина из которых была его личной гвардией. По его велению на помощь к Вилиесту и остальным четверым вождям, что были с ним, спешили с востока вождь Клибер и из центра – вождь Земба. Гонцов от вождя Вилиеста он перехватил ещё в полудневном переходе к долине, где теперь уже шло сражение и откуда были слышны его зловещие звуки. Вожди Клибер и Земба прибыли вовремя и ждали подхода царя.
Саки дрались ожесточённо, но численно почти вдвое превосходящий противник всё сильнее сжимал их в своих смертельных объятиях, рассекая и дробя на части, громя их в плотном окружении.
Неся огромные потери, сакские вожди всё чаще поглядывали в южную сторону в надежде увидеть подмогу.
Дантал вывел скакуна на холм и окинул взором долину. Напоминая собой множество небольших островков среди бушующего моря, разрозненные отряды его отважных массагетов продолжали неравное сражение, не уступая врагу и не давая его полчищам захлестнуть их одним решающим последним наплывом.
– Трафардар, ты со своими тысячами ударишь прямо отсюда, – повелел верховный главнокомандующий.
– Повинуюсь, правитель, – склонил голову тот и спешно удалился.
– Клибер, ты обойди справа и вступай в бой, – продолжая смотреть вдаль, вновь повелел Дантал.
– Повинуюсь, правитель, – склонил голову Клибер и также устремился к своим войскам.
– Земба, ты сокруши их слева, – взглянув ему в глаза, как бы попросил его Дантал.
– Повинуюсь, правитель. Всё сделаю, – и он, склонив голову, спустился с холма.
Прибывшие войска с ужасающим воем ударили по врагу с трёх сторон.
– Ну а теперь наступил и мой черёд. Пришла и моя пора, – тихо произнёс Дантал, плавным шагом ведя скакуна вниз с холма.
Обойдя со своей гвардией долину с левой стороны, видя, как его войска быстро одолевают противника, он, не вступая пока в битву, приблизился к возвышенности, на которой стоял одинокий всадник – главнокомандующий вражьими войсками вождь аланов Ваха по прозвищу Кровавый.
За холмом находился его последний резерв.
– Зубар, Борус, Зайдана и «твердотелые» – за мной! Габу и Дуару, ведите гвардию вон на тех! – скомандовал Дантал и рванул с места своего жеребца.
Ваха взметнул руку и, указав в его сторону, нахлёстывая коня, ринулся навстречу, быстро спускаясь по пологому склону.
Дантал летел к нему, на скаку выкрикивая:
– Взять его в кольцо! Не трогать! Он мой!
Из-за холма лавиной выскочили аланы, сразу столкнувшись с гвардией Дантала. Греки и «твердотелые» на ходу разделились надвое и двумя колоннами стали обтекать их вождя, отсекая всех его воинов, замыкаясь за ним в клин. Ваха даже не заметил, как вдруг оказался один среди странного по виду отряда противника. Он остановил коня и озирался вокруг, ещё не понимая, кто эти воины и как вести себя дальше. Греки и «твердотелые» перестроились, образовав квадрат, через одного развернувшись на внешнюю сторону.
Дантал осадил коня и стал шагом приближаться к предводителю аланов. Кроме них двоих в середине оцепления никого не было. Остановив взор на Дантале, Ваха яростно ударил плетью скакуна и помчался на него, размахивая над головой мечом. Дантал также ринулся к нему навстречу. Ваха очень быстро налетел на него, нанося размашистый удар, но Дантал отклонился и тут же сбоку полоснул его акинаком в область живота. Конь алана пронёс его дальше и, перейдя на шаг, вскоре замер. Низко согнувшись к гриве, Ваха не двигался. Дантал развернулся и подлетел к нему, замахнувшись для удара, но тот даже не пошевелился. Дантал протянул руку и толкнул его в плечо. Вождь аланов плавно сполз на землю и упал навзничь. Большая рана ровной полосой зияла на его животе. Из неё толчками выталкивались сгустки крови. Ваха Кровавый был мёртв.
Вскоре Дантал с двумя сотнями греков и тысячью «твердотелых» обрушился на последний резерв аланов, дерущихся с его гвардией.
Следя через своих затаившихся дозорных за тем, как в утреннем тумане переправляются через Окс сотни хорезмийских наёмников, вождь Суссанг отходил, давая возможность им всем перебраться на свой берег. Он не знал численности врага, но когда они вступили в степь, он понял, что их не меньше пятидесяти тысяч.
Войска вождей Бандосара и Винсары находились с двух сторон от противника, тихо вползавшего вереницей всадников в сакские земли, словно голодный змей, начавший охоту. Дождавшись, пока слегка рассеется предрассветная дымчатая пелена, саки первыми проявили себя, также тихо подступив к врагу и внезапно осыпав его тысячами стрел. Они наплывали на него лавинами, заставляя сбиться в плотную массу, затем стали кружить вокруг, расстреливая издали из своих огромных луков.
Хорезмийцы, не ожидавшие такого скорого начала сражения с ними, попытались отойти обратно к реке, но было поздно, их отсекли от неё. Саки были повсюду. Ответные выстрелы наёмников не достигали цели, и дать должный отпор, как они ни старались, у них не получалось. Раз за разом саки приближались к ним всё ближе и ближе и вновь откатывали, скашивая их внешние ряды. Потерь среди хорезмийцев было очень много, но они ничего не могли поделать с преобладавшим над ними врагом, к тому же избравшим такую непреодолимую для них тактику ведения боя. Их командующий, видя бесполезность предпринимаемых попыток вырваться из окружения и желая покончить резню, отделился от своих воинов, подняв руку, но тут же был сражён наповал метко пущенной стрелой.
Сакские вожди, строго исполняя веление Дантала не брать никого в плен, продолжали ужасную карусель смерти, нещадно уничтожая врага, при этом оставаясь в недосягаемом для него отдалении. Всё, что теперь происходило, уже не могло называться сражением, а больше напоминало массовую казнь. Силы противника таяли с огромной быстротой, и уже к полудню были добиты последние их воины, жалкой горсткой сбившиеся в самом центре завалов из тел. Оставив десятитысячное войско на границе, саки ушли, быстрым ходом направляясь к ставке верховного правителя. Стоны израненных и едва живых наёмников ещё долго разносились по округе.
– Что находится в их кибитках? Есть ли ещё у них войска? – спросил Дантал вернувшегося вождя Лидибора.
– Правитель, войск больше нет, там только старики, женщины и дети, – ответил тот.
– Всех захваченных отпустить без оружия. Дать на каждых трёх воинов только по одной лошади. Нам они не нужны. Сопроводить их двумястами сотнями на четыре дня пути. Выждать там после их ухода ещё день и вернуться обратно, – скомандовал верховный главнокомандующий.
Шёл второй день после погребения погибших. Пятьдесят тысяч саков полегли в сражении. Враг же потерял две трети из приведённых двухсот тысяч. Насыпав высокие курганы на месте захоронения своих воинов, войска саков повернули к ставке. Так завершились два первых сражения, данные верховным правителем массагетов – хромым властелином царём Данталом.
Прошёл ещё один год. В семье верховного правителя массагетов родился седьмой сын – Турия. Четверо старших его сыновей – Карий, Рум, Гайат и Боро – проживали в селении, куда были доставлены дети многих воинов, погибших в прошлогодних сражениях. Под присмотром Зайданы они уже овладевали воинским искусством и обучались другим премудростям юношеской жизни. Младшие сыновья Дантала, Сунна и Далл, пока ещё находились при родителях. Теперь к ним прибавился и Турия.
Поздней весной, когда уже давно прошёл очередной смотр всех войск, устроенный верховным главнокомандующим, Борус с греческими воинами покинул саков с небольшим караваном. Дантал щедро одарил каждого из них, при этом передав Форкису и его семье отдельные подарки. Пять сотен сопроводили их до земель хаомаваргов.
Ортия, как прежде, не изменяла своим привычкам и всегда находила себе занятие. Несмотря на высокое положение, все эти годы она вела простой образ жизни, за что любовь и уважение к ней со стороны народа всё больше крепли. Всюду, где она появлялась, её называли Арития златовласая.
Дантал правил землями, часто навещая вождей, решая все насущные вопросы, внимательно вникая в каждую их просьбу. Иногда, покидая ставку, он подолгу задумчиво вглядывался в потоки воды, стоя на прибрежном косогоре над Яксартом. В такие мгновения никто не осмеливался беспокоить его, даже самые близкие ему люди. Все понимали, что помыслы властителя устремлены в будущее соплеменников и что не следует тревожить его понапрасну.
«На этом месте нужно построить большой город. Нельзя целому народу вечно скитаться по миру. Людей везде становится много, и ещё народятся. Со временем некуда будет податься. Что тогда достанется потомкам? Пастбища да пустынные степи? Этого уже будет очень мало. Если они вдруг окажутся слабыми, то ненасытная Персия сметёт их могучим порывом, словно ветер пылинку. Пришло время возделывать эти земли, возводить крепости, строить дороги. Нужно много и добротно торговать. Такое ремесло весьма выгодно и полезно, – думал Дантал, вспоминая всё виденное им в прошедшие годы. – Хотя бы нужно начать. Люди быстро привыкают ко всему, но особенно к хорошей жизни… Везде, где я был, строительством заняты рабы. Я же обойдусь без них. Мои войска долго пребывают в безделье. Вот в ком таится мощь, столь нужная мне теперь. Не гоже зря проедать нажитое здоровому и крепкому мужчине. Боевые навыки хранятся в крови и никуда не исчезнут. К тому же эту огромную армию всегда следует держать занятой, иначе всякое может случиться. Без натруженности в телах – в головах появляется леность, постепенно сменяясь разными никчёмными мыслями, ведущими невесть куда и непонятно к чему, однажды проявляясь в глупых и оттого опасных поступках…
Чем мы хуже греков, египтян, персов или даже соседних хорезмийцев? Может, тем, что мы не привязаны к земле, как они? Нет, от этого мы не хуже. Такой уклад был присущ нашим предкам. Он жив, и по сей день нет в нём ничего плохого. Когда-то племена пасаргад, из которых вышел знатный род правителей персидской державы Ахеменидов, тоже были кочевниками.
А может, тем, что они обладают большими знаниями? Может быть. Но и это восполнимо. Дай срок. Наверное, мы слишком любим внешнюю волю, ту, что видим, слышим и измеряем копытами своих скакунов. Оттого и не сидится нам на одном месте. А они ценят волю внутреннюю, не нуждающуюся во всех этих просторах. Для такой воли, как у них, нужны большие познания, иначе как втиснуть в себя всё то, что есть вокруг?» – размышлял Дантал, в очередной раз находясь у воды, окидывая взором дали.