В тех краях земли, где осень отличается пронизывающей прохладой, а студёная зима изобилует снегами, люди во все времена тяготятся ими, терпеливо пережидают их, стараются держаться своих жилищ, какими бы они ни были, согреваются у тепла очагов, становятся менее активными, словно впадая в оцепенение, как, впрочем, почти всё живое в этих местах и в эту пору. Лишь с приходом долгожданной тёплой весны вновь оживает человек, расширяет круг своей деятельности, как никогда желая творить и воплощать в жизнь народившиеся задумки. Весной и летом случаются самые важные события в людских судьбах, будоражащие кровь, взвинчивающие и освежающие эмоции. Накопившиеся за зиму силы ищут своего выхода, распирают человеческое существо, ввергают его в необузданную стихию действий. Такой его энергии, как правило, хватает до предстоящей осени, когда природный круговорот повторяется сызнова, а изрядно уставший человек вновь нуждается в отдыхе и осмыслении содеянного на прошедшем пике своей возбуждённости.

Каждый по-разному оценивает минувшие дни. Один, тот, что относится к себе очень требовательно, подводя итоги и находя в своих деяниях явное удовлетворение, воспринимает прожитое с почтением и считает судьбу благосклонной к себе. И люди уважают его. Другой, кто рад лишь тому, что дожил до этой поры, не задумываясь над тем, как это могло случиться, обрекает себя на однообразное повторение своего существования, затягивающее в трясину ошибок. Он бесполезно проживает драгоценное время. Такой в глазах окружающих чаще всего жалок. Так или иначе, но никому не ведомо, кто из них прав на самом деле, распоряжаясь своей жизнью выбранным им образом. Во все времена людям было точно известно только одно – каждый из них однажды завершит свой путь.

Мудрецы догадывались о том, что лишь в самый последний миг жизни, когда уже ничего невозможно изменить, для каждого умирающего должно наступить озарение, вносящее ясность в истинность его предначертания. Именно в это мгновение, считали мудрейшие из мудрейших, человеку впервые дано познать, по своей ли судьбе он прошёл и прошёл ли правильно. Они свято верили в то, что лишь при этом последнем дыхании ему и предстоит понять всё самое главное в его промелькнувшей жизни: с тем ли человеком он прожил жизнь и родил детей, делил горе и радость, кров и еду? С тем ли человеком дружил и враждовал ли с тем? Тому ли служил и того ли отверг? Того ли убил и щадил ли того? И если всё случилось с ним совсем не так, как должно было быть, то он перед смертью узнавал самое страшное для себя: он прожил не свою жизнь, и значит, всё было зря.

* * *

Зайдана с наступлением весны всё чаще предавался своему самому любимому занятию – охоте. Целыми днями он в одиночку объезжал окрестные леса, выслеживая живность. Ослабевших, едва переживших зиму животных он не трогал, лишь, слегка вспугнув, любовался ими, издали наблюдая за их повадками, всякий раз удивляясь тому, как они ловко скрываются от него, используя любой возможный схрон.

Прошедшую холодную пору, пережитую в небольшой пещере, все шестеро мужчин питались отстрелянной и отловленной дичью, не тронув ни одну из лошадей. В большинстве случаев именно Зайдана возвращался с охоты с крупной добычей. Причиной его везения было хорошее знание прилегающей к горам территории, где прежде, ещё в бытность отца, он проводил очень много времени, за что порой и выслушивал от него нарекания. Теперь же весь накопленный опыт и крепкая память юноши, в которой сохранилось множество звериных троп, были весьма кстати и выручали горстку людей, невольно оказавшихся среди дикой природы и так и не определивихся в своём будущем.

В долгие зимние вечера, находясь у костра в тёплой пещере, они старались не задумываться над тем, что им следует предпринять с приходом весны, куда податься дальше и где наконец осесть по-настоящему. Попросту им не хотелось прежде времени ломать головы над такими тяжёлыми вопросами, и они, каждый по-своему, отгоняли тревожные мысли, связанные с предстоящей жизнью, не затевая даже бесед на эту тему, умышленно шли на самообман, подпитывая его возможностью подумать об этом позже. С приближением тёплых дней неопределённость в будущности стала сильнее тяготить их, подступая и наваливаясь крепче обычного, цепко овладевая их душами, сильно нервируя, сверля сознание назойливыми думами, на которые следовало найти ответы, поскольку скрывать своих прежде потаённых мыслей об одном и том же теперь не мог никто.

В один из дней, сидя у костра, Арам, окинув всех взглядом, начал первым разговор о наступивших благодатных днях, давая понять, что больше не намерен отмалчиваться и что пришла пора обсудить общее положение:

– Это первая весна, когда нас стало так мало и думать за нас больше некому. Мы были вынуждены находиться здесь, но так не может продолжаться вечно. Давайте все вместе подумаем над тем, куда нам податься и чем заняться дальше. Лично я не намерен оставаться в этой пещере до самой старости. Пусть выскажется каждый из вас. Времени подумать было достаточно. Моё же предложение таково: нам всем по отдельности нужно разъехаться в разные края, вновь собрать вольных людей и, объединившись, отбить крепость. Податься в чужие земли мы не можем. Никто нас не примет. Разве что сделают рабами. Тогда уж лучше смерть. Не нужны мы никому, да и мало нас. Мы народились гордыми урартцами, ими и умрём. Но покуда мы живы, мы ещё многое должны успеть сделать. Главное – сохранить род, а для этого нужны силы и земля, где появятся на свет наши дети. Таким местом может быть долина за этими горами и та самая крепость, где не так давно мы все обитали. И ещё. Если мы растеряемся, то поодиночке нам не выжить. Я всё сказал.

Арам замолчал. Зайдана смотрел на огонь, обдумывая его слова. Он понимал правоту старшего сородича, но не мог представить, как всё это сделать.

«Где найти этих вольных людей? И захотят ли они примкнуть ко мне? Даже если это случится, будут ли они служить нам? Как начинать новую жизнь, если те, кто придёт с нами, тоже возжелают равного существования? Что делать тогда? Крепость должна принадлежать только нам шестерым. Значит, будет новая резня, и нам придётся избавиться от тех, кто поможет завладеть и ею, и долиной. Получится ли свершить такое?» – мысленно рассуждал он.

Думы плавно увели его в крепость, где теперь находились странные воины, пришедшие невесть откуда и занявшие её. Он тут же вспомнил её единственную обитательницу, девушку, что часто пыталась помочь ему едой. Она была красивой и очень искренней. Тогда, когда она находился там, ему было не до неё, но сейчас он с огромным желанием вспоминал её, легко представляя дивный образ. При мысли о ней юноша сразу ощутил тепло, мгновенно наполнившее его душу и разлившееся по всему телу. Он уже не думал о том, что говорил собрат. Для него важнее всего в этот миг стала она, эта чужеземка. Он почувствовал небывалый прилив сил и понял, что не будет поступать так, как предложил Арам. Он иначе распорядится своей судьбой. Одно из сказанного старшим очень отчётливо врезалось в его память: «Нас мало, и нужно продолжить род».

Не имея другого выхода из создавшегося положения, все приняли предложение Арама и стали собираться в дорогу.

* * *

Едва забрезжил рассвет, Зайдана, погрузив мешки со своей частью богатств на двух лошадей, запрыгнул на скакуна, взглянул напоследок на собратьев и первым тронулся в путь, держа направление на юго-восток.

Вскоре местечко, где временно нашли свой приют шестеро урартцев, было уже безлюдно, и лишь затухающий одинокий костёр свидетельствовал о недавнем пребывании здесь человека.

* * *

Зайдана, не очень спеша, достиг старой караванной дороги, на которой произошло последнее сражение его отца. Проследовав по ней на восток и миновав место схватки, он вновь повернул на север, в сторону гор, и уже к полудню созерцал их склоны, таясь за деревьями. Там, впереди, в небольшом отдалении располагалась расщелина, через которую они с отцом вышли на эту сторону в тот злосчастный день. Он догадывался, что с уходом снегов в этом межгорье могут находиться дозорные из крепости, и понимал, что пройти их заслон незамеченным, а тем более с боем для него не представляется возможным. Но он и не собирался входить в долину в этом месте, слишком велик был риск. Оказаться убитым по глупости в его теперешние планы не входило. Быть захваченным в плен он больше не желал и вторично попадать в руки кого бы то ни было не намеревался впредь никогда.

Зайдана вновь повернул на восток, ведя коней среди деревьев. Не отдаляясь от предгорий, он внимательно разглядывал их, отыскивая лишь ему известные приметы. Солнце уже слепило косыми лучами, находясь над вершинами гряды, когда Зайдана наконец увидел то, что искал. Приблизившись к подножью скалы, он спешился, вглядываясь в её срединную часть. Отсюда, снизу, горные выступы выглядели обычно и неприступно, но он помнил, что там на небольшой высоте таится звериная тропа, о которой наверняка никто не знал и даже не мог предположить. Ловко вскарабкавшись по ребристой стене на высоту почти в рост пяти человек, Зайдана нашёл извилистую и очень узкую тропку, ведущую наверх. Довольный собой он быстро спустился обратно, осмотрел ещё раз всю округу и развёл костёр, готовясь к ночлегу. Теперь он был уверен, что поутру, преодолев горную преграду, он окажется по другую сторону, там, где невдалеке шумит небольшой водопад, к которому и ведёт эта звериная тропа. Развьючив лошадей, смотав верёвки и ремни, он прилёг у огня и вскоре уснул.

* * *

Едва посветлел небосвод, Зайдана поднялся. Предстоял тяжёлый день, и он слегка подкрепился подвяленным мясом и водой. Подтащив мешки к самому основанию скалы и привязав к ним верёвки, он вновь забрался наверх и стал затягивать груз туда. Завершив подъём всех грузов, он спустился обратно. Попрощавшись с лошадьми, он, присвистывая, топая и яростно размахивая руками, разогнал их по лесу. Ему было жаль терять своего скакуна, но в таком положении другого выхода не было.

Половину дня юноша совершал восхождение в гору. Порой тропа была настолько узка, что он подолгу не решался ступить дальше. Пот заливал глаза, струился по спине. Мокрые ладони скользили по холодным камням, едва удерживая от падения уставшее тело. Пальцы, изодранные в кровь, уже ничего не чувствовали и немели всё сильнее, отчего каждый маленький успех давался с всё более возрастающим усилием. О том, чтобы подтягивать мешки на следующий подходящий выступ, как он рассчитывал в начале подъёма, теперь он даже не думал. Все его помыслы были направлены лишь на одно – на то, чтобы хватило сил добраться до верха.

* * *

Верховный правитель массагетов царь Турпан прибыл в поселение Дантала без предварительного предупреждения, как было принято в степи, тем самым выказывая ему своё особое расположение. Несмотря на неожиданность визита, встреча была несуетливой и очень радушной. Турпан поправился, но пока не выглядел окончательно выздоровевшим человеком, в глаза бросалась его бледность и худоба. Однако в настроении он пребывал бодром и духом был крепок. Осмотрев всё селение, посетив места повседневного обучения детей и устроенные в честь его приезда состязания подростков, он расположился в главном шатре Дантала, куда и подали торжественные кушанья. Завершив трапезу, верховный правитель остался в шатре наедине с Данталом.

– Все отбывают в дальние кочевья, – начал он разговор. – Хватает ли тебе скота, пастбищ, кормов и другой провизии? Дети растут быстро и требуют много расходов.

– С такими друзьями и расчётливыми помощниками, как у меня, грех жаловаться, – достойно ответил Дантал, раздумывая над тем, для чего всё-таки прибыл так неожиданно царь.

– Я знаю тебя. Знаю и то, что ты никогда не потревожишь меня подобными просьбами, но ты не должен ограничиваться лишь своими возможностями, ведь все эти молодые люди – часть будущего нашего народа, и они не должны знать лишений и жить впроголодь. Твоя забота о них велика и схожа по своей значимости с деяниями твоих родителей. Я уверен в том, что ты даёшь им всё для достойной жизни, но моя помощь, думаю, не будет лишней. На днях к тебе приведут два табуна лошадей и множество другого скота. Также к тебе доставят большое количество оружия и иного снаряжения для подросших воспитанников. Кроме того, в твоё подчинение поступит двадцать пять сотен воинов. О них не тревожься, всё необходимое для их размещения и содержания прибудет с ними и будет поставляться впредь, – Турпан замолчал, затем внимательно взглянул на удивлённого Дантала и пригубил посудину с пенистым кобыльим молоком.

– Властитель, позволь мне узнать, что-нибудь случилось? – выждав, пока верховный правитель насладится напитком, встревоженно спросил Дантал.

– Нет, – спокойно ответил тот. Затем, слегка улыбнувшись краешками губ, он полушутя продолжил: – Твои нововведения в дальних землях дают скорые и большие плоды. Ко мне в строго установленное время прибывают воины и поставляется всё, что было повелено тобой.

Юноша при этих его словах искренне смутился.

– Скажи мне, – уже серьёзно продолжил Турпан, – есть ли у тебя ко мне какое-нибудь личное пожелание? Знай, Дантал, чего бы ты ни попросил, я всё исполню. Так должно быть.

– Да, светлейший, у меня есть одна просьба, – начал Дантал и, слегка запнувшись, взглянув в лицо царя, решительно завершил: – Я хотел получить от тебя разрешение посетить крепость. Других желаний у меня нет.

– Что ж, я знал, что рано или поздно, но услышу от тебя такую просьбу. Всё повторяется. Когда-то твоя мать вот также стремилась попасть туда. Видимо, для вашего рода эта крепость много значит, коль даже ты не можешь жить без неё. Такое тяготение объяснимо, ведь твой отец был из тех краёв, а это очень значимо для его потомка, поскольку на свете нет ничего сильнее, нежели зов крови, – Турпан задумчиво повертел в руке посудину. Отложив её и посмотрев в глаза юноше, он продолжил: – Когда собираешься в путь?

– Снега в ущельях давно сошли, и реки от разливов вошли в берега. Мне уже подошла пора выступить в дорогу.

– Хорошо. Я даю тебе своё благословение на предстоящий поход. Да, именно на поход, – заметив удивление юноши, верховный правитель выделил последнее слово. – На моих глазах уже второе поколение одной семьи не оставляет без присмотра далёкую горную крепость. Если для кого-то такое поведение и может показаться странным, то не для меня, знавшего твоих родителей, а теперь узнавшего и тебя. По этой причине я не прошу, а велю выступить из земли матери в землю отца с войском, нужным тебе по численности, и подготовить всё необходимое для простых наших мирян, дабы в ближайшем будущем они могли осесть там на долгую жизнь. Степь становится тесной, и кто знает, может быть, в тех далёких краях доблестные массагеты пустят крепко свои корни и продолжат свои великие творения во благо будущих сынов и дочерей.

Верховный правитель и молодой воин ещё долго вели беседы, пока старший не возжелал тронуться в обратный путь. Он не остался на ночлег, несмотря на уговоры радушного хозяина, и с вечерними лучами светила отбыл в ставку.

В эту ночь в шатре Дантала на военный совет собрались все его близкие люди. Следовало обсудить очень много вопросов, связанных с предстоящим походом. При сообщении Дантала о цели прибытия верховного правителя первой реакцией созванных лиц было неподдельное удивление, но уже через миг они со всей серьёзностью углубились в детальное обсуждение подготовки в дорогу.

Через два дня на заре, поднимая до небес клубы пыли, мимо селения пронеслись огромные табуны разгорячённых сакских лошадей. За ними к полудню, источая жар, громко и утробно мыча, приблизились стада волов, за которыми вдали тянулись вереницы гружёных кибиток. Ещё через день, как и было обещано верховным правителем, с ужасающим грохотом прибыли двадцать пять сотен грозных саков во главе с Габу и Дуару. Памятуя о том, что эти два военачальника прежде долго находились с Далайей в той далёкой крепости, Турпан именно им поручил отвести войска к Данталу, дабы предоставить им возможность попрощаться с ним. Расставание было очень душевным, но недолгим, и уже на следующее утро они отбыли обратно.

Жизнь в селении, обычно размеренная и тихая, круто изменилась. Повсюду, не давая покоя воинам, громко крича, сновала восхищённая детвора. Старшие воспитанники впервые получили из рук многоопытных полководцев настоящее боевое снаряжение, оружие и скакунов. Наконец их ожидания оправдались! Радости не было предела. Желая по-своему выразить свою благодарность старшим, они облачились в новые кожаные доспехи, полностью вооружились, нацепили на островерхие шлемы заготовленные волчьи хвосты и, вытянувшись в ровную тысячную линию, прошли, гарцуя на отмытых до блеска конях и сияя в лучах заката, мимо всех поселян, высыпавших на окраину и замерших в восторге от неописуемого зрелища. Дантал, как и все, не ожидавший такого поступка от своих юношей, с замиранием сердца созерцал ровный строй молодых саков.

Бывалые же воины-наставники, цокая языками, довольно покачивали головами, переглядывались между собой и украдкой утирали повлажневшие глаза, приговаривая:

– Ах сорванцы, угодили так угодили!

Через пять дней усиленной подготовки Дантал двинулся в поход, ведя за собой двадцать сотен прибывших войск, десять сотен молодых воинов-воспитанников, три сотни гружёных волов и тысячу лошадей, отказавшись от кибиток, непригодных при переходе ущелья.

* * *

Зайдана одолел горный подъём, самый низкий в этом месте, и весь последующий день перетаскивал свои грузы.

Водопад, как он и предполагал, находился в небольшом отдалении, наполняя округу шумом низвергающегося потока.

Осмотрев окрестности и разведя огонь в густых порослях кустарника с западной стороны небольшой заводи, куда и обрушивалась вода, он разделся донага, прыгнул в неё, стараясь как можно скорей оказаться по другую её сторону, за водопадом.

Вскоре выбравшись обратно и добравшись до берега, он долго грелся у костра, подбрасывая в него хворост.

Затем, потуже затянув кожаные мешки, подтащил их к воде и стал по одному вплавь доставлять за поток. Всякий раз выскакивая на землю, он стремглав несся к огню, дрожа от холода, судорожно подпрыгивая и размахивая руками, пытаясь быстрее согреться.

Завершив работу, Зайдана облачился в одежды и стал обустраивать себе потаённое жилище подальше от заводи, в гуще непроходимых зарослей, у самого подножья гор.

* * *

Прошло очень много дней с той поры, как Зайдана, тщательно скрываясь среди деревьев, начал издали наблюдать за крепостью, в надежде увидеть ту девушку, ради встречи с которой не поступил так, как решили пятеро его сородичей, а пришёл сюда.

Крепость надёжно охранялась. Уже несколько раз с равным промежутком времени сменялись отряды дозорных, размещённых в двух ущельях. Каждое утро из ворот появлялись рабы, возделывавшие до темноты небольшие поля за лесом.

Девушка же из крепости не выходила.

Иногда ночами он покидал свой шалаш, но не шёл на охоту, а бежал вновь к крепости, бесшумно пробирался вдоль её южной стены, едва не срываясь в пропасть, и, забравшись по крутым горным склонам, подолгу сидел на скальном выступе, оглядывая сверху крепостной двор, тускло освещённый одиноким костром у ворот и несколькими факелами под навесами.

Отсюда ему был виден и крохотный мерцающий огонёк, означавший дозорный костёр на перевале у главного ущелья.

В такие мгновения ему становилось как никогда одиноко. Прохладный воздух пробирал до костей, но уходить ему не хотелось. Там, внизу, в крепости, несмотря на пустоту и звенящую тишину, царила жизнь, которую он улавливал всем своим нутром, отчего ему становилось очень тоскливо.

Далеко за полночь он возвращался обратно, тенью скользя в лунном свечении меж огромных раскидистых деревьев.

* * *

Дантал неспешно миновал приграничные земли племён хаомаваргов, простиравшиеся от этих мест далеко на север, повстречав на своём пути их дозорный отряд, поприветствовав сотника и осведомившись о здоровье его верховного властителя.

* * *

В один из дней с утра, обнаружив, что ему совсем нечего есть, Зайдана решил поохотиться. Почти невидимая козья тропа, круто петлявшая по ребристым горным склонам, брала своё начало у самого ручья, вытекавшего из заводи, и уводила зигзагами на запад. Труднодоступная, порой едва заметная, она то уходила высоко вверх, теряясь средь многочисленных выступов, то вновь неожиданно обрывалась вниз к долине. Зайдана знал, что именно в этом направлении в полудневном переходе от водопада находится небольшое ущелье – проход в долину с южной стороны. Не опасаясь быть замеченным, он продвигался по этой опасной дорожке в надежде выследить и отстрелить крупного горного барана, что дало бы ему возможность длительное время не думать о пропитании.

Солнце уже стало припекать, когда он увидел одинокое животное, гордо стоявшее впереди на большой высоте. Огромные винтообразные рога свидетельствовали о его зрелом возрасте и невероятной мощи. Зайдана сразу присел и, теперь уже боясь быть обнаруженным им, стал медленно пробираться в его сторону, не сводя с него глаз, стараясь не вспугнуть нечаянно оброненным камнем. Спешить не следовало, иначе сильный и осторожный самец мог надолго покинуть эту местность, уведя с собой всё своё семейство, явно находящееся где-то неподалёку. Скрываясь за каждым выступом, низко припадая к узкой тропе, едва сдерживая учащённое дыхание, Зайдана приближался. Расстояние между охотником и животным заметно сокращалось. Ничего не подозревавший самец уже неподвижно возвышался над самой головой замершего юноши. Стоя на расстоянии полёта стрелы, Зайдана изготовил лук, плавно наводя на животное. В тот самый миг, когда он был готов отпустить натянутую тетиву, самец вдруг громко фыркнул, разбрасывая слюни, нервно ударил копытом, быстро подался назад, отпрыгнул в сторону и тут же скрылся за камнями. Что-то внезапно встревожило его. Слегка отстранясь от скалы, Зайдана выглянул, но самца не увидел. Сверху послышался шорох соскользнувших вниз камешков, и откуда-то издали донеслись совсем иные звуки. Отступив на более удобное место, Зайдана окинул округу взглядом, но ничего не заметив, присел и стал прислушиваться.

Звуки не прекращались и исходили со стороны ущелья. Отдышавшись и испив воды, он спустился к подножью и побежал вдоль зарослей в направлении межгорья. Сильно запыхавшись, он остановился и теперь уже отчётливо слышал людские крики и звон оружия. В ущелье шло сражение. Больше не теряя времени, он со всех ног помчался туда, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь. То, что он увидел, пробравшись через кусты, поразило его своей неожиданностью. Разгромив дозор, выставленный из крепости, в долину спускалась конная и пешая вереница чьих-то войск. Пригнувшись и забравшись обратно в заросли, он стал внимательно всматриваться и первым узнал Арама, развернувшего своего коня и что-то кричащего воинам. Судя по мохнатым буркам из козьих шкур и таким же головным уборам, это были горцы.

«Значит, Араму всё-таки удалось собрать новое воинство», – первое, что пришло в голову Зайданы.

Вооружённые люди всё прибывали и прибывали, скапливаясь вдоль ручья, припадая к воде. Здесь же были и остальные четверо телохранителей отца. Гул, исходящий от тысячи людей, казалось, заполнил всю долину.

«Да, много их. Крепости явно не устоять, – вновь пронеслось в голове Зайданы. Не зная, как поступить, юноша присел на землю и задумался. – Арам не простит мне неисполнения принятого всеми решения. Они вернулись и привели людей. Я же ничего не сделал. Как мне быть теперь? Выйти к ним не могу. Что я скажу им? Правду о том, что хотел выкрасть чужеземку и продолжить род… Они на смех поднимут меня, опозорят и отвернутся. Ещё прилюдно припомнят имя моего отца, посрамлённого его недостойным отпрыском… Что же делать? Бежать в крепость и предупредить их о нависшей беде? Но ведь это означает предательство. Да и поможет ли это им?.. Если Арам возьмёт крепость, а это неизбежно, то ему будет принадлежать и чужеземка. Тогда зачем я так стремился сюда, столько терпел и ждал? Нет уж! Она достанется только мне! Чего бы это ни стоило…»

Зайдана поднялся. Не оглядываясь, он устремился назад, ещё не зная, что предпринять, но уже уверенный в том, что к своим сородичам ему возврата нет.

* * *

Арам не стал задерживаться и вскоре двинулся через долину к крепости, ведя за собой почти две тысячи наёмников, собранных им и собратьями среди северных горных селений. Посулив всем несметные богатства и сытную жизнь, одарив их вождей небольшим количеством золота, ему, как и остальным четверым сородичам, удалось довольно быстро склонить к походу голодных и нищих горцев, чьи племена вели между собой бессмысленные войны, не дававшие покоя и хоть какой-то наживы. Несколько дней, приведя к ущелью в условленный срок людей, они ожидали прибытия Зайданы, но, так и не дождавшись его, вступили в долину, удивляясь тому, куда он мог запропаститься. К вечеру конная часть войск, захватив по пути пасущихся лошадей и мулов, достигла возделанных полей, где с ходу были изрублены все рабы, и, приблизившись к крепости, встала там лагерем в ожидании подхода пеших воинов. Посланная Арамом к основному ущелью сотня, не сумев внезапно и быстро преодолеть подъём на перевал, завязла в длительном сражении с десятью греческими воинами, несшими там дозор. Потеряв почти половину своих людей, горцы отступили, так и не сломив обороны горстки чужеземцев. Недовольный предводитель направил туда ещё одну сотню, и лишь с её прибытием глубокой ночью главный перевал был взят. На заре началась осада крепости.

* * *

Прет пребывал в смятении. Ещё вчера днём он не мог допустить и мысли о том, что кто-то готовится посягнуть на его покой. Теперь же он с оставшимися шестью десятками воинов отражал натиск рвущихся в крепость дикарей, не понимая, откуда они взялись и что им нужно.

Противник бросал все свои силы по единственно доступному направлению – по дороге, ведущей к воротам. Всадники, пытавшиеся вначале подняться по ней, не смогли преодолеть её крутизны и были вынуждены спешиться. Врага было очень много.

Мощные, наглухо запертые створки ворот пришлось дополнительно подпирать толстыми брёвнами. Лучники, забравшись на стены, метко сражали осаждавших, в первую очередь прицеливаясь в тех, кто стремился подойти с факелами, чтобы поджечь ворота.

Весь день продолжался штурм крепости. Вся небольшая площадка перед воротами была усеяна телами. Среди осаждённых также были потери.

К вечеру бой прекратился. Враг отступил на отдых. Рабы, постоянно снабжавшие воинов стрелами и копьями, теперь носили наверх камни и складывая их в кучи, готовясь к возможной ночной атаке. Ортия не отходила от раненых. Она всячески пыталась облегчить их страдания: подносила воду, промывала и перевязывала раны, уводила в строения, заботливо укладывала на лежаки. Опустилась тревожная ночь.

* * *

Зайдана наблюдал за ходом сражения, забравшись на высокое дерево. Он не мог знать о том, что творилось за стенами крепости, но, видя упорство горцев, догадывался о потерях защитников, неизбежных при осаде. Где-то в глубине души он жалел находящихся в западне людей, понимая, как им теперь тяжело, зная их небольшую численность, которая будет уменьшаться с каждым штурмом. Именно по этой причине, думал он, долго продержаться им не удастся, и если даже такое случится, то голод однажды добьёт их всех.

«Арам никогда не отступит. Ему не жаль приведённых наёмников. Чем больше их поляжет, тем лучше для него. Судьба крепости решена. Так или иначе, но она уже в его руках. Осталось всего лишь выждать время, – размышлял Зайдана, спускаясь на землю и разминая затёкшие ноги. – Видимо, из всего затеянного у меня ничего уже не получится. Попасть в крепость теперь невозможно. Помочь хоть как-то чужеземке я не могу. Что же делать? Бессмысленно бродить по этим лесам до самой смерти – глупое занятие. Может, всё-таки явиться к Араму, обмануть его, сказать, что ничего не вышло, и таким образом приблизиться к своей цели? Нет. Не могу. Не по мне это. Лучше уж быть одному и достойно прожить остаток жизни. Жизни?! Разве всё это можно назвать достойной жизнью?! Нет. Отец бы не одобрил моего поведения. Нужно во что бы то ни стало добиться своего! А иначе как потом смотреть в глаза своих будущих детей? Как чему-то их учить, что-то требовать от них, зная и всегда помня своё жалкое прошлое. Я должен что-то придумать, что-то делать и не сидеть целыми днями на этом дереве!» – Зайдана зло ударил кулаком по шершавому стволу и, развернувшись, решительно шагнул в сторону крепости.

* * *

Прет не спал. Он забрался на стену и скрытно следил за подступом. В небольшом отдалении от него внизу, среди деревьев, пылали вражеские костры. Стояла тёмная ночь, от чего видимости как таковой не было. Вдруг в какой-то момент он скорее почувствовал, нежели заметил едва уловимое движение у самого основания подъёма к крепостным воротам, и стал внимательно вглядываться туда. Он не ошибся. Кто-то осторожно поднимался наверх по дороге. Двое воинов, находящихся рядом с ним, мельком взглянув на него, тут же вскинули луки. Прет слегка поднял руку, запрещая преждевременную стрельбу. Те замерли. Сделав шаг назад, он махнул другому воину, ожидавшему чуть ниже на лестнице. Тот сразу протянул ему факел. Быстро размахнувшись, Прет кинул его в сторону крадущихся. Описав дугу, факел полетел вниз, тусклым огнём осветив несколько фигур. Тут же его воины выстрелили, сразив двоих из них. Одновременно с ними в свете разлетевшихся искр, вскрикнув, упал ещё один, схватившись за вонзившуюся в правый бок стрелу. Послышался отдаляющийся топот.

– Вы видели? – недоумевающее спросил Прет.

– Да. Кто-то выстрелил вон оттуда, – вытянув руку влево от ворот, прошептал ближний воин.

– Странно, – протянул Прет, всматриваясь в ту сторону.

В эту ночь больше никто не осмелился приблизиться к крепости. Два последующих дня Араму также не удалось завладеть ею. Он нёс огромные потери, но вновь и вновь бросал на приступ своих наёмников. Каждую ночь он направлял лазутчиков к воротам, рассчитывая поджечь их, но ничего из этой затеи пока не получалось. Они погибали, так и не добравшись до них.

Горцы стали поговаривать о каких-то людях, в ночной темноте обстреливающих их со стороны старого захоронения. Направленные туда отряды никого там не обнаружили, и, как бывает в таких случаях, среди людей поползли слухи о демонах, вставших на защиту либо крепости, либо странных могил. Теперь у суеверных горцев уже не было той уверенности в себе, что привела их сюда в жажде хорошей наживы. Они недовольно поглядывали на Арама, но продолжали исполнять его веления.

* * *

Дантал находился в однодневном переходе от ущелья, за которым в горной чаше раскинулась заветная долина. Рядом с ним молчаливо следовали Форкис, Гром, Савват, Комата и Борус. Изредка к ним подъезжали Зубар и Саваш. Первый отныне командовал основным войском. Второй же, будучи прежде сам воспитанником селения Далайи, теперь предводительствовал над всеми молодыми саками, подопечными Дантала. К полудню нагнало тучи, пошёл ливень. Решили остановиться и переждать ненастье. Разбивать лагерь не стали, лишь натянули лёгкие навесы. Дантал снял шлем и, подставляя влаге лицо, нетерпеливо поглядывал на небо.

* * *

Разразившийся проливной дождь был на руку осаждённым. Он прибивал ужасающие запахи разлагающихся у ворот тел, препятствовал активным вражьим атакам, выматывая до изнеможения воинов, вязнувших и скользящих в слякоти, заливал их факелы, не давая возможности подпалить ворота. Только теперь Прет по-настоящему понял, насколько правильно была выстроена эта крепость. При соответствующем количестве обороняющихся войск и достаточных запасах продовольствия её не смог бы взять никто. Но сейчас положение защитников становилось критическим. Из шестидесяти воинов в живых осталось лишь двенадцать. Что ни делала и как ни старалась Ортия, многие тяжелораненые умирали.

Прет с двумя помощниками Диагора и Лисиппом все эти дни был бессменным стражем на стенах крепости и ещё чудом держался на ногах, давая другим возможность немного отдохнуть. Воспалёнными от бессонницы глазами они всматривались сквозь пелену дождя, готовые сразить любого, кто приблизится к воротам.

* * *

Зайдана, облачённый в панцирь, оставленный ему когда-то странным юношей-освободителем, устало сидел в лесу под деревом, часто подставляя под струи дождя сложенные ладони и прямо с них утоляя жажду. Прохладная влага быстро скапливалась в руках. Сброшенный рядом шлем, ставший таким тяжёлым, наполовину был наполнен водой, но он не замечал этого, хотя мог бы напиться из него. С каждой прошедшею ночью у него всё меньше оставалось стрел, и этим утром он обнаружил, что их в колчане было всего две. Целыми днями он ни на миг не покидал этого места, боясь не успеть примкнуть и раствориться в толпе, которая очень скоро, по его мнению, должна была ворваться в крепость. Он надеялся таким хитрым способом спасти чужеземку.

Ночами же он приближался к дороге, ведущей к крепости, и сражал каждого, кто пытался подобраться к воротам, тем самым давая возможность своей избраннице увидеть свободной ещё один рассвет. Дождю он радовался как никогда, поскольку вода для него стала единственным источником силы. С того дня, как он покинул своё укромное жилище, он ничего не ел. Еды у него не было. Лишь неимоверным усилием воли он запрещал себе думать о ней. Последняя ночная вылазка далась ему с огромным трудом, и он едва не угодил в руки наскочивших всадников, вовремя спрятавшись за могильным камнем с изображением женщины. Горцы почему-то не приблизились к нему, воротясь обратно.

* * *

Дождь лил до самого вечера, затем как-то внезапно прекратился. Дантал тут же тронул своего скакуна. Впереди оставался последний ночной переход.

* * *

Дождавшись наступления темноты, Арам, сидя у костра, обратился к своим собратьям, как и он, очень хорошо знавшим крепость.

– С этими пустоголовыми мы ещё долго будем торчать в лесу. Нужно что-то придумать и наконец завладеть крепостью. Сколько можно терпеть такое убогое положение? Пора покончить с этим. Я вот что предлагаю. Кому-то из вас, даже лучше двоим, под покровом ночи следует пробраться вдоль южной стены, подняться на скалы над крепостью и, оттуда проникнув внутрь, убить их предводителя. Иного выхода я не вижу. Да, это опасный для вас путь. Прохода над пропастью почти нет, но нужно очень постараться. Послать кого-то из этих тугодумов я не могу. Ну, что скажете?

– Хорошо. Раз надо – мы пойдём, – тихо, но уверенно ответил Акоп, слегка коснувшись рукой сидящего рядом Гургаша.

– Что молчишь, Гургаш? Ты готов идти с Акопом? – спросил Арам.

– Да, конечно, – взглянув старшему в лицо, ответил тот.

– Что ж, решено. Идите и сделайте всё как подобает, – вставая, произнёс Арам. – Да помогут вам боги.

Вскоре, проверив вооружение, двое урартцев исчезли в темноте, направляясь чуть правее подъёма к крепостным воротам.

Выждав некоторое время, Арам повелел горцам приступить к ночному штурму, дабы стянуть силы защитников крепости к воротам и отвлечь их внимание от дальних её строений, куда должны были проникнуть его собратья.

* * *

Зайдана, несмотря на сильный дождь задремавший под деревом, уловив его окончание, поднялся на ноги и с хрустом потянулся, осматривая чистое звёздное небо. Немного отдохнув, он чувствовал себя значительно лучше. Лишь голод упорно напоминал ему о себе, сводя желудок до боли. Подняв с земли шлем, он обнаружил скопившуюся в нём воду и с удовольствием выпил её всю до последней капли, подумав: «Надо же, будто кто-то приготовил её для меня». Утолив жажду и слегка погасив этим голодные позывы, он быстрым шагом двинулся к своему обычному ночному месту, откуда вёл довольно странную войну. Мокрая трава забрызгивала ноги холодными каплями, взбадривая его, заставляя двигаться ещё быстрее.

Приблизившись на расстояние, равное полёту стрелы, к дороге, ведущей к крепости, Зайдана скрылся за толстым стволом крайнего дерева и, стал, как всегда, осматривать подступы к воротам. Стоило ему выглянуть, и отсюда, с этого места, были видны костры в лагере горцев. Подавшись вперёд, он посмотрел в их сторону и сразу же отпрянул. Два тёмных силуэта промелькнули в небольшом отдалении от него и очень скоро исчезли под ближним крутым откосом подъёма. Как только они удалились, горцы бросились в атаку освещая факелами дорогу к крепости. Зайдана рванулся вслед за двумя лазутчиками, на ходу снаряжая лук. Боясь быть замеченным с дороги, он низко пригнулся, сделал сильный рывок и пробежал опасно освещённый участок, припав спиной к откосу, чтобы спрятаться в тени насыпи. Отдышавшись, он стал медленно пробираться к пропасти, туда, где скрылись те двое.

Юноша понял их намерение: они явно собирались преодолеть пропасть по очень узкой каменистой кромке вдоль крепостной стены и, забравшись на скалы, попасть внутрь крепости с дальней её стороны. Зайдана догадывался, от кого исходил этот коварный план. Только хитроумный Арам мог предпринять столь рискованный манёвр. На что он рассчитывал при такой погоде, Зайдана не понимал. Принятое сородичем решение было почти безумством. Прежде сам не раз пробиравшийся в этом месте, он знал, что ширина выступа – всего в полступни, и даже по сухому камню трудно удержаться на высоте. Без помощи рук, не цепляясь пальцами за мелкие трещины, о которых ещё нужно знать, пройти невозможно. Но как бы там ни было, а те двое смельчаков уже начали опасное движение. Зайдана вскарабкался вверх по мокрому валу и, оказавшись за углом крепостной стены, замер на краю глубокой пропасти, черневшей под ногами. Переведя дыхание, он перекинул за спину лук, нащупал в стенной кладке щель и осторожно ступил.

Переход в эту ночь для него был самым долгим и тяжёлым. Несколько раз его ноги соскальзывали с выступа, и лишь ценой невероятных усилий ему удавалось подтянуться, держась на пальцах, почти до ладоней всаженных в спасительные трещины. Он добрался до скал за пропастью. Идущих впереди он не видел, но в том, что они также перебрались на эту сторону, он не сомневался, иначе, как он полагал, он услышал бы звуки падения. Немного отдохнув и отдышавшись, он стал взбираться вверх по крутым горным выступам и продвигаться ближе к крепости, уже отсюда с высоты видя в её дворе и на стенах у ворот множество огней. Довольно скоро он оказался над главным жилым строением крепости, расположенным под горой.

В этом месте задняя крепостная стена была выложена так, что почти соприкасалась со скальным отвесом. Лишь теперь на фоне дальних отсветов он увидел преследуемых воинов, осторожно скользящих вниз по верёвке. Медлить было нельзя. Зайдана стал спускаться за ними. На общей кровле строения, перекрытой каменными пластинами до самых стен, выступали невысокие островерхие крыши отдельных его помещений. Лазутчики уже находились на ней, когда Зайдана добрался до их верёвки и, дождавшись пока они скроются, быстро соскользнул вниз. Оказавшись на уровне крыши, он оттолкнулся от выступа и, отпустив конец верёвки, прыгнул.

* * *

Прет, не ожидавший сильного ночного натиска врага, вывел на стены всех своих людей, включая рабов. Ярость, с какой атаковал противник, была по-настоящему необузданной и дикой. Сверху на него летели камни, копья и стрелы, но он не отступал, напирая всё сильнее, заполнив весь подъём и всю площадку перед воротами. Несколько рабов, зачерпывая воду из кипящих котлов в медные чаны, обжигаясь, доставляли её наверх и сливали прямо на головы тех воинов, которые пытались подпалить ворота. Намокшая после дождя и теперь обливаемая водой древесина створок не возгоралась, вопреки ожиданию врага, ввергая его в ещё большую ярость.

Горцы, как догадывался Прет, имели навыки штурма подобных укреплений, так как подтаскивали к крепости брёвна и таранили ими ворота. Некоторые из них устанавливали у стен вырубленные цельные стволы деревьев с обломанными сучьями, по которым тут же целыми группами пытались взобраться наверх, но высота была недосягаемой, и они обрушивались вниз под своей же тяжестью. К полуночи атаки стали ослабевать. Сказывалась усталость.

Прет, находящийся прямо над воротами, видя, как отступает противник, отошёл в сторону одной из приставленных к стене лестниц, принял из чьих-то рук кувшин и надолго припал к нему. Вдоволь утолив жажду и вылив остатки воды себе на голову, он мельком взглянул во двор и тут же замер. В слабом отблеске огней он вдруг увидел, как один за другим с крыши дальнего строения во двор спрыгнули два человека. Пока ещё не понимая, кто эти люди, он спустился вниз и, скрываясь за столбами ближнего навеса, обнажив меч, стал осторожно продвигаться в их сторону. Бросив взгляд на крышу и больше никого не увидев, он ускорил шаг. Тех было двое. Прислонившись к стене, они озирались по сторонам.

Когда до них оставалось несколько шагов, Прет вышел из-под навеса, но вновь замер. Чуть в стороне от них, скрипнув, настежь отворилась дверь, и на пороге появилась Ортия, держа в руке какую-то посудину. Один из этих чужаков тут же метнулся к ней, резко дёрнул её за руку и заскочил ей за спину, приставив нож к шее и зажав ладонью рот. Глиняная чаша, выскользнув из её руки, упала, разлетевшись на мелкие черепки. Прета охватил ужас. Он не знал, как поступить. Его дочери угрожала опасность, и любое его движение могло причинить ей вред и даже повлечь её смерть. Как он теперь ясно понимал, эти люди были настроены очень решительно и явились сюда неспроста. Медленно склонившись, не сводя глаз с пришельцев, Прет опустил на землю меч, судорожно обдумывая сложившуюся ситуацию. Второй лазутчик, мягко ступая, направился в его сторону. В этот момент кто-то ещё, мелькнув тенью, слетел с крыши прямо на спину удерживающего Ортию и сильным ударом свалил его. Прет, не мешкая, подхватил меч и бросился на оглянувшегося на шум чужака, шедшего в его сторону. Завязалась схватка.

Несколько воинов, увидев это, спустились со стены и уже спешили на помощь Прету. Вскоре нанеся смертельный удар противнику, он, переступив через тело поверженного, побежал к Ортии. Вопреки его ожиданию, странный спаситель его дочери не стал добивать лежащего перед ним захватчика. Он схватил девушку, перекинул её через плечо и скрылся под другим навесом у дальней окраины строения.

* * *

Зайдана спешил. Девушка сильно сопротивлялась и несколько раз ударила его кулачками, пытаясь вырваться. Он помнил, что там, куда он бежал, в самом углу навеса был небольшой лаз, по которому можно было забраться на крышу. Добежав до него, он остановился, натужно дыша, выискивая в темноте под ногами бревно, всегда лежавшее в этом месте. Но его не было. Сзади послышались шаги бегущих людей. Понимая, что ему не удастся скрыться со своей драгоценной ношей, он опустил её на ноги, взглянул на прощание в её напуганные глаза, отстранился от неё, с разбегу прыгнул к лазу, ухватился руками за жерди и выскочил наверх. Несколько стрел просвистели над его головой. Пробежав по крыше, он быстро добрался к тому месту, где свисала верёвка и, в броске зацепившись за неё, стал взбираться вверх по скале. Лишь на высоте, подтянув её, он присел, переводя дыхание, понимая, что ему чудом удалось уйти от преследователей.

«Надо же, я чуть не убил Акопа. Кто же был вторым? Выходит, Арам направил его, хорошо знающего крепость. Другой бы не прошёл. Только Акоп да ещё Гургаш могли сделать это. Неужели вторым был Гургаш?» – размышлял Зайдана, всматриваясь во двор крепости.

* * *

Прет ворвался под навес и чуть не сбил с ног стоявшую в углу дочь. Увидев его, она бессильно опустилась. Он тут же бережно подхватил её на руки и понёс обратно. Подбежавший Лисипп ловко забрался наверх, но, проверив крышу и никого не обнаружив там, спустился во двор.

– Как ты, дочь моя? – почти шёпотом проникновенно спросил отец, опуская её на лавку у стены.

Не сумев ответить, она кивнула, прикрыв глаза, давая понять, что с ней всё в порядке. Связанный чужак лежал у двери, что-то бормоча и зло тараща глаза по сторонам. Тело второго оттащили к воротам. Двое воинов стояли посреди двора, опустив луки, и вглядывались в темноту над строением.

– Прости, что оставил тебя одну, – прошептал Прет, присев перед дочерью, и широкими ладонями нежно провёл по её щекам, вытирая выкатившиеся бусинки слёз.

– Отец, это был он, – дрожащими губами прошептала Ортия.

– Кто? – напряжённо спросил Прет, смотря ей в глаза.

– Тот самый юноша, пленник, – ответила она.

– Тот, кого увёл Дантал? – сразу догадался Прет.

– Да, – кивнула Ортия.

– Ты уверена? – удивился отец.

Ортия вновь кивнула, утирая рукой губы. Прет поднялся.

– Лисипп, как там? – спросил он стоящего рядом помощника.

– Пока тихо. Отступили, – спокойно ответил тот, протянув Ортии кувшин с водой.

– Оставь там двоих. Остальные пусть немного отдохнут, – распорядился Прет, опускаясь на лавку рядом с дочерью. – Сколько у нас людей?

– Не считая троих рабов и нас с тобой, ещё шесть человек, – с горечью в голосе вновь ответил Лисипп.

– Да, негусто, – вздохнув, произнёс Прет. – К тому же и эти двое сумели пробраться к нам.

– Трое, – поправил его Лисипп.

– Третий не в счёт. Он, похоже, не на их стороне, – задумчиво протянул Прет.

– Думаешь, это он помогал нам каждую ночь?

– Выходит, он.

Ортия взглянула на отца, но промолчала. Лисипп направился к воротам.

* * *

Далеко за полночь передовая сотня саков дошла до ущелья. Дантал следовал сразу за ней.

– Думаю, будет правильным, если я возглавлю первую сотню и доберусь до перевала, – предложил ему Форкис. – Мало ли что может случиться. Вдруг дозорный отряд Прета, не разобравшись в темноте, начнёт стрельбу, приняв нас за врагов.

– Нет. Тебе не стоит рисковать. Я сам поведу её, – возразил брату Дантал.

– Тогда я с тобой, – решительно произнёс Форкис.

– Хорошо. Будь по-твоему, – согласился Дантал. – Зубар, – он повернулся в другую сторону, – веди войска за нами. Мы войдём в ущелье с первой сотней.

* * *

Целая сотня горцев, оставленная Арамом на перевале главного ущелья, большей частью расположилась у её основания, разместив наверху полтора десятка воинов.

– Вы ничего не слышите? – спросил один из верхних дозорных.

– Что там опять тебе вдруг померещилось? – подойдя к нему, недовольно произнёс старший.

– Вроде кто-то есть там, внизу, – неуверенно пожал плечами тот.

Старший подошёл к узкой тропе, ведущей вниз в ущелье, приставил к уху ладонь и стал прислушиваться.

Цокот конских копыт он услышал довольно отчётливо.

– Все к бою! – крикнул он. – Сообщите остальным. Живо.

Горцы мгновенно вскочили на ноги, быстро запалили от костра факелы, сгрудились рядом со своим старшим, прислушиваясь к звукам, доносящимся из межгорья и всматриваясь в её густую темень.

* * *

Пройдя ущелье, Дантал первым достиг тропы, ведущей к перевалу.

Он сразу увидел наверху множество огней, остановил коня и громко выкрикнул на греческом языке:

– Эй, вы там, наверху, это я, Дантал.

Сверху никто не ответил.

– Вы что, не слышите? – выждав, вновь выкрикнул он.

На перевале молчали.

– Ну-ка, дай я попробую, – поравнявшись с ним, попросил Форкис.

– Мы поднимаемся. Передайте Прету, вернулись Дантал и Форкис, – приставив ко рту ладони, прогремел он.

Эхо гулко разнесло его слова по всему ущелью, отдаляясь и повторяя: «…ркис… кис… ис…»

– Они не могут не слышать нас, – удивлённо произнёс Дантал. – Странно, но ведь они там. Вон сколько факелов светится.

– Что-то неладное там творится, – недовольно мотнул головой Форкис. – Может, послать туда людей?

– Ничего не понимаю. Должен же хоть кто-то из них ответить нам, – Дантал явно был взбешён.

– Ладно. Я попробую подняться туда и всё разузнать, – твёрдо решил Форкис, спрыгивая с коня.

– Подожди, может, одумаются, – предложил Дантал.

На перевале по-прежнему царила тишина. Форкис стал подниматься по тропе. Тут же за ним, спешившись, тронулись Гром и Савват. Они уже достигли середины подъёма, когда вдруг сверху на них полетело несколько факелов и вслед им засвистели стрелы. Не ожидавший ничего подобного, Форкис поднял голову, и в этот момент острая боль пронзила его левое плечо, отбросив назад. Гром, успевший подхватить падающего Форкиса, прикрыл его своим телом и стал быстро сползать вниз. Савват, видя, что их обстреливают, подался в сторону, пропуская Грома, снарядил лук и выстрелил вверх. В тот момент, когда он закладывал новую стрелу, огромный камень упал ему на голову, с хрустом проломив ему голову. Аравиец замертво рухнул.

Увидев происходящее, Дантал соскочил с коня и бросился к Грому, помогая перенести раненого Форкиса. Стало понятным, что на перевале нет ни одного греческого воина и что там находятся враги. Убедившись в том, что Форкис всего лишь ранен и ему не угрожает опасность, Дантал передал его подоспевшим Борусу и Комате. Больше не задерживаясь, он повёл сотню на взятие перевала, повелев воинам сойти с коней и прикрыться щитами. Добравшись до Саввата, Дантал склонился над ним и, не обнаружив признаков жизни, распорядился спустить его тело вниз.

Саки неудержно рванули наверх. Горцы, теснясь на небольшой площадке, сменяя друг друга над тропой, выпускали тьму стрел по восходящему противнику, не зная, кто угрожает им и сколько их там, в ущелье. Неся потери, воины Дантала неуклонно приближались к верхушке перевала. Вскоре с диким воем они ворвались на неё, сражая горцев, скатываясь с ними по дальнему склону. Уже посветлело предрассветное небо, когда пятая сакская сотня, быстро преодолев перевал, спускалась в долину, скапливаясь на ближней окраине ещё сумрачного леса.

* * *

Отведя войска от крепости, Арам прилёг, ожидая возвращения Акопа и Гургаша. Сказывались почти бессонные ночи. Он задремал. Сквозь пелену полусна до его слуха донеслись отдалённые звуки боя. Не понимая ещё, снится ли ему это или же наяву происходит, он, с трудом разлепив веки, прислушался. Звуки не исчезли. Первое, что пришло ему в голову, было связано с Акопом и Гургашем, наверняка, как подумал он, устроившими резню за крепостными стенами. Арам встал, вышел из шатра и только теперь понял, что ошибся. Бой шёл, но на перевале.

Из темноты выхватываемый всполохами костров вдруг вылетел всадник, приблизился к нему и сообщил о нападении на их сотню чьих-то войск, появившихся из ущелья. Арам тут же поднял на ноги весь лагерь. Всех конных воинов во главе с сородичем Валехом он сразу направил к перевалу. Пешие войска и последнего своего сородича Матиса Арам оставил при себе.

* * *

Зубар, не дожидаясь перехода через перевал всех войск, хорошо помня местность, повёл саков по окраине леса в сторону крепости и с ходу налетел передовой сотней на движущегося навстречу противника.

Началось сражение.

Первые солнечные лучи блеснули в горных вершинах, отбрасывая от них во все стороны яркий свет, и осветили долину, ещё не вытесняя из неё ночной прохлады и не согревая её своим теплом.

Валех ожесточённо дрался в самых первых рядах. Он знал, что именно сейчас очень важно показать горцам всё, на что он способен, иначе они, измотанные длительной и пока бесполезной осадой крепости, не смогут дать должного отпора непонятно откуда взявшимся врагам.

С открытой местности битва постепенно переместилась в лес, куда первыми хлынули горцы в надежде обойти противника и взять его в кольцо. Вскоре они поняли, что их меньше, а враг наращивает силы, всё прибывая и прибывая с перевала. Валех, видя превосходство противника, направил к Араму гонца с просьбой о помощи. Тот прислал к нему три сотни пеших воинов, остальных же вновь бросил на штурм крепости, где в случае поражения от пришельцев в долине можно было занять оборону.

Не зная положения дел в крепости, Дантал, не дождавшись прибытия Саваша, взял с собой три сотни из войск Зубара, углубился в лес и стал в обход пробираться к ней.

* * *

Прет, понимая, что очень скоро враги ворвутся в крепость, пребывал в отчаянии, не зная, как поступить с дочерью. Всё, что он делал сейчас, находясь на стене, было связано уже не с защитой этого сооружения, а с желанием во что бы то ни стало, даже ценою своей жизни, спасти Ортию. Видя, как, схватившись за грудь с вонзённой в неё стрелой, полетел вниз Лисипп, он с болью в душе простился с ним и уже сожалел, что помешал тому юноше похитить ночью дочь. Лишь теперь он осознавал, что это и был единственный шанс для её спасения, и этот шанс был упущен.

Не получая должного сопротивления, горцы двумя таранами били в ворота, всё сильнее расшатывая их и готовясь ворваться внутрь.

* * *

Отсюда, с высоты, с наступлением утра Зайдана уже видел перевал, с которого спускались чьи-то многочисленные войска. Разглядеть их ему не удавалось, но по звукам сражения ему было понятно, что они – враги горцев. Он взглянул на крепостные ворота. Они сотрясались от наносимых снаружи ударов и вскоре должны были разлететься. Над ними на стене находилось всего четыре человека, среди которых он узнал отца девушки. Крепость была обречена.

Зайдана сбросил смотанную верёвку и быстро спустился по ней вниз. Перепрыгнув на крышу низко пригибаясь, он перебежал на другой край. Припав к нему и осмотревшись, спрыгнул во двор. Здесь никого не было. Отскочив в сторону и скрывшись за столбом навеса, он стал наблюдать. Со стены во двор с грохотом упал воин. Сражённый стрелой, дёрнувшись, он замер. Отец девушки, взглянув на поверженного, оглянулся. Зайдана махнул ему рукой, подзывая к себе, слегка высунувшись из укрытия. Тот, видимо, узнал его и, что-то сказав оставшимся двум воинам, побежал по стене к лестнице, увлекая их за собой. Ворота сдерживались лишь приставленными изнутри брёвнами, часть из которых, отскочив при ударах, уже валялась на земле. Видя, что люди бегут к нему, Зайдана быстрым шагом направился под противоположный навес к лазу на крышу, по которому взбирался ночью.

* * *

Прет сразу узнал бывшего пленника. Оглядываясь на ворота, он устремился за ним. Левая часть главного сооружения крепости была приспособлена под хранилище. Вход в него находился под навесом и представлял собой низкую дверь. Прет отворил её, склонился внутрь и окликнул Ортию. Она тут же появилась, встревоженно глядя ему в лицо. Не обмолвившись ни словом, он кивнул в сторону поджидавшего у лаза юноши. Увидев ночного посетителя, ничего не понимая, она вновь посмотрела на отца, но тот уже отошёл от неё и пристально вглядывался в сторону ворот. Ортия шагнула к лазу. Юноша быстро присел, обхватил её за ноги, поднялся и вытолкнул её к проёму. Она ухватилась за края, выбралась наверх и отстранилась, пропуская чужака. Крепко схватив её за руку, он побежал. За ними, стараясь не отстать, бежали Прет и двое воинов. Юноша первым поднялся по верёвке. Прет, обвязав её свисающим концом тело дочери, махнул ему. Тот стал подтягивать девушку наверх и, как только она оказалась возле него, отвязал верёвку и вновь сбросил её вниз. В этот момент с треском и грохотом разлетелись крепостные ворота, и вражий поток с душераздирающими криками устремился во двор.

– Отец, скорее! – не выдержав, вскрикнула Ортия.

– Прощай, дочь моя! – Прет, задрав голову, взглянул наверх, в её сторону, выхватил меч и устремился к лазу.

Двое его воинов кинулись за ним.

– Не-е-т! – закричала она, прикрыла ладонями лицо и заплакала.

Юноша встал. Он видел, как навстречу последним трём защитникам крепости по крыше уже бежали горцы. Вскоре они все сошлись в ближнем бою. Юноша выбрал верёвку и опустился на место.

* * *

Дантал выскочил из леса невдалеке от захоронений. Он увидел, как пешие воины ворвались в крепость. На скаку бросив быстрый взгляд в сторону могил своих родителей, он направил коня на врага. Три сотни саков ударили по противнику неожиданно. Горцы, давя другу друга, спешили быстрее подняться к воротам, но крутой подъём давался им с трудом, и почти половина из них ещё оставалась у его подножья. Выпустив по ним издали несколько стрел, саки врезались в самую их гущу, круша и сметая всех на своём пути, не давая возможности отставшим воинам подняться наверх.

* * *

Арам в сопровождении Матиса, с первой сотней ворвавшись в крепость, уже находился на стене над воротами. Он видел, как несколько человек яростно сражались с горцами на крыше дальнего сооружения. С ними покончили довольно быстро. Других защитников не было. Из-под навеса, почти у ворот, вывели связанного Акопа. Тому, что он жив, Арам был искренне рад, но больше всё-таки был удивлён. С трудом забравшись на стену, тот сообщил ему о смерти Гургаша. Услышав за спиной чуждый дикий вой, Арам развернулся и увидел налетевшую с южной стороны конницу врага. Почти четыре сотни его войск были уже в крепости, но около двух сотен пока оставались внизу, отбиваясь от противника. Понимая, что те обречены, и не считая нужным помочь им, он велел закрыть полуразбитые ворота. Несколько воинов ринулись за ворота к собратьям, но остальные, несмотря на явное недовольство, всё же исполнили приказ, понимая, что спасение может быть только здесь, на этой стороне ворот.

– Не верю своим глазам! – вдруг воскликнул Акоп.

– Ты это о чём? – вздрогнув от неожиданности, спросил Арам, взглянув на него.

– Он был здесь, а теперь там, – непонятно произнёс тот, указывая рукой в сторону дерущихся внизу.

– Кто? – Арам недоумённо перевёл туда взгляд.

– Зайдана. Вон он, – почти прошептал Акоп.

– Зайдана?! – удивился Арам, подавшись вперёд.

– Вон же. Видишь? На коне, – приблизившись к нему, вновь показал рукой Акоп.

Увидев Зайдану, Арам замер.

– Я же говорю тебе, он был здесь. Ещё тут была девушка. Они скрылись на крыше. Я видел, – не унимался Акоп.

– Этого не может быть! – теперь Арам не верил своим глазам. – Какая девушка? О чём ты? Там на крыше было несколько воинов и всё, больше никого, – раздражённо сквозь зубы процедил он.

– Может, мне показалось, – отпрянув, неуверенно пробурчал Акоп.

Встряхнув головой, он тут же решительно добавил:

– Но там ведь он? Этого ты не можешь отрицать?

– Вроде он. Но почему он там? Неужели предал? Или мне уже тоже мерещится всё это? – Арам был явно растерян.

– Матис! – крикнул он, оглядываясь и ища его.

– Чего тебе? – подбежал тот.

– Вон там, на коне, кого ты видишь в самом центре? – спросил Арам, указывая рукой.

– Кого-кого, Зайдану, – спокойно произнёс Матис, даже не посмотрев в ту сторону.

Арам, ещё больше удивившись тому как уверенно ответил собрат, пристально посмотрел ему в лицо. Тот виновато отвёл глаза.

– Ты что, уже заметил его и ничего не сказал мне? – Арам негодовал.

– А что говорить? Что изменится от этого? Нужно к обороне готовиться, а не Зайдану разглядывать. Ты ведь рвался в эту крепость, вот мы и здесь, – Матис зло взглянул Араму в глаза и, резко развернувшись, ушёл обратно.

– Не думал я, что такое может случиться, – прошептал Арам. – Ну а эти кто такие? Кого он привёл?

– Это кочевники. Саки, – как-то обречённо тихо ответил Акоп. – Их очень много. Нам, похоже, не выстоять. Матис прав. Странная эта крепость. То она заставляет людей себя осаждать, то их же вынуждает оборонять себя. Любит она кровь. Много крови. Ненасытная она какая-то. Видимо, тем и живёт. Иначе как объяснить её неизменное долголетие?

– Кровь, говоришь, любит? Вечно стоять желает? Нас не будет, а она всё равно будет торчать среди этой долины? Ты это хочешь сказать? Нет уж! Хватит. Не бывать такому. Коль нам не жить в ней, то и другим она не достанется, – Арам рассвирепел.

Оглянувшись, он скользнул ненавидящим взором по всей крепости, затем, сорвавшись с места, побежал по стене и что есть сил заорал на родном языке:

– Открыть ворота! Матис, слышишь меня? Поджечь всё здесь. Если последний собрат не хочет видеть ни тебя, ни меня, ни его, – Арам ткнул рукой в сторону бегущего за ним Акопа, – зачем нам жить? Для чего нам нужна эта крепость? Нет нас. Всё кончено. Даже последних из одного рода она сделала врагами. Уничтожить её немедля!

– А-а-а, чего стоите?! – сбрасывая с себя панцирь, заорал Матис на языке горцев. – Сжигайте всё. Открывайте ворота. Смерть врагу!

Десятка два горцев бросились к кострам, похватали жаркие головёшки и разбежались по двору, разбрасывая их во все стороны. Остальные, словно ждали этой команды, вмиг распахнули створки ворот и мощным потоком хлынули вниз по дороге.

Не ведали трое урартцев о своих заблуждениях, ошибочно принимая Дантала за Зайдану. Они не могли знать ни того, что Зайдана всё это время находился на горе над крепостью и не поднял на собратьев меч, ни того, что внизу против них сражался молодой сакский вождь Дантал, схожий внешностью с их сородичем.

* * *

Зубар, получив в подмогу все свои сотни, прибывшие с перевала, громил горцев, заставляя их отступать.

Вскоре к нему, не найдя Дантала, подлетел гонец от Саваша, уже перешедшего в долину со всем своим войском. Зубар передал Савашу повеление не вступать в это сражение, а спешно следовать в обход через лес к крепости на помощь к Данталу.

Саваш, нахлёстывая скакуна, быстро скрылся среди деревьев, ведя за собой десять сотен молодых воинов.

* * *

Разгорячённый Дантал, захваченный азартом битвы, не сразу заметил вырвавшихся из крепости вражеских воинов и, лишь услышав грохот сотен ног и громкий ор, завертелся на коне и взглянул в ту сторону. Горцы лавиной скатывались вниз, размахивая копьями и мечами.

– Отходим! – скомандовал он.

Около двух сотен его воинов тут же откатились обратно, выпуская тьму стрел по бегущему противнику.

– Они подожгли крепость, – услышал Дантал от подскочившего к нему сотника.

Над стенами крепости в разных местах потянулись чёрные клубы дыма.

– Выходит, они не стали отсиживаться в ней. Не верят в спасение. Где же Прет? Где его верные воины? Может, заперлись в дальних строениях? – с надеждой прошептал Дантал, всматриваясь вверх.

«Что с Ортией? Не верю, что её захватили. Прет не даст. Вот только огонь… Он опасен и может заставить их выйти из укрытий», – пронеслось у него в голове.

– Пусть они все спустятся. Заманим в лес. Отсечём их от подъёма. Что бы ни случилось, ты со своей сотней прорывайся к воротам. Войди в крепость. Там могут быть наши люди, спаси их, – скомандовал Дантал, направляя скакуна навстречу приближающимся горцам и забирая левее, к лесу, давая понять им, что хочет скрыться среди деревьев.

Стараясь перехватить его и не дать уйти, те ринулись наперерез.

– Давай! – обращаясь к сотнику, закричал Дантал.

Его люди почти вплотную приблизились к врагу. Сотник тут же повернул коня и, обходя противника справа, со своими воинами устремился к подъёму. Чуть замешкавшись, горцы разделились, частью перекрывая ему дорогу. Сотник, быстро сообразив, выслал на них заслоном свою полусотню, с остальными же, пытаясь обойти их, забрал ещё правее. Дантал увидел, что его задумка почти удалась, и, больше не отвлекаясь, врезался в противника. Вновь завязалась битва. Теперь ему нельзя было отступать. Следовало как можно дольше держаться, оттягивая на себя большую часть их войск, не давая им возможности отойти и вернуться к крепости.

«Только бы успели они. Прорвались бы», – стучало у него в голове. Он шептал эти слова, рубя налево и направо всех, кто был пеший, зная, что это враг. Силы были неравными.

Его неполная сотня вскоре завязла среди гущи горцев, быстро редея. Кони уже не могли ступать, всюду натыкаясь на тела. От множества движущихся вокруг людей зарябило в глазах. Вот кто-то замахнулся на него по правую руку. Он не смог вовремя развернуть скакуна, и острая боль пронзила его правое бедро. Всё же дотянувшись до врага, он раскроил ему голову коротким ударом меча.

Через некоторое время у него сильно закружилась голова, движения стали замедленными, перед глазами поплыли круги, очень мешая видеть противника, заволакивая какой-то мельтешащей пеленой. Плавно отдаляясь, потухали звуки. Вскоре вокруг всё померкло, и лишь в груди стало сильнее и громче стучать сердце. Он не чувствовал правой ноги. Меч стал как никогда тяжёлым. Руки не подчинялись и предательски опускались, наливаясь неимоверным грузом, будто на них навесили сотни щитов. Шея и спина ослабли. Тело стало лёгким и подалось назад. Голова коснулась чего-то мягкого.

* * *

Увидев откинувшегося в седле Дантала, десятник прорвался к нему, вплотную прижал своего коня к его скакуну, при этом придерживая одной рукой его тело, а другой отбиваясь от врага, и стал надрывно созывать своих воинов:

– Все ко мне! В круг! Защищать вождя!

Полтора десятка оставшихся саков ценой невероятных усилий стянулись к Данталу и изрубили всех, кто находился вблизи от него, образовав подобие кольца.

– Отходим, – прохрипел десятник, перетягивая к себе тело вождя.

Как ни старались они, но выскочить из окружения не могли. В тот самый миг, когда десятник уже прощался с Данталом, шепча над ним последние слова, с диким воем из леса вылетела сакская лавина, впереди которой стремительно нёсся Саваш. Горцы дрогнули и побежали к крепости.

* * *

Арам, воспользовавшись создавшейся суматохой, остался с Акопом и Матисом в крепости, с трудом удержав их от участия в сражении, удивляясь столь искреннему восприятию ими его призывов. Он первым увидел вражью конницу, взбирающуюся к воротам, и сразу заспешил к дальнему большому строению, на бегу расспрашивая Акопа о местонахождении лаза на крышу. Горели навесы, застилая дымом весь двор, очень кстати скрывая троицу. Взобравшись наверх, они отдалились от края и тихо притаились среди множества сооружений крыши, ещё не зная, как поступить дальше.

* * *

Зайдана уже ничего не мог рассмотреть в крепости. Дымная завеса затянула весь её двор и потянулась в горы, окутывая каждый выступ. Её едкий запах уже изредка доносился и до него, но лёгкий ветерок спасительно отгонял его в сторону. Девушка сидела рядом, обхватив руками колени, уткнувшись в них лицом, часто содрогаясь от беззвучного плача. Зайдана ждал ночи. Только с заходом солнца он мог предпринять попытку спуститься с девушкой вниз. Ему не хотелось пока думать о том, как они вдвоём сумеют пройти над пропастью.

* * *

Сакская полусотня, преодолев подъём в пешем порядке, ведя на поводу лошадей, вошла в ворота и в нерешительности остановилась. Передав коня, сотник до глаз обвязал лицо тканью и, взяв с собой четверых воинов, исчез в дыму.

* * *

Горцы, отброшенные внезапным натиском Саваша до ведущей в крепость дороги, чтобы не попасть в западню между врагом и заполнившим строения удушливым чадом, повернули к лесу и двинулись к дерущимся собратьям, издали обстреливая преследующую их конницу.

* * *

Саваш, помня наказ Зубара не вступать в его сражение, остановил свои войска, загнав пеших горцев в чащобу.

* * *

Зубар охватил противника по правому флангу, не давая скрыться в лесных зарослях, тесня к пропасти, что находилась слева от крепости. Ему уже сообщили о том, что к противнику пришла помощь. Такая весть его не тревожила. Он понял, что это Дантал с подоспевшим Савашем выгнал вражьи остатки прямо на него. Именно этого момента он ждал, не предпринимая наступления. Всё получалось так, как он задумал. Теперь начиналось самое главное, и он отдал долгожданный приказ, больше не сдерживая своих воинов. Войска ударили в полную силу, сокрушая врага, тесня его полукругом ближе к краю пропасти. Пленение противника он запретил. Лишних людей в долине, как велел Дантал, отныне не должно быть.

* * *

Дантала бережно положили на шкуры под деревом. Он был в забытьи, но дышал, и это было самым главным для саков. Саваш, направив в крепость ещё две свои сотни и повелев им найти её защитников, находился возле друга. На правом бедре Дантала, чуть выше колена, оголяя кость, зияла огромная рубленая рана. Кровь уже не текла. Ногу повыше раны перетянули ремнём. Опустившись рядом с ним, Саваш прикрыл его своим плащом. Молодые воины, спешившись, молча стояли в отдалении, не сводя глаз с раненого главнокомандующего. Тихо подошёл сотник, направленный в крепость Данталом.

– Что там? Нашли кого? – осторожно, отойдя в сторону на несколько шагов, шёпотом спросил его Саваш.

– Там всё в огне, но никого, кроме убитых, нет. Трое каких-то людей пытались спрятаться. Они набросились на меня, но с ними покончено, – также прошептал сотник.

– Ты не поспешил? Что, если они ошиблись и приняли вас за врагов? – недовольно прошипел Саваш.

– Думаю, нет. Взгляни сам. Вон их тела, – махнул рукой сотник.

– Да я-то откуда их знаю. Ты найди людей Форкиса и им покажи. Если ты убил кого-то из защитников крепости, спрос будет чинить сам Дантал. Понял? – отходя, произнёс Саваш.

– Да, я понял, – встревоженно ответил тот и бесшумно побежал к коню.

Дантал был плох. Его дыхание заметно слабело. Глаза под потемневшими веками сильно ввалились. Он заметно осунулся и был очень бледен. Почти бескровное тело стало будто старческим, словно из него выжали все живительные соки.

Саваш не знал, что делать. Он повелел срочно позвать Зубара и всех остальных военачальников, включая друзей вождя, чужеземцев. Сюда же, как можно скорее, он попросил доставить раненого Форкиса. Ждать пришлось недолго.

Весь вместе с лошадью забрызганный кровью, неимоверно грохоча, первым примчался разгорячённый Зубар. Спрыгнув с коня, он в порыве подбежал к Данталу и вдруг замер, не смея нарушать нависшую тишину ни словом, ни движением. Тут же, следом за ним, оставив в отдалении лошадей, подбежали Гром, Борус, Комата и несколько сотников.

Чуть с опозданием, отказавшись от помощи, верхом на коне прибыл сам Форкис. Он сошёл на землю, не сводя глаз с лежащего под деревом Дантала, и медленно подошёл. Пропуская его, все расступились. Сбросив с себя плащ резким рывком плеча, Форкис опустился перед братом на колени.

* * *

К вечеру пошёл мелкий дождь. Разбили лагерь. В главный шатёр внесли Дантала. Он не приходил в себя. Рану часто промывали родниковой водой, слегка разбавленной солью. От пережитого потрясения и полученного ранения Форкиса бросало то в жар, то в холод. Его тоже уложили в этом шатре. Он часто терял сознание и что-то бормотал на своём языке. Хотя никто не понимал его, но всё же одно слово, часто повторяемое им, было известно всем, и этим словом было имя брата – Дантал.

Зубар, отдавая распоряжения, не покидал шатра. Все самые близкие люди вождя находились здесь же.

* * *

Зайдана, долго и с нетерпением ожидавший скорого наступления вечера, был очень раздосадован начавшимся дождём. О том, чтобы попытаться пройти над пропастью обратно к лесу при таком ненастье да ещё с девушкой, ему не следовало даже помышлять. Он не знал ничего о происходящем на другой стороне крепости, но чувствовал, что с его собратьями случилась беда. Понимая, что их с горцами уже одолел более сильный враг, пришедший в долину не случайно, он догадывался о том, что это была та самая подмога, которую так и не дождались защитники крепости.

«Они пришли, но из-за пожара войдут в опустевшую крепость только утром», – подумал он.

Из туч, нависших над долиной, сыпали мелкие капельки дождя. К полуночи в крепости уже не было видно ни одного огонька. Вода одолела пламя.

* * *

Ортия всё так же сидела, ни разу не пошевелившись и даже не издав ни единого звука. Думы об отце разрывали её сердце. Её душа постепенно наполнилась ноющей пустотой. Она не ощущала ни ночного холода, ни пробирающей до костей сырости, ни острых граней камней. Горе, внезапно постигшее её, было настолько велико, что она уже перестала понимать, жива ли сама. Впечатления недавней реальности плавно размывались в её медленно потухающем сознании, изредка наплывая обрывками откуда-то из глубины слабеющей памяти. Она не закрывала глаз, но и ничего не видела. Мысли, чувства, ощущения – всё перемешалось в ней, всё перепуталось.

* * *

Зайдана поглядывал на девушку, понимая её состояние и желая хоть чем-то помочь, но что ещё сделать для неё, кроме как находиться рядом, он не знал и от этого пребывал в явной растерянности. Далеко за полночь дождь прекратился. Небо слегка посветлело.

Зайдана решительно поднялся. Проверив ещё раз прочность верёвочной завязки на скальном выступе, он коснулся рукой плеча девушки. Она повернула голову и взглянула на него каким-то отчуждённым взглядом. Он протянул ей смотанную верёвку. Она приняла её. Постояв какое-то мгновение, он сделал шаг, стараясь обойти её. Девушка тоже поднялась и повернулась к нему. Их взоры встретились. Он уловил, что что-то изменилось в её взгляде.

Она долго и внимательно всматривалась ему в глаза и вдруг тихо произнесла:

– Дантал.

Зайдана не мог понять сказанного.

– Дантал, – вновь прошептала она.

Зайдана виновато пожал плечами, мотнул головой, шагнул в сторону и стал быстро взбираться по выступам. Он ушёл один, оставив девушку дожидаться скорой зари.

«Её увидят и обязательно спасут», – уверенно подумал он на прощание.

Другого выхода не было.

* * *

На рассвете по уже расчищенной за ночь дороге в крепость вступила сотня саков во главе с Зубаром. Тяжёлые перекошенные створки ворот, избитые таранами, покрытые занозами стрел, были широко распахнуты. По обеим сторонам дворовой площади местами полностью прогоревшие навесы были обрушены. Ощетинившись полусожжёнными переломанными жердями, они являли собой непроходимые нагромождения. Ссыпавшиеся с них плоские каменные плитки грудами топорщились на земле. Всюду валялись копья и стрелы. Запах прошедшего дождя, перемешавшись с горькой кислицей гари, поднимался с утренним испарением влаги, придавая воздуху необычный привкус. Сплошь покрытые слоем копоти, как-то по-особенному уныло лежали опрокинутые огромные котлы и небольшие чаны. Мирные посудины и те пострадали от смертных людских игрищ.

Главного строения огонь не коснулся. Перед ним ровными длинными рядами, укрытые плащами, лежали тела всех защитников крепости. Не зная, как выглядят греки, сакские воины тем не менее легко обнаружили их по своеобразным, странным одеяниям, не характерным для осаждавших горцев, и отовсюду снесли в это место.

Зубар в задумчивости устало остановился. Не на такую встречу с крепостью рассчитывал он. Окинув взглядом тела, он развернулся. В воротах появился Форкис. Шёл он, пошатываясь, придерживая подвязанную руку. Следом за ним, бережно неся вождя на скрещённых копьях, во двор вошли восемь воинов. Сердце Зубара сжалось. Не желая услышать страшной вести, он прикрыл глаза, но, тут же совладав с собой, шагнул навстречу идущим. Увидев внесённого Дантала, сотня Зубара мгновенно выстроилась двумя рядами по обеим сторонам двора, создав коридор от самих ворот до главного строения. Кони, придерживаемые накоротке своими хозяевами, тихо пофыркивали за их спинами, тараща глаза и задирая головы. Форкис подойдя к Зубару, остановился.

– Как он? – тихо спросил Зубар.

– Держится, – вздохнув, ответил тот. Пристально посмотрев в глаза Зубара, он добавил: – Если уж суждено ему сейчас покинуть этот мир, то пусть всё произойдёт здесь. Он пришёл в жизнь в этой крепости, в ней и уйдёт.

– Он ещё молод и обязательно выживет, – твёрдо произнёс Зубар.

* * *

Задремавшая было к утру Ортия, в какой-то миг почувствовав что-то необычное, открыла глаза, увидела в крепости людей и вскочила на ноги. Не сумев сразу рассмотреть их, она выпустила из рук верёвку, коснулась ладонями ещё влажных камней и приложила их к глазам. Лишь после этого она смогла отчётливо разглядеть находящихся внизу воинов – и первым среди них узнала Форкиса. В один миг её душа будто перевернулась. Сердце готово было выскочить наружу. Ортия не верила своим глазам. Ноги подкосились, и она плавно опустилась, держась за выступ. Слёз не было, но она вся содрогалась от внезапно охватившего озноба. Не смея отвести взгляда, она прикусила губу, готовая вот-вот разрыдаться.

Превозмогая слабость, она снова поднялась на ноги и что есть сил выдохнула:

– Форкис!

Но вместо крика из её груди вырвался тихий стон.

* * *

Форкис, не дослушав сказанное Зубаром, резко развернулся и склонился над Данталом, шепча:

– Что? Что ты сказал?

Дантал по-прежнему находился в забытьи.

Подошедший Зубар, также склонясь, прислушался, затем, посмотрев на Форкиса, тихо спросил:

– Ты что-то услышал?

– Не уверен, – озабоченно ответил тот, выпрямляясь и оглядываясь по сторонам.

Взглянув поверх крыши главного строения, он обомлел. Там, на высоте, на горном склоне кто-то стоял. Форкис шагнул в ту сторону, приложил здоровую руку козырьком ко лбу и стал вглядываться. Он узнал её. Это была Ортия. Зубар, недоумевая, приблизился к нему, пытаясь понять, что он такого увидел.

– Вот оно, спасение Дантала, – прошептал Форкис.

– Там кто-то есть, – теперь уже и Зубар увидел её.

– Зубар, пошли туда немедля людей, пусть помогут Ортии, – Форкис вскинул руку и замахал ей.

Она подняла обе руки и долго не опускала их. Вскоре несколько воинов, быстро взобравшись на крышу, побежали в её сторону. Форкис, о чём-то подумав, изменился в лице, метнулся к телам своих сородичей и стал открывать их лица.

– Да куда ты со своей рукой! – подбежал к нему Зубар. – Скажи мне, что ты хочешь?

– Пусть откроют им лица, – запыхавшись и держась за больную руку, попросил тот.

Когда исполнили его просьбу, он медленно пошёл вдоль всех рядов, внимательно всматриваясь в убитых. У самого дальнего тела он остановился и опустился на колено.

– Кто это? – спросил подошедший к нему Зубар.

– Это Прет, отец Ортии, – поднимаясь, скорбно ответил Форкис.

Посмотрев на Зубара, он проникновенно добавил:

– Хороший человек и настоящий воин.

Тело Прета тут же подняли и, как подобает поступать у саков с павшими военачальниками, положили в стороне на боевые щиты, устлав их шкурами. Также по указанию Форкиса поступили с телами Лисиппа и двух верных помощников Диагора.

* * *

ЛОВКО забравшись наверх по сброшенной Ортией верёвке, один из саков осторожно спустил её вниз. Оказавшись во дворе, она была встречена Форкисом. Он накинул на неё плащ, крепко прижал к себе её хрупкое тело и долго не отпускал, впервые по-настоящему понимая, как она дорога ему.

Немного успокоившись, слегка отстранясь и глядя ему в глаза, она тихо произнесла дрогнувшим голосом:

– Моего отца больше нет.

Форкис, почувствовав всю её боль, вновь прижал её к себе. Ортия заплакала. До сих пор он ещё никогда и ни к кому не ощущал такой жалости, как теперь испытывал к ней и Данталу. Два самых родных ему человека оказались в страшной беде. Один, ещё не начав жизнь, умирал, и он впервые не мог помочь ему. Другую же хоть и удалось спасти, а обрадовать было нечем. Из всей своей семьи она осталась одна на всём белом свете, а её любящий отец лежал в двух шагах, уже отвергнутый этим жестоким миром. Форкис страдал как никогда. Его сердце готово было расколоться на части. Он не знал, как покончить со всеми этими несчастьями, что обрушились на их головы. Всей душой он желал забрать себе все их беды и молил богов об этом единственном снисхождении для себя, свято веря в скорое свершение справедливости.

Ортия притихла, согреваясь его жаром. Нежно приподняв пальцем её голову за маленький подбородок, он тепло посмотрел ей в глаза и жёсткой сухой ладонью, стараясь не причинить боли, вытер ей слёзы.

Она долго вглядывалась в его лицо, затем очень тихо спросила:

– Где Дантал?

– Он здесь, – как можно спокойнее ответил Форкис.

– Что с ним? – её глаза выражали испуг.

– Он ранен. Но скоро поправится, – твёрдо произнёс Форкис.

– Я могу увидеть его? – Ортия напряглась, улавливая неладное.

– Тебе нужно отдохнуть и хоть немного поесть, – Форкис пытался улыбнуться.

– Не надо, Форкис. Я не маленькая и всё перенесу. Покажи мне его, – настойчиво попросила она, отстраняясь от него.

– Вон он, – чуть помедлив, кивнул Форкис.

Ортия подошла к Данталу.

То, как он лежал, и особенно его вид, невероятно потрясли её. Она закрыла лицо руками, что-то шепча, и опустилась на землю у его изголовья. Форкис приблизился и расслышал её слова. Она обращалась к богам с просьбой помочь Данталу.

* * *

До полудня воины тщательно готовили всё необходимое для погребения погибших. Для проведения древнего обряда перед сожжением по просьбе Форкиса тела греческих солдат опустили на землю в некотором отдалении от места захоронения саков.

Ортия рыдала, прощаясь с отцом, при этом едва держась на ногах и огромным усилием оставаясь в сознании. Её отвели в шатёр, куда вновь перенесли Дантала, дабы ему не навредил удушливый воздух крепостного двора.

Четыре сотни тел сакских воинов предали земле по всем обычаям степи. Форкис в сопровождении Грома, несшего небольшой мешок, шёл вдоль тел своих сородичей, уложенных на траву. Он опускался на колено возле каждого, брал из мешка серебряный обол и клал ему в рот. Эта самая мелкая монета была единственной платой старику Харону, чтобы он в преисподней переправлял на своём челне души умерших через реку Ахерон в подземное царство Аида. Исполнив последний обряд, Форкис отошёл в сторону. Воины тут же стали заносить тела на огромный бревенчатый настил, сложенный поверх сухих жердей и веток. Его высота была почти в человеческий рост. Когда все тела были подняты наверх, Форкис принял из рук Грома факел и стал обходить смертное ложе, подпаливая его со всех сторон. Вскоре разрозненные огненные языки, усиливаясь и быстро сливаясь у основания настила, поползли наверх и, добравшись до него, уже запылали единым пламенем, взметнувшись ввысь, наращивая гул, во всю свою мощь с треском пожирая и древесину, и человеческую плоть.

Форкис, не сводя глаз с гигантского кострища, тихо прошептал:

– Великий и вечный Аид, царь подземного мира, сын Кроноса и Реи, брат Зевса, Посейдона, Геры, Деметры и Гестии, супруг Персефоны, прими с покоем души своих верных и доблестных сыновей.

* * *

Зайдана, сумевший под покровом ночи благополучно перебраться через пропасть, теперь вновь находился в лесной чаще и издали наблюдал за станом пришельцев. Среди них он узнал нескольких воинов, тех, кто когда-то пленил его и находился в этой крепости. Только сейчас он понял, кто были все эти люди, пришедшие в долину и разгромившие его собратьев вместе с приведёнными ими горцами. Он внимательно всматривался в людскую массу, пытаясь отыскать того, кто даровал ему волю, но пока не находил его.

Вечерами, возвращаясь в своё жалкое подобие жилища, он подолгу не мог успокоиться, с каждым днём сильнее тяготясь одиночеством. Сидя ночами у маленького костерка, он всё чаще сожалел о том, что не поступил так же, как его погибшие собратья. Девушка, с которой он желал войти в свою будущность, ради которой отверг родных ему людей, была совсем недавно так близка, что он уже не сомневался в сбыточности своих планов, но всё внезапно изменилось, и она по-прежнему оставалась недосягаемой для него.

Иногда он мысленно призывал на помощь дух отца и вопрошал его о том, как бы он поступил в таком положении. Но ничего из этой затеи не получалось. Отец являлся, но почему-то молчал, и от этого ни одна, даже хрупкая, подсказка не приходила ему в голову. Тогда он задумывался о причине безмолвности предка и однажды нашёл ответ. Отец всегда находился среди людей, в гуще всех событий, и именно по этой причине невозможно было представить его одиноким и тем более попавшим в такую ситуацию. Он умел сплотить вокруг себя пусть небольшую, но группу людей, объединив их какой-нибудь общей целью и упорно ведя их за собой к её достижению. Он же, Зайдана, его сын, был другим и предпочитал уединение. Поэтому, наконец уяснил он, отец не мог дать ему совета, как ни проси. Отец, будучи жив, брал от жизни всё, что хотел, зачастую не чуждаясь даже чем-то греховным и недопустимым для многих, порой не гнушаясь ни хитрости, ни жестокости, ни смерти, но при этом никогда не позволяя себе быть лжецом. Вот и теперь, находясь по другую сторону мира, он предпочёл обману молчание. Всегда почитавший отца, Зайдана только сейчас понял и выделил самое главное качество его характера – правдивость. Удивительным образом сбережённая им средь множества своих пороков и сохранённая в чистоте от постоянных посягательств людского лукавства, она возвышалась и искрилась в нём настоящим даром, не давая ничему затмить себя, сопровождая его по всей его жизни и погаснув с последним его вздохом, так и оставшись для него единственной и оттого самой бесценной спутницей. Зайдана удивлялся своему открытию. Он не мог никак сообразить, почему прежде не замечал этой отцовской черты, и злился на себя за невнимательное отношение к родителю. Сейчас он сожалел о многом. Будь он хоть чуточку прозорливее, и тогда, возможно, у него самого всё сложилось бы иначе, и не было бы этих изматывающих душу страданий и терзающих разум мук.

* * *

Много дней с самого раннего утра и до позднего вечера не покладая рук трудились саки, восстанавливая крепостные строения, наводя в них порядок.

Ортия, слишком отчётливо помнившая недавнее пребывание в крепости своих сородичей, поначалу сильно тяготилась произошедшими переменами, не веря в случившееся и очень нуждаясь в общении с отцом. Чуждый говор, доносившийся отовсюду, казалось, переполнивший весь окружающий мир, тяготил её до изнеможения, невольно заточая её в тесном пространстве шатра. Единственной отдушиной был Форкис, который появлялся всегда вовремя, словно угадывая её желание видеть его. Он заботился о ней с истинно родительским теплом: уделял ей много внимания, проявлял чуткость и заботу, часто говорил на родном греческом языке. Иногда он, разговаривая с ней о скорой поправке Дантала, незаметно увлекал её с собой на прогулку в лес, чтобы развеять её горестные думы созерцанием животворящей природы. В такие мгновения отчаяние, доводившее её до грани безумства, отступало, освобождая место добрым жизненным силам.

Девушка была благодарна ему за всё, что он делал для неё, и каждый раз по возвращении в шатёр к Данталу она всё больше размышляла о будущем, отгоняя от себя грустные мысли, избавляясь от них уже лёгким усилием крепнущей воли. Ещё не так давно она не знала, как общаться с сакскими воинами, этими суровыми, очень молчаливыми и своеобразными людьми, но довольно скоро привыкла к их присутствию. А чуть позже, неожиданно даже для себя, она изменила отношение к ним. Эти люди перестали раздражать её своим диким поведением и начали вызывать в ней живой интерес, всё больше удивляя её необычным трудолюбием, строгой, но не угнетающей дисциплиной, невероятной выносливостью и неприхотливостью. Ортия пыталась разобраться, отчего поменялись её взгляды, и в какой-то миг поняла, что она попросту не учитывала того, что они все являются сородичами Дантала, самого дорогого ей человека, а стало быть, и для неё они уже не чужие люди.