Правитель сакских племён хаомаваргов царь Патша, унаследовавший власть после смерти своего дяди Дахара, имевшего во владении все земли от юго-восточных побережий Каспийского моря на западе до самых границ персидской сатрапии Хорезма на востоке, охотился у своих южных рубежей. Наслаждаясь тёплым ясным днём, он в сопровождении всего лишь сотни воинов личной охраны продвигался средь множества холмов, высматривая живность. Весной она была худа и непригодна для пищи, но царю нравился сам процесс поиска и преследования: он будоражил кровь, избавлял от всяческих дум и наполнял душу новизной сладострастных ощущений, присущих только охоте и проявлявшихся в неповторимой азартной погоне за дичью. Сегодня, к сожалению, дичи почти не было, но это не портило ему настроения, ведь он сумел выбраться на просторы и был доволен возможностью побыть наедине с собой, вдали от ежедневных житейских забот и решения всяческих вопросов, коих всегда накапливалось великое и нескончаемое множество. Привыкший с ранних лет к такому великолепному занятию, как охота, он не мог долго прожить без неё, и если вдруг не удавалось поохотиться, ему всё становилось в тягость. Став верховным правителем, он почти сразу приучил своё окружение, что в определённые дни он с раннего утра покидает главное поселение и удаляется в южные земли.

Вот уже пятый год его племена жили в мире и спокойствии. С той поры, как произошло великое сражение между объединёнными сакскими силами и войсками хорезмийского властителя, наступило долгое затишье. Победив в войне, саки завладели огромным количеством всевозможных богатств, что дало им возможность жить сытно и без тревог, не совершая кровавых набегов в чужие земли. Понесённые людские потери уже давно восполнились подросшими за это время юношами, и теперь Патша имел под рукой большое и сильное войско, способное самостоятельно дать отпор любому врагу. От союзнических отношений между его хаомаваргами и родственными племенами массагетов и тиграхаудов все они возымели лишь выгоду и удивлялись тому, почему не объединились раньше.

«Всякому делу определено своё время и имеются свои причины, а познать жизнь наперёд никому не дано. Многое из минувших событий осознаётся лишь теперь, а из происходящего ныне будет понято гораздо позже. Прошлое, каким бы оно ни было, только сейчас становится важным и полезным. Настоящее же, что бы в нём ни случилось, обязательно будет влиять на будущее», – размышлял Патша, вспоминая былое, оценивая явь, задумываясь над грядущим.

Солнце клонилось к закату, завершая второй день пребывания его на охоте, оставляя ещё один, отведённый им же самим для своего отдыха. Запылали костры, освещая небольшое пространство, занятое лагерем. Патша, передав стражнику своего скакуна, взошёл на пригорок, любуясь последними лучами светила. Воины готовили стан к ночёвке. От закипевших котлов потянуло запахом мяса. Под присмотром охраны отвели на пастьбу лошадей. Парные дозоры отбыли к указанным местам. От небольшой реки с густо поросшими камышом берегами по земле потянулась влажная прохлада, остужая своей свежестью разгорячённых за день людей и животных, наполняя округу тихим шорохом листвы. Правитель устало присел на походную скамью у костра и приступил было к еде, как вдруг услышал звуки приближающихся к лагерю всадников. Топот копыт вскоре затих. В сопровождении сотника очень быстрым шагом к нему подошёл один из дозорных.

– Повелитель, они задержали одинокого конника, направлявшегося в эту сторону, – доложил сотник.

– Кто он и почему вошёл в наши земли? – взглянув на дозорного, спросил Патша.

– Он ничего не сказал, – склонив голову, ответил тот.

– Приведи его ко мне, – приказал властитель.

Дозорный быстро удалился. Вскоре он вернулся, ведя перед собой задержанного. Отпустив дозорного, Патша внимательным взором окинул стоящего перед ним чужака. Высокий, стройный молодой человек с длинными, волнистыми иссиня-черными волосами, ниспадавшими до плеч, облачённый в странные одеяния, спокойно смотрел ему в глаза. Что-то очень знакомое было в его облике, но что именно, Патша пока не мог уловить.

– Кто ты? Назови себя, – вставая, спросил он.

– Моё имя Дантал, – услышав так же, как и от дозорного, знакомый язык, на нём же тихо ответил юноша.

Патша замер. Было видно, что он удивлён ответом.

Отослав сотника, царь подошёл поближе к юноше, пристально вгляделся ему в глаза и вновь спросил:

– Откуда ты и кто твои родители?

– Где находится то место, откуда я держу путь, мне трудно объяснить. Моего отца звали Руса. Имя моей матери Далайя, – произнёс тот, в свою очередь внимательно оглядывая собеседника.

– Сын Далайи и Русы? Дантал? Не может быть! Не верю! Ты жив, сынок! Где ты был всё это время? Откуда ты здесь? Неужто ты уже так вырос? Да, время стремительно в своём полёте. Теперь узнаю. Ты стал очень похож на своих славных родителей, – с этими словами Патша обнял юношу и прижал к своей груди, затем, отстранясь, держа его за плечи, улыбнулся. – Не думал я, что вот так однажды повстречаю тебя в этих краях. Проходи к костру, будь моим желанным гостем.

Патша провёл его на своё место и трогательно усадил. Подбежали воины, принеся другую скамью и ещё еды и напитков. Подошёл сотник.

– Вели позаботиться о коне, – обратился к нему царь.

Оставшись наедине с Данталом, Патша, по заведённому издревле в степи обычаю, стал угощать гостя, отложив беседу до более подходящего времени. Почти незаметно подошли воины и чуть в стороне бесшумно сложили вьюки Дантала. Теперь, находясь у самого огня, при его ярком освещении верховный правитель заметил, насколько уставшим был юноша. Он почти ничего не ел, лишь испил немного кобыльего молока, но когда Патша, видя его состояние, предложил ему отдохнуть, Дантал с пониманием отказался, настраиваясь на продолжительный разговор, столь важный и для него.

Они беседовали почти до полуночи. Патша счёл нужным рассказать о себе, о том, как он познакомился с его родителями, и о том, как велико уважение к ним среди степного народа саков. Дантал же поведал обо всём, что приключилось с ним и в крепости, и после ухода из неё, опустив встречу с исполинами и не касаясь личных моментов, и объяснил свой нынешний путь желанием пройти по местам, где когда-то бывали его отец и мать.

Многого из того, о чём поведал Патша, он не знал и был искренне удивлён деяниями своих покойных родителей. Его так захватила беседа, что он напрочь забыл об усталости.

Патша, в свою очередь, слушал его, не перебивая, с огромным интересом, часто цокая языком и кивая головой в знак понимания и признания, и только поражался всему, что довелось пережить молодому человеку.

Время было довольно поздним, когда Патша наконец решил дать отдохнуть своему гостю. Тот принял его предложение и уже через миг крепко уснул, бережно укрытый тёплым плащом. На рассвете они тронулись в направлении ставки верховного властителя хаомаваргов. Далеко впереди во весь опор мчались гонцы, дабы к его прибытию было всё подготовлено к пиршеству в честь удивительного гостя.

* * *

Зайдана, долго не мешкая, тронул коня по свежим следам лошадей своего благодетеля, но уже через некоторое время остановился, задумавшись над тем, что у того свой путь и что не следует мешать ему и тем более навязывать своё общество. Он понимал, что его освободитель сделал и так достаточно много, и было бы недостойным мужчины обременять и без того занятого дорогой человека, поступая глупо и неблагодарно. Он решительно развернул скакуна и двинулся обратно в надежде найти телохранителей отца, покинувших крепость.

«Уйти далеко они не могли. На востоке их ожидает погибель от рук кочевников. В персидские земли они никогда не пойдут. На север, в густо заселённую враждебную горную местность они также не направятся. Значит, они скрываются где-то поблизости от покинутой долины», – решил Зайдана. Теперь он уже уверенно вёл своих лошадей. Заметив издали встречных всадников, он тут же, нахлёстывая скакуна, повернул в сторону и скрылся за одним из холмов, изготовившись для боя. Пятеро вооружённых конников пронеслись в небольшом отдалении от него и вскоре исчезли из вида. Он узнал их. Это были люди из крепости, те, кто пленил его. Больше не смея рисковать, Зайдана двинулся дальше, взяв направление значительно южнее.

* * *

Форкис со своим отрядом вскоре достиг места захоронения сакского военачальника Дантала и обнаружил у валуна следы ночёвки брата.

Немного отдохнув у воды, они, как прежде, направились на восток.

* * *

Патша весь день ощущал небывалый душевный подъём. Приглашённые им на пир вожди племён, многие из которых хорошо помнили Далайю, внимательно слушали его подробные воспоминания о ней и о Русе. Во время продолжительной беседы кто-то из них дополнял его своими речами, кто-то вопрошал об их дальнейшей судьбе, искренне удивляясь тому, что их обоих уже нет в живых. После обильного застолья, данного посреди главной площади перед шатром верховного правителя, в стороне от поселения были устроены различные состязания, в которых приняли участие самые сильные и ловкие воины. Награды победителям, к восторгу народа, были значительными. К исходу дня пыл от всеобщего веселья и завершившихся зрелищ стал понемногу угасать. Воины и простолюдины разбредались по своим шатрам, и уже там каждый в кругу своих родных продолжал праздничные трапезы. Некоторые из вождей, прибывшие из отдалённых земель, с позволения Патши, сердечно попрощались с Данталом, пригласив его к себе в гости, и отбыли обратно.

С наступлением ночи Патша предложил перейти в свой шатёр. Из десяти вождей племён оставалось четверо. Подали новые блюда, среди которых теперь преобладали рыбные. Облачённый в новые сакские одежды, подаренные Патшой сразу по прибытии в ставку, Дантал восседал слева от правителя. По правую же его руку расположились вожди, и ближе всех к нему находился седой великан.

– Ты был совсем ещё юным, и родители твои были молоды, когда моим народом правил мой дядя, светлейший Дахар. Завтра навестим его могилу. Твоя мать однажды привезла сюда мастеров, что находились при ней и были родом из далёкого Египта. Они и изготовили памятный камень на его курган. С тех пор он находится на святом месте, – взглянув на гостя, проговорил Патша. – Теперь ты знаешь многое о судьбе отца и матери. Помни всё и передавай своим детям, как это делаем мы.

Воцарилась тишина. К еде никто не притрагивался, наслаждаясь крепко взбитым пенным кобыльим молоком.

вдруг очень неожиданно прозвучало из уст огромного седовласого вождя.

Все, включая Патшу, взглянули на него, ожидая продолжения. Но он замолчал, вертя в руке деревянную посудину, что-то разглядывая на поверхности душистого напитка. То, что было сказано им, причём очень скромно и с присущим для вождя достоинством, эхом прокатилось под сводами шатра, невольно заставляя каждого сидящего встрепенуться и поправить осанку. Обычно молчаливый самый могущественный и отважный из вождей, верный и единственный друг Дахара, чьё имя всегда с восхищением произносили все воины и миряне, впервые за весь день высказался, поразив всех краткостью и точностью мысли. Он знал цену слову, его потаённую силу и огромную значимость, и от этого очень бережливо и взвешенно относился к нему, никогда не открывая рта, прежде не рассудив и не разобравшись окончательно, вознесёт оно или погубит. Поздней ночью вожди разошлись по отведённым им шатрам, оставив Патшу наедине с Данталом. Верховный правитель, расслабившись, прилёг, облокотившись на мягкие подушки. Юноша по-прежнему сидел рядом с ним.

– Что думаешь предпринять дальше? – спросил Патша.

– Я благодарен тебе за такой душевный приём, за добрые слова о моих родителях, но мне следует тронуться в путь в земли массагетов. С недавних пор, как только я вернулся в ту горную долину, в крепость, где прошло моё детство, и навестил могилы отца и матери, что-то появилось во мне доселе незнакомое и новое. Мне стало тесно там и очень потянуло на степные просторы, туда, где я часто бывал, но в силу малых лет не очень хорошо запомнил. Может быть, там пригожусь материнскому народу, – ответил юноша, поделившись своими ближайшими планами.

– Я понимаю тебя. Такое случается с человеком в любом возрасте. В степи это называют зовом крови. Ты вдоволь наскитался по миру и слишком устал от одиночества. Оставайся у меня, погости ещё, наберись сил. До земли твоей матери не так уж далеко осталось. Здесь, у наших очагов, ты тоже не чужой человек. Мы все очень рады встрече с тобой и охотно разделим кров и пищу. К тому же для тебя уже разбит шатёр, – очень тепло предложил Патша.

– Я не могу. Слишком долгим оказался мой путь сюда. В последние годы жизни моя мать очень желала вернуться в степь, но внезапно умер отец, и она не захотела покидать его прах. Теперь они находятся вместе, а в меня, видимо, перелилась её заветная мечта, – вздохнув, мягко отказался Дантал.

– Да, да. Понимаю. Из всех дорог самая главная пролегает через сердце. По ней и должен идти человек. Начало любого пути находится в его душе, и первый шаг делается именно от неё. Ты прав, – соглашаясь с ним, задумчиво произнёс царь. – Признаться, я собирался тебе кое-что объяснить, но не думал, что это случится так скоро. Ну что ж, видимо, сегодня мне придётся немного огорчить тебя. Там, в земле твоей матери, не всё спокойно. – Патша вновь присел. – Вот уже год, как враждуют отдельные вожди племён с верховным властителем, царём Турпаном. Наделив их после войны с Хорезмом и Согдианой несметными богатствами и значительно усилив их, он не заметил, как некоторые из них, почувствовав себя равными ему, решили свергнуть его и завладеть властью. Я, как и царь тиграхаудов Нургал, не раз предлагал ему свою помощь, но он не принял её, рассчитывая на свои силы. Не знаю, что там творится теперь. Слишком всё запуталось. Повсюду льётся родственная кровь. Вновь горе распростёрло свои крыла над степью. Беда постигла земли массагетов.

Патша замолчал. Дантал был поражён известием. Он не хотел верить в услышанное, но, к его сожалению, всё сказанное с такой горечью верховным правителем хаомаваргов было правдой.

– Драбад, тот седовласый вождь, самый старший из всех, что восседал напротив тебя, не так давно по моему велению побывал у Турпана и вернулся опечаленный всем увиденным там, – вывел юношу из оцепенения голос Патши. – Шестеро из двенадцати массагетских вождей, недовольных правителем, объединившись, ведут войну за власть. Силы равны, и помощь была бы очень своевременной, но Турпан опять отказался от неё, считая недостойным вовлекать союзнические войска во внутренние дела своего народа. Сам же я войти в его земли не имею права. Нельзя, вопреки воле верховного правителя, избранного сородичами, вступать в его земли даже с такой миссией. Мне очень жаль, что видя и зная всё это, я ничего не могу поделать.

Дантал ненадолго задумался, затем, взглянув прямо в глаза собеседника, решительно произнёс:

– Но ведь я пусть наполовину, но массагет. Мою мать помнят в родных землях из-за её добрых деяний для своего народа. Отец также многое сделал для него. Что, если я поведу войска? Такое возможно? В этом случае не чужой человек окажет помощь, а свой, единокровный, приведёт её. Царь Турпан по праву верховного правителя отверг твоё предложение, дабы не прослыть в степи предателем и трусом, благородно неся своё бремя и по-своему верно поступая, но ведь он может вскоре остаться в одиночестве. Будет ли лучше, когда его вдруг одолеют эти неблагодарные сородичи? Что тогда может произойти во всей степи?

– Дорогой мой гость, сынок, тебе нужно как следует отдохнуть сегодня. Я обещаю подумать над твоим предложением. Тебя проводят в твой шатёр, – видя возбуждение юноши и сочтя благоразумным прекратить разговор, Патша поднялся и провёл вскочившего на ноги Дантала к двери.

Тот, почтительно склонив голову, вышел. Верховный правитель долго стоял в задумчивости, затем хлопнул в ладони и повелел вошедшему сотнику вызвать к себе Драбада. В оставшуюся часть ночи они долго совещались с прибывшим тотчас вождём и ближе к рассвету расстались на непродолжительный отдых.

* * *

Тем временем Форкис уже проследовал мимо хаомаваргских земель и осторожно продвигался вдоль границ Хорезма, по-прежнему уверенно держа путь к массагетам.

* * *

К полудню прислали за Данталом. У главного шатра его уже ожидали Патша и Драбад. В сопровождении охранной сотни они прибыли к кургану, под которым покоился светлейший Дахар. Принеся тут же в жертву белого коня, воздали почести его памяти. Завершив обряд, присели на скамьи, расставленные у подножья. День был солнечным и тёплым.

– Здесь всегда царят покой и умиротворение, – оглядывая округу с множеством других захоронений, тихим голосом почтительно начал верховный правитель. – В таких местах чувствуешь себя иначе. Проясняются мысли, очищается душа, да и тело становится легковесным и налитым силой. Казалось бы, почаще следует бывать здесь. Вот только стоит ли лишний раз беспокоить прах усопших? Они ведь и в прежней жизни не знали покоя.

Все, соглашаясь с ним, молчали. Он задумался, растирая на ладони горсть земли.

– Однажды навестив, в святых местах найдёшь ты столько откровений, сколь не добудешь в частом окружении живых, – прошептал Драбад.

Вновь Патша и Дантал взглянули на него. Но он, как всегда, невозмутимо смотрел куда-то вдаль, будто вовсе и не он только что произнёс эти слова.

– Выходит, так, – отводя от него взор, задумчиво согласился Патша.

Они вновь долго молчали, каждый думая о своём.

Вежливо кашлянув в кулак, Патша посмотрел на Дантала и приступил к изложению главного, понимая его терпеливое ожидание:

– Сегодня ты отбудешь с вождём Драбадом в его земли и уже оттуда вместе с ним и его войсками двинешься на помощь верховному правителю массагетов царю Турпану. К нему высланы гонцы. Он будет ждать вас.

Дантал поднялся, не зная, как вести себя и что говорить. Принятое Патшой решение и совершаемый им поступок были настолько неожиданными и важными, что ничем на всём белом свете, как подумалось Данталу, нельзя было их оценить. Всем своим существом юноша выражал благодарность ему, ещё не осознавая в полную силу случившегося всего лишь миг назад. Он не смог вымолвить даже слова и в знак признания опустился перед властителем хаомаваргов на колено, приложив правую руку к сердцу и низко склонив голову. К вечеру следующего дня он уже находился в ставке Драбада. Ещё через день во главе двадцатитысячного войска они двинулись на восток, обходя земли Хорезма, взирая на его всполошившиеся дозорные отряды.

* * *

Форкис достиг реки Окс и в нерешительности остановился у берега, внимательно оглядывая дальнюю сторону. С наступлением темноты, перейдя её воды и вступив в земли массагетов, он стал медленно продвигаться на север. Его небольшой отряд ещё не успел отойти от реки на расстояние полёта стрелы, как был окружён внезапно налетевшими вооружёнными всадниками. Хотя Форкису и трудно было понять в темноте, кто захватил его, он всё же догадывался о том, что эти люди были воинами массагетского дозора из дальней охраны и что здесь, в этом месте никого, кроме них, быть не могло. В факельном свете он разглядел сакских воинов и сразу выделил среди них старшего. Обратившись к нему, он назвал себя и сослался на знакомство с их верховным правителем, упомянув при этом Далайю. Знанием языка саков Форкис удивил своих спутников.

Сказанное им возымело должное влияние, и он со своими людьми в сопровождении выделенного караула вскоре уже направлялся в ставку царя Турпана. Все его попытки узнать у стражи, не прошёл ли здесь одинокий всадник, так ни к чему и не привели. Угрюмые воины будто не слышали его.

* * *

Дантал с самого начала пути пребывал в восторженном состоянии. Ему не верилось в то, что он направляется в землю матери во главе огромного войска. Ещё недавно он даже представить не мог, что такое может случиться в его судьбе. Юноша изредка оглядывался, с восхищением взирая на стройные ряды конных воинов, что следовали за его спиной нескончаемой вереницей, исчезая где-то вдали в клубах пыли, поднятой тысячами лошадей. Кровь то закипала в нём, переполняя сердце, то куда-то откатывала, словно покидала тело, заставляя трепетать нутро. Он был счастлив и решительно настроен только на благополучный исход похода, не задумываясь о предстоящих трудностях. Но шло время, и он, часто поглядывая на сурового, молчаливого вождя Драбада, стал понемногу остывать, улавливая его сосредоточенность, ощущая исходящее от него напряжение, постепенно передававшееся ему и проникавшее в его душу.

Прошло два с половиной дня, и армия хаомаваргов под пристальным вниманием двух сотен массагетов, встречавших её по другую сторону реки Окс, большей частью уже перешла воду. Массагетский сотник сдержанно приветствовал Драбада и Дантала и стал сопровождать их в ставку своего верховного правителя. Им не пришлось двигаться на северо-запад, к берегам реки Яксарт, где находилось главное поселение массагетов, и они уже к вечеру вступили в стан Турпана, разбитый в самом центре его земель, посреди множества курганов, освещённый огнями костров и факелов. Их войска были отведены к заранее подготовленному лагерю.

Драбад и Дантал, следуя за сотником, направились к главному шатру, перед которым в ожидании находились вожди шести племён. Турпана здесь не было. Поприветствовав прибывших гостей, вожди расступились, пропуская их в шатёр. Дантал, случайно оказавшись ближе к входу, чуть замешкался, уступая дорогу Драбаду, но тот замер и, слегка склонив перед ним голову, пропустил его первым, тем самым давая понять всем встречавшим, что во главе войск находится Дантал.

Турпан лежал в дальней части шатра, ярко освещённого факелами. В самом центре в очаге полыхал огонь. Дантал сразу почувствовал, что с верховным правителем происходит что-то неладное, и уловил особую настороженность вошедших следом вождей. Тихо и аккуратно ступая, Дантал приблизился к Турпану. Властитель устало приоткрыл глаза, очень медленно повернул голову и взглянул на подошедшего.

Дантал опустился перед ним на колено и лишь теперь сумел отчётливо рассмотреть его. Верховный правитель был ранен, причём довольно серьёзно. Сквозь светлую ткань, покрывавшую его грудь, проступали обильные кровавые пятна.

– Мне бы следовало встречать тебя стоя, сынок, – тихо прошептал он. – Потомка великих родителей не так должен приветствовать верховный правитель массагетов. Ты уж прости меня, – Турпан тяжело задышал и вдруг закашлялся, закрыв глаза и прижав руку к груди. Немного успокоившись, он, вновь посмотрев на гостя, продолжил: – Встань, Дантал, я хочу видеть тебя.

Дантал поднялся.

– Вырос ты и стал настоящим воином. Ты очень похож на Далайю. Я ждал твоего возвращения в родные земли и вот наконец дождался. Жаль, что при таких тревожных событиях тебе доводится встречаться со своим народом.

Турпан замолчал, переводя дыхание. Было заметно, с каким трудом даётся ему каждое слово. Дантал смотрел на него с болью в душе. Он не ожидал увидеть верховного правителя в таком состоянии и от этого был растерян. Только сейчас, стоя возле и взирая на него, он по-настоящему понял всю серьёзность происходящих в степи перемен.

– Я очень рад твоему прибытию. Пусть ко мне подойдёт вождь Драбад, а ты отдохни. Думаю, мы ещё успеем поговорить с тобой, – прошептал Турпан, отпуская юношу.

Дантал, кивнув, покинул шатёр. Драбад, подойдя к Турпану, почтительно склонился над ним, готовый выслушать его веление.

* * *

В отведённый для Дантала шатёр внесли еду. Он устало прилёг, не притрагиваясь к пище, и стал обдумывать увиденное. Вскоре, прервав его мысли, снаружи послышались шаги. Вошёл стражник, сообщив, что к нему пришли. Дантал поднялся в ожидании, не понимая, кто мог навестить его. Одно он знал точно: Драбада пропустили бы без предупреждения. Вошли пятеро воинов и молча встали в ряд у входа. Внимательно окинув их взглядом, он приблизился к ним, ещё не узнавая.

– Дантал, ты не узнаёшь нас? – видя его замешательство, спросил один из двоих, что был старше остальных. – Я Габу, это Дуару, вот Саваш. Ну а это, – он указал рукой, – сыновья сотника Дага Зубар и Кудас.

– Не может быть! – Дантал удивлённо смотрел на стоявших перед ним людей.

– Да, это мы. Прознав о твоём приезде, решили не дожидаться утра. Сразу пришли к тебе.

Дантал не успел произнести больше ни слова, как они все по очереди горячо обняли его в приветствии. Почти до полуночи они разговаривали, вспоминая и рассказывая обо всём, что произошло за эти годы, но больше слушали Дантала, чья судьба была такой таинственной весь этот период. Дантал узнал, что верховный правитель царь Турпан всего день назад был ранен подосланным противоборствующими вождями лазутчиком. Теперь он знал и другое: перед ним находились пятеро военачальников, причём двое старших командовали десятитысячными войсками, а трое остальных были тысячниками, настолько они преуспели за прошедшее время. Из расспросов он также понял, что и Зела с Мире, так часто заменявшие ему мать, и их дочери Приана и Лариан проживают в бывшем селении его матери, где старшим, несмотря на возраст, был назначен Саваш как лучший воспитанник Далайи.

Габу поведал о том, что противостояние шести племён под предводительством одного из вождей, самого сильного и влиятельного, по имени Шарфу, началось больше года назад. Причиной, как это не раз бывало, послужила несправедливость, якобы допущенная верховным правителем при распределении пастбищ. В степи все знали, что если нужен повод для смуты, то лучшего, чем такой, искать не нужно, так как им во все времена успешно пользовались все вожди, недовольные своим положением и желавшие особых привилегий. Все мирные возможности решения возникшего конфликта были уже исчерпаны Турпаном. Целый год он, как мог, старался избегать кровопролитий, но его поступки были восприняты враждующими вождями как слабость и трусость верховного правителя, царя, не способного править в степи. Смутьяны всё сильнее распалялись от безнаказанности, уверовав в свою непобедимость, воспринимая мягкость Турпана как его страх перед ними, и вследствие этого считали, что он не соответствует занимаемому им посту из-за полного отсутствия воинского духа. Всюду дерзко отзываясь о нём и предвещая свою скорую победу, они всё чаще прибегали к силе и всё ближе подступали к землям преданных ему вождей, в который раз нагло попирая устои существующей власти. Узнав о том, что он всё же повёл свои войска против них, они покусились на его жизнь самым подлым образом, подослав убийцу. И даже в этом случае Турпан счёл необходимым послать к ним гонцов с требованием прекратить подобное поведение, распустить собранные войска и явиться к нему для переговоров. Его вестовые были казнены, а их головы, привязанные к лошадям, возвращены. Они не поверили в то, что он жив. И вот наступил самый важный и тяжёлый момент для всех массагетов. Всё должно было решиться в битве. Другого выхода уже не было.

Почти восемьдесят тысяч войска противников верховного правителя были на подходе к его ставке, где разместились семьдесят тысяч его воинов и прибывшие с Данталом двадцать тысяч хаомаваргов, о которых вождь Шарфу пока не ведал. Около двадцати пяти тысяч воинов были предусмотрительно оставлены Турпаном в тылу для охраны поселений, дабы не повторить ошибок прежней войны с Хорезмом.

* * *

Форкис пребывал в недоумении. Накануне, когда он со своими людьми был сопровождён в стан Турпана, то, несмотря на все его настояния, не был принят верховным правителем. Более того, он и его спутники были тут же разоружены и взяты под усиленную охрану. Что-то непонятное творилось в лагере. Он не мог знать, что днём было совершено покушение на жизнь Турпана и что тот, получив ранения, находится в тяжёлом состоянии. Форкис даже не мог предположить, что его прибытие могут связать со случившимся и что ему и его друзьям угрожает смертельная опасность. Отсюда, с окраины лагеря, где содержали их под старым навесом, у них не было никакой возможности сообщить правителю о своём приходе. Четверо суровых стражников как-то по-особому жёстко поглядывали на своих подопечных, всем видом показывая своё злобное пренебрежение. Форкис понимал, что при таких непонятных обстоятельствах и враждебном к ним отношении ему не следовало делать даже попыток связаться с Турпаном или хотя бы узнать о том, сообщили ли ему об их присутствии.

* * *

В полдень войска Турпана ровными тысячами выстроились в линию в ожидании противника. На правой руке каждого воина была чёрная повязка, дабы во время сражения хаомаварги по ней узнавали союзников. Дантал и Драбад по совету Турпана разделили своё войско на две равные части и отвели в укрытие с обеих сторон от основных сил. Левый засадный фланг возглавил Дантал. Сам же Драбад встал во главе правого резервного крыла. Общее руководство всеми массагетскими силами было поручено вождю Трафардару. Очень скоро вдали показались передовые отряды вождя Шарфу.

Приближался момент столкновения двух огромных армий. Такого числа воинов массагеты прежде никогда не имели. Почти пять лет спокойной сытной жизни позволили каждому из двенадцати племён довести численность своих войск до пятнадцати, а то и двадцати тысяч человек. Это была поистине огромная сила, способная лавиной пройти по соседним землям, доведись задумать и сотворить это. То, что теперь случилось в степи, разделённой из-за интриг отдельных вождей на две равные половины, вовлекло всю эту громаду воинов в столкновение между собой, на радость соседствующих южных владык, не на шутку перепуганных растущей мощью саков.

Земля содрогалась от стука копыт десятков тысяч боевых коней. Повсюду стоял неимоверный гул от нарастающего грохота сходящихся войск. С каждым мгновением степь все больше наполнялась разноголосьем вооружённых людей, лошадиным ржанием, лязгом оружия. Такого шума, казалось, вобравшего в себя все звуки мира, не доводилось слышать большинству из готовившихся к битве воинов.

* * *

Шарфу ударил с ходу без какого-либо колебания. Ему не нужно было проводить предварительных стычек малыми силами, дабы изучить врага. Он знал его всегда, как знает каждый хозяин повадки своих домочадцев и питомцев. Это был и его народ. Началось сражение, в которое сразу вступили все массагетские силы с обеих сторон. Выжидать или маневрировать никто не стал. Всадники ещё не сошлись в ближней схватке, но каждый из них на скаку уже наполовину опорожнил колчан.

* * *

Трафардар находился на высоком холме, откуда сквозь тьму летящих стрел едва было видно всё поле битвы. Он внимательно следил за противником и, заметив его усиление на каком-нибудь отдельном участке, тотчас же отдавал команды сигнальщикам, поднимавшим на длинных копьях тот или иной знак, тем самым оповещая военачальников.

* * *

Шарфу, нигде не увидев Турпана и обратив внимание на чёрные повязки на руках его воинов, воспринял эти два обстоятельства по-своему. Он понял, что лазутчику-убийце удалось исполнить его веление и уничтожить ненавистного верховного правителя Турпана, чему и были, как он полагал, свидетельством эти траурные лоскуты на конниках. Ему стало радостно от того, что первый важный шаг в достижении его далеко идущих планов сделан. Степь, по его мнению, вот-вот должна была провозгласить своего нового повелителя, великого воина и вождя Шарфу. Зная численность войск Турпана, уступавшую ему, да к тому же её отнюдь не боевой дух в связи с потерей предводителя, он в душе ликовал и ничуть не сомневался в своей победе.

Выждав недолго на небольшой высотке, он не стал больше терпеть запылавшего в крови азарта войны и, желая скорейшего её славного завершения, ринулся в бой, увлекая за собой всю многочисленную свиту и пять тысяч личной охраны.

* * *

Трафардар видел, как в центр битвы, в гущу дерущихся, клином врезался сам Шарфу, которому удалось разметать встречные силы, глубоко продвинуться вперёд и, прорубив сквозь плотные ряды узкую брешь, выскочить в тыл его войск. Такой прорыв был очень опасным. Даже отсюда, издали, было заметно, как он повлиял на настрой воинов, заметивших своего командующего и с ликованием обрушившихся на противников с новой, удвоенной силой. Ждать дольше не следовало. Трафардар, вытянувшись на скакуне, поднял над головой длинный меч. Почти одновременно с ним два сигнальщика подняли копья с чёрными широкими полосками ткани. Это был знак для затаившихся хаомаваргов.

* * *

Дантал, с нетерпением ожидавший этого сигнала командующего, тут же, выхватив акинак, вылетел со своим десятитысячным отрядом из-за кургана. В этот же миг Драбад повёл свои войска с другой стороны.

Хаомаварги клещами охватили всех сражающихся и вступили в бой, большей частью зайдя в тыл противника.

Трафардар с тремя тысячами воинов ринулся к командующему Шарфу, дабы отсечь его от войск, перекрыть пути к отступлению, не дать ему уйти и постараться взять живым.

* * *

Не понимая, что произошло, но видя, как быстро стали отходить его войска, Шарфу растерянно вертелся на скакуне, злобно выкрикивая угрозы своим военачальникам. Но паника уже охватила его воинов, и они, неся огромные потери, стали спешно отступать, оставляя его с небольшим отрядом телохранителей. К нему стремительно приближался Трафардар. Кольцо вокруг Шарфу замкнулось. Битва, которой он так жаждал, была проиграна. Разрозненные отряды его войск, едва вырвавшись из грозившего им полного окружения, рассыпались по долинам средь холмов и помчались обратно, туда, откуда не так давно выступили в надежде прославиться.

* * *

Дантал, всецело захваченный пылом сражения, ещё долго преследовал ускользающих противников, затем остановил свои войска и повернул их к полю битвы. С трудом отыскав Драбада, он подлетел к нему. Тот, тяжело дыша, сошёл с коня, опустился на траву и растянулся на ней во весь рост. Дантал, утирая пот, также спрыгнул на землю, разминая ноги, прошёлся, стараясь не тревожить старого воина. Солнце клонилось к закату.

* * *

Потери с обеих сторон были очень большими. Пленённых же было не так много. Основным вражеским силам удалось уйти.

Командующий Трафардар, передав охране захваченного Шарфу и его приближённых, среди которых оказались ещё четверо взбунтовавшихся вождей, повелел войскам не преследовать ушедших. Они хотя и были противниками в этой войне, но всё же оставались сородичами, и по этой причине добивать их, как полагалось бы поступить с чужаками, не следовало. Семя бесчестия, однажды посеянное нечестивцем, никогда и ни при каких обстоятельствах не должно порождать плоды позора, и препятствием тому должен быть только благородный жнец. Таков извечный закон жизни.

* * *

До наступления ночи были собраны и уложены на отведённое место тела убитых воинов. Отдельно находились погибшие военачальники. Двое из шести преданных Турпану вождей обрели в этот день покой.

Дантал долго бродил среди многочисленных костров, пока не увидел Габу. Тот заметил его, но, спешившись, молча смотрел на шедших за ним воинов. Лиц не было видно, но то, как Габу ожидал их, сильно встревожило Дантала. Он замер.

Огонь порывисто выхватывал из сгустившихся сумерек отдельные части человеческих фигур. Воины медленно приближались, неся на плечах чьё-то тело. Подойдя вплотную к стоящим, они опустили на землю сложенные крестом копья, на которых поверх щитов лежал человек. Только теперь Дантал разглядел их и узнал Дуару, Саваша и Зубара. Четвёртым был незнакомый ему воин. Габу наклонился и убрал с лица покойного обрывок ткани. Это был Кудас. Дантал, не веря своим глазам, скорбно склонился у его изголовья.

* * *

До полудня следующего дня завершили погребение. К вечеру над захоронениями уже были насыпаны высокие курганы. Войска вернулись в лагерь.

* * *

Верховный правитель царь Турпан, которого постоянно оповещали о ходе сражения, воспринял его исход сдержанно. Он уже знал, какой ценой пришлось заплатить всем племенам за необузданную алчность Шарфу и его сподвижников. Половина их же войск была уничтожена. По их вине двадцать тысяч его воинов полегли на поле битвы. Для массагетов такие потери были очень велики. Погибло четыре с половиной тысячи хаомаваргов.

«Подобная война никогда не имеет победителей. Она наказала весь наш народ только за то, что шестеро отъявленных головорезов когда-то им же, этим народом, были ошибочно приведены к власти над собой, над своими землями и племенами», – размышлял Турпан. Он как никто другой осознавал произошедшее и теперь думал о последствиях: «То, что случилось, является лишь частью беды, нависшей над великой степью. Её отголоски ещё неведомы. Они потянут за собой длительную кровную месть и неслыханный раздор в некогда единые земли. Прощения никому не будет. Слишком много загублено душ и пролито крови. Очень скоро никто уже не будет помнить, с чего всё началось и кто повинен в этой бойне, и в сердцах родичей всех погибших останется только затаённая вражда. Подобное бывало не раз среди вольнолюбивых и гордых саков. Не прощают они такого и жаждут отмщения до последнего отпрыска в роду… Накопившаяся мощь, найдя тонкую пелену в жалких душонках шестерых вождей, прорвалась наружу, принеся в жертву всё вокруг, ставшее вдруг тесным и почти невыносимым. Сколько бы ни народилось и ни взросло людей под этим небом, всегда их желаний будет гораздо больше, нежели нужно для простой и спокойной жизни… Там, где много народа – мало истины. Среди распущенной беснующейся толпы правдивый запоздалый глас становится глупостью. Мелкие мечты тысяч людей об одном и том же очень скоро созревают и сливаются в несущую бедствия глыбу действий, давящую их же самих, даже если эти грёзы были изначально нацелены на что-то благое. Только думающие о разном терпят других и получают каждый своё, не мешая друг другу… Любая держава сильна, пока её подданные не объединили свои слабости. Ничто не долговечно, если оно зиждется на одном порыве многих. Даже у двоих творцов уже через вдох меняется суть восприятия совместно созданного… Единоначалие во всём – вот что ведёт если не к вечному, то хотя бы к долгому порядку, и достойно уважения и подражания. Я совершил ошибку из-за чрезмерного доверия. Мне её и исправлять».

Турпан устало прикрыл глаза, пытаясь хоть на мгновение избавиться от назойливых, изматывающих душу дум. Тут же, едва не доводя до потери сознания, во всём его теле возобновились сильнейшие боли. Он долго лежал, неимоверным усилием воли превозмогая их, терпеливо ожидая ослабления. Вдобавок к саднящим ранам сильно кружилась голова – сказывалась большая потеря крови. Краешком сознания он удивлялся тому, как эти ужасные боли исчезают при крепком сне или при важных мыслях.

* * *

Три дня поминали погибших, воздавая им почести. Верховного правителя старались не беспокоить. Он отдавал надлежащие распоряжения, но сам пока не мог подняться. Трафардар часто навещал его, выслушивая веления и докладывая об их исполнении. На четвёртый день с утра Турпан вызвал к себе всех вождей, пригласив Дантала и Драбада. Первым он обратился к Драбаду со словами благодарности за оказанную помощь, особо подчеркнув значимость их добрососедских отношений и непоколебимость дружбы с его верховным властителем царём Патшой. Семье каждого погибшего воина-хаомаварга он повелел направить по пять лошадей, а всем оставшимся в живых выделить по два отборных скакуна и новые воинские снаряжения. Это был большой дар. Самого Драбада Турпан наградил огромным мешком золота. Верховному правителю хаомаваргов он передал пятьдесят бесценных скакунов, потомков знаменитых бактрийских жеребцов. Отпустив Драбада отдыхать, он дал понять, что ещё не прощается с ним. Затем к нему подходили свои вожди, которых он одарил особо, не забыв и о двух погибших вождях. Вскоре в шатре остались лишь Трафардар и Дантал.

Первым Турпан подозвал Дантала:

– Ты настоящий воин-массагет. Твои достославные родители гордились бы тобой. Я благодарен тебе за чуткость твоего сердца, приведшего тебя в родную землю в самое важное для неё время. Так поступают только истинные дети своего народа. Ты вправе просить всё, что хочешь. Говори, и я исполню.

– Позволь мне остаться здесь и служить тебе, – первое, что произнёс Дантал, искренне тронутый его вниманием. – Много дел теперь предстоит свершить каждому из твоих подданных. Я хотел бы принять в них участие. Наверняка следует усмирить бунтовщиков. Я готов выступить к ним по первому твоему велению… И ещё. Вчера я случайно увидел содержащихся под стражей пятерых людей. Они прибыли к тебе в поисках меня, но почему-то охраняются как пленные. Это мои друзья. Среди них находится Форкис. Я жив благодаря ему. Он мой названный брат.

– Пусть будет по-твоему. Не так уж много ты просишь, – Турпан смотрел юноше в глаза, пытаясь улыбнуться. – Я сам подумаю о твоей награде. Ну а о том, что Форкис прибыл в мой стан, я не знал. Видимо, не стали меня тревожить. Ступай и сам приведи его ко мне.

Дантал склонил голову и тут же выбежал из шатра, спеша освободить близких людей.

– Ты всё слышал. Что скажешь, мой верный друг? – обратился Турпан к оставшемуся с ним наедине Трафардару.

– Юноша прав. Нужно как можно быстрее выступить в дальние кочевья. Больше таких кровопролитий не должно быть. Я готов. Ему наверняка следует доверить отдельное войско. Он всё понимает и не подведёт. Нет у него озлобленности и излишней жестокости, и массагеты должны видеть в нём твою будущую опору без приведённых им хаомаваргов. Одно то, что их верховный властитель доверил ему часть своего войска, уже свидетельствует о многом в характере юноши, – решительно ответил вождь.

– Да. Он прирождённый воин и не по годам разумный муж. Что ж, не зря он скитался по миру, терпя лишения и одиночество. Много накопилось в нём нужных для степи знаний. Сдерживать его благие порывы было бы глупо. Особенно теперь, когда нет покоя на нашей многострадальной земле, – Турпан замолчал, переводя дух. Через некоторое время он продолжил: – Пойдёте вместе. Не сдерживай его, но присмотри. Пусть чувствует себя старшим в этом походе. Посмотрим, как воспримут его появление в тех краях. Будет нелегко. Главное заключается в том, что он ещё не нажил себе среди них врагов и не чужой в нашей степи. Если сложится так, что ещё помнят его мать и поверят ему, то нам удастся сохранить хоть какой-то мир среди племён. Я даю ему полномочия назначить вождей от моего имени. Отныне, покуда я жив, в этих племенах будет так. Я лишаю их права избирать самим своих вождей. Это и есть моё наказание. Укажи ему на достойных, но не противься и его выбору, даже если всех шестерых определит он сам. В твоё отсутствие заменой тебе здесь будут Габу и Дуару.

– Когда выступать и сколько войск пойдёт с нами?

– Сегодня достойно проводи Драбада. На заре возьми тридцать тысяч и выдвигайся в путь. Я тронусь к поселениям.

– Охотно повинуюсь, мой царь.

* * *

Пятнадцать с половиной тысяч воинов-хаомаваргов, исполнив свой долг, были с почётом сопровождены до Окса. Тепло попрощавшись с Трафардаром и Данталом, Драбад, перейдя реку, повёл войска к своим землям.

* * *

Форкис узнал от Дантала обо всём случившемся в эти дни, а когда был принят верховным правителем Турпаном, высказал ему своё желание отбыть вместе с братом в предстоящий поход и получил на это разрешение. Он был очень доволен встречей с Данталом и завершением мытарств, пережитых вместе с товарищами за столь короткий срок.

Всю эту ночь Форкис со своими людьми, а также Габу, Дуару, Саваш и Зубар находились в шатре Дантала. Не хватало Кудаса, чью смерть тяжело переживали все, кто знал его и очень любил. Печаль и тоска, исходящие от них, вязкой невидимой пеленой окутывали души даже тех, кто не был знаком с ним. Особенно велико было горе Зубара, так неожиданно потерявшего единственного младшего брата.

На заре, свернув лагерь, два войска выступили в дорогу. Одно шло на запад в свои поселения. Другое двинулось на восток.

* * *

Зайдана спокойно добрался до лесов у южных склонов горной гряды, окаймляющей долину с расположенной на её северо-восточной окраине крепостью, прошёл по старой караванной дороге и вскоре достиг того места, где случилось сражение, в котором пал его отец. Останки погибших здесь людей были уже обглоданы зверьём и теперь россыпью белёсых костей виднелись из травы среди деревьев.

Найдя укромное место в лесной гуще, юноша устроил себе жилище из сучьев и лапника и каждый день с самого утра и до позднего вечера осматривал округу в надежде отыскать телохранителей отца, уверенный в том, что они находятся где-то здесь.

В этот день он отдалился довольно далеко, следуя вдоль предгорья на северо-запад. Солнце скрылось за вершинами, откинув от них прохладную тень. Решив проехать ещё немного, Зайдана вывел коня за очередной скальный выступ, и сразу увидел в небольшом отдалении светлый дымок, поднимавшийся над зарослями кустарника у самого подножья гор. Он спешился и, оставив коня, стал скрытно пробираться поближе, чутко прислушиваясь и оглядываясь по сторонам. Вскоре он увидел лошадей, пасущихся среди деревьев. Подкравшись к кустам, он услышал приглушённые голоса, доносившиеся от костра. Стараясь быть как можно тише, он раздвинул ветви и увидел людей. Это были они, те, кого он искал, все пятеро телохранителей отца. Вернувшись обратно в свой шалаш, Зайдана в эту ночь не мог заснуть, обдумывая предстоящие действия, желая понять, как правильнее поступить: прийти к ним поутру или же понаблюдать за ними.

Всё это долгое время Зайдана очень тяготился одиночеством, его душа выматывалась полусонными ночами, сердце терзалось утомительными дневными поисками. И вот наконец он нашёл их, тех ради кого вернулся сюда. Теперь они были рядом с ним, но радости почему-то не было, и от этого в нём зародились непонятные пока сомнения.

«Нужен ли я им? Не стану ли я для них помехой? Ведь они обладают всем отцовским богатством и могут поделить его между собой, а с моим появлением они должны будут передать его мне. Захотят ли сделать такое или же им удобнее будет избавиться от меня? – пытался разобраться Зайдана, вглядываясь в темноту над головой. – Но ведь они такие же, как я, из одного наири, и к тому же мне не нужны эти богатства, и я скажу им об этом. Тогда они должны меня понять и не станут противиться. Чтобы избавить их от лишних недомолвок и заставить поверить мне, я предложу им разделить всё это поровну между всеми, и они успокоятся».

Спрятав недалеко от шалаша большой нож, Зайдана с первыми лучами солнца направился к месту, где находились сородичи урартцы, некогда преданные его отцу, в надежде на добрую встречу и понимание. Удивлённые его появлением, да ещё с двумя лошадьми, те стояли у костра не в состоянии вымолвить и слова. Первым опомнился старший из них, по имени Арам. Он быстро подошёл к Зайдане, мельком взглянув ему за спину, пытаясь понять, нет ли там ещё кого-нибудь, и порывисто обнял его.

– Где твой отец Фаранг? Мы похоронили наших людей, но среди них его почему-то не оказалось. Тебя вместе с ним мы долго искали по всей округе. Что произошло и куда вы подевались? – спросил он, отстраняясь от юноши.

Остальные так же тепло приветствовали его. Зайдана настороженно подошёл к костру и присел на камень. Он долго молчал, прежде чем поведал обо всём случившемся с его отцом и с ним самим. Несмотря на юный возраст, он обладал низким густым голосом, свойственным больше зрелому мужчине, и всегда, когда он говорил, что было большой редкостью, действовал на слушателя магически и завораживающе. Рассевшись вокруг огня, на котором, источая аппетитные запахи, готовилась на вертеле туша горного барана, все внимательно слушали его, изредка переглядываясь. Юноша, завершив рассказ, окинул всех взглядом.

Остановившись на Араме, он неожиданно спросил:

– Почему вы ушли из крепости, но не пришли к нам?

– Таково было веление твоего отца, – без заминки ответил тот, глядя ему прямо в глаза. – Я не мог знать о его дальнейших планах и исполнил всё в точности с его последним указанием. До сих пор мы не покинули этих мест в ожидании и его, и тебя. Может быть, он узнал о чём-то, чего не следовало знать нам. Последнее время этот сброд, что был с нами, вёл себя слишком смело, тем самым вызывая недовольство и недоверие Фаранга. Мы выступили из крепости сразу после вашего ухода. Прошли большое ущелье, следуя на восток. Отойдя на три дня пути, пробыли там ещё два дня и, не дождавшись ни Фаранга, ни тебя, вернулись обратно, обошли горы и пришли сюда. Здесь нашли место побоища. С той поры и обитаем вот в этой пещере. Благо есть на кого охотиться.

«Отец действительно говорил о том, что скоро куда-то уйдём только со своими людьми, но того, что сказал Арам, я не знал. Выходит, отец не собирался возвращаться в крепость, и именно поэтому эти пятеро покинули её, забрав с собой всё ценное, что там было, тем самым исполнив его волю, – вспоминая последний разговор с отцом и сопоставляя его со сказанным Арамом, размышлял Зайдана. – В таком случае я напрасно воспринял их поступок как предательство. В будущем следует быть осторожнее и не делать скорых выводов, иначе может случиться непоправимое. Отец был прав, всякий раз требуя от меня более внимательного отношения к своему окружению».

Арам предложил угощение. Очень долго не вкушавший горячей пищи юноша охотно согласился. Приступили к еде. Зайдане стало значительно легче на душе. Ел он много и с огромным удовольствием. Оттого, что он находился среди своих, к тому же не совершивших трусливого бегства и сумевших, несмотря ни на что, так преданно и терпеливо ждать, теперь он пребывал в приподнятом настроении. Постепенно исчезали тревоги и сомнения, возвращались почти прежние отношения. Думать сейчас о будущем ему не хотелось. Следовало отдохнуть. С тех пор как он попал в плен, в эту ночь он впервые крепко уснул, чувствуя себя вновь действительно вольным человеком.

* * *

Почти до самой осени Дантал в сопровождении Трафардара наводил порядок в шести племенах, чьи вожди подняли смуту против существующей в степи власти. Во всех поселениях, куда он подступал с войсками, его встречал весь люд, кто в страхе, кто с ненавистью, а кто и с потаённой надеждой на улучшение жизни после необузданных поборов прежних хозяев и прошедшей войны. Непокорных последователей бунтарных властителей он отлавливал и нещадно казнил. Простых воинов прощал, разрешая вернуться к своим очагам. Скот и имеющиеся богатства уничтоженных приверженцев бывших вождей он справедливо разделял между простыми кочевниками, не давая возможности разжиться их знатным сородичам. На всём пути он оставлял небольшие гарнизоны, как это делали у себя персы, обеспечивая себе безопасность и сохраняя мир и спокойствие за спиной.

Молва о появлении нового преемника верховного правителя массагетов разлетелась по степи с молниеносной быстротой, при этом слухи о его благих и праведных деяниях всё больше обрастали весьма лестными отзывами. Изначально тревожное отношение к нему постепенно сменялось на более спокойное. Поселяне стали встречать его с радушием, выражали благодарность за прощёных отцов, мужей, братьев и сыновей, предлагали остаться погостить подольше, открыто высказывали свои пожелания. Всё чаще его обступали умудрённые старцы, они расспрашивали о нём самом и желали узнать о будущем своих племён. Он, не таясь, назывался, и многие из них, помнившие Далайю, с искренним восторгом взирали на него, услышав о том, что он её сын. Почтение к его матери и уважение к его поступкам порождало веру в него почти мгновенно. Повсюду устанавливалась стабильность, степь возвращалась к спокойной жизни.

Сам же Дантал в те недолгие вечера, что проводил в каком-нибудь из кочевий, внимательно выслушивал старейшин, рассказывающих о положении дел, о количестве людей, скота, расположении пастбищ, готовности к зимовке, не забывая осведомиться о самых достойных мужах. К концу своего похода именно из их числа он со ссылкой на веление верховного правителя назначил новых вождей во всех племенах. К Турпану он отправлял гонцов с подробными сведениями обо всём, что творится в этих землях.

Особый интерес он проявлял к детям, оставшимся сиротами. По его указанию их всюду собирали и отсылали под охраной в бывшее материнское селение. Длинные вереницы кибиток отбывали в дальнюю дорогу, увозя в себе множество обездоленных мальчиков и девочек. Всякий раз, провожая их, Дантал с горечью думал о том, что в первую очередь при каждой войне больше всех терпят лишения именно они, самые невинные и беззащитные, принесённые в жертву во взрослых игрищах. Не ведая о потерях в сражении, стоило узнать лишь о количестве появившихся сирот, и любой сторонний человек получал почти отчётливое представление о величине прошедшей битвы. Положение детей всегда является самым ярким отражением людской любви и ненависти, добра и зла, умысла и ошибок. Гибнут зрелые, а страдают юные… И всё это вместе взятое, и даже смерть, есть жестокая, но такая желанная жизнь. Так задумано небесами, что её, жизни, всегда больше, нежели утрат, оттого они и вьются рядом с ней, находясь под её покровительством. А сама жизнь от этого таинственна и непонятна, хотя каждый живущий её вопринимает всеми чувствами – видит, слышит, ощущает…

Трафардар, внимательно приглядывавший за Данталом, поначалу был встревожен решительным его поведением, но уже через некоторое время, убедившись в правильности всех его поступков, успокоился и перестал следовать за ним по пятам, выказывая искреннее и всё возрастающее доверие. Теперь вождь уже не относился к юноше как опекун и даже сам невольно стал прислушиваться к его мнению, всё чаще соглашаясь с его намерениями, удивляясь его находчивости и уму. Дантал на глазах мужал и набирался мудрости. Трафардар видел, как он легко и точно находит выходы из довольно запутанных ситуаций и тем самым заметно укрепляет своё положение и возносит верховного правителя, упоминая его в сложных случаях и выдавая свои решения за его волю. Так он ловко и прочно восстанавливал везде прежнюю веру в сильного и мудрого Турпана, объединяя народ под единую власть.

Массагеты этой части степи сплотились, охотно избавляясь от недавних предрассудков, с каждым днём всё больше подпадая под влияние незаурядного молодого наместника Турпана. Где бы он ни находился, к нему спешили вестовые от новых вождей с множеством вопросов и согласований и всегда получали от него либо точное решение, либо обоснованную отмену, либо рассудительное одобрение. Дантал успевал делать всё, мог быть занят в любое время дня и ночи, не считаясь с личным временем, которого у него почти не было, но не откладывал ничего на будущее.

Он не просто исполнял царскую волю, связанную с наведением здесь порядка, он уже стал истым реформатором, внедряя в степную жизнь новые устои. Отныне каждый из вождей, тысячников и сотников направлял по одному сыну на службу в личную гвардию верховного правителя, что, в свою очередь, служило гарантом их власти на местах. Из всех поселений назначенные вождями племён старшины в строго установленный срок были обязаны отправлять в ставку царя определённое количество воинов, боевых коней и всевозможного снаряжения к ним, оружия, выделанных шкур, скота и иной провизии на их же содержание. В самих же этих поселениях теперь оставалось строго установленное количество войск, неизменное ни при каких обстоятельствах. Такое нововведение касалось и каждого племени в целом, причём по первому требованию верховного правителя к нему должна была отсылаться точно определённая часть войска. В резерве, для защиты самих племён, всегда оставались воины, численность которых Дантал определил исходя из своих расчётов. В то же время он наделил вождей почти неограниченными возможностями при распределении остального скота и имущества, однако учёл положение простых семей: закрепил за ними ровно столько живности и иного добра, сколько нужно было им для безбедного существования, и уровень ниже этого считался недопустимым, за что и несли теперь большую ответственность сами вожди.

По совету Форкиса при каждом из вождей Дантал назначил представителя верховного правителя из числа военачальников, прибывших с ним. Видя, что воинские десятки, сотни и тысячи вовсе не соответствовали числом, а были лишь маленькими, средними и большими отрядами, он собрал вождей, военачальников и старшин поселений и, отсчитав по десять и по сто камней и разложив их в отдельные мешки, пояснил, что десятки должны иметь ровно столько воинов, сколько камней в меньшем мешке, а сотни – столько, сколько камней в большем мешке. В тысяче же должно быть воинов столько, сколько камней в большом мешке, и это число должно повториться столько раз, сколько камней в меньшем мешке. Отныне в этих шести племенах все отряды стали иметь то количество воинов, какое было указано им, и общее число войск поддавалось подсчёту.

С наступлением первых прохладных осенних дней Дантал вернулся в главное поселение массагетов, по дороге распуская войска, отпуская воинов к родным очагам. Недолго погостив у верховного правителя царя Турпана, благодарного ему за содеянное, он отбыл в бывшее селение матери, отныне перешедшее к нему и значительно расширенное для прибывших детей. Властитель же ещё не оправился от полученных ран.

* * *

Работ в крепости с приближением зимы прибавилось. Одна часть рабов трудилась на небольших полях, убирая урожай, другая обмолачивала зерно, сушила и размещала на хранение. Ортия целыми днями хлопотала по хозяйству. В особенной заботе нуждался её отец, заметно изменившийся со дня отбытия Дантала, Форкиса и его людей: она часто видела его слегка растерянным и понурым.

После давнего разговора со своим отцом Ортия знала об истинной причине отъезда Дантала и не могла простить себе допущенной оплошности, приведшей к разладу в их отношениях и уведшей в неизвестность дорогого ей человека. Всякий раз, когда из дозоров возвращались сменённые воины, она с замиранием сердца вглядывалась в их ряды в надежде увидеть среди них Дантала, Форкиса и всех ушедших с ними, но, не обнаружив никого, отправлялась к себе и подолгу оставалась одна, то плача, с горечью предаваясь воспоминаниям и вновь терзая себя за столь глупое и необдуманное поведение, то успокаиваясь с верой в их скорое появление и долгожданную встречу с Данталом, которому мысленно уже много раз приносила свои извинения.

Прет был очень огорчён всем, что случилось между Данталом и его дочерью, и особенно тем, что последовало после этого. Внезапный уход самых значимых здесь людей сильно повлиял на него, изменил его отношение к будущему пребыванию в этом месте, опустошил его душу, свёл к бессмысленности все его былые благие порывы, связанные с улучшением жизни в крепости, наполнил его нутро безразличием ко всему, что отныне творилось вокруг. Он не ожидал, что будет так сильно переживать отсутствие этих людей. Он понимал и Дантала, и то, что Форкис и его верные помощники покинули крепость по особой и важной причине, но даже при всём при этом он считал, что им не следовало так поступать, оставляя их всех в весьма затруднительном положении.

Чужбина тяготила его как никогда. Прежде Прет много странствовал, порой находился так далеко от родного дома, что по возвращению оттуда ему самому не верилось в то, что он был там. Здесь же всё обстояло иначе, и самое главное и невообразимое заключалось в том, что возвращение отсюда в ближайшее время не предвиделось, если вообще могло когда-то случиться. Порой ему казалось, что эта крепость вовсе не простое строение, хоть и крепкое и грозное, а нечто живое, являющееся носителем чьей-то воли и воплощением чьего-то наказа о негласном и бессрочном заточении его самого и всех приближённых к нему людей. Жизнь за этими стенами складывалась довольно странным образом. Вроде бы никто его не удерживал, но и уйти отсюда не было возможности, будто что-то постоянно сдерживало его, всякий раз давая понять, что настоящее – здесь и сейчас гораздо спокойнее ожидаемого будущего в любом другом месте. В конце концов, как он ни старался всё это понять и осознать, а получалось одно – иного выхода пока не было и следовало безропотно подчиняться сложившимся обстоятельствам, сохраняя надежду однажды увидеть родную землю.

* * *

Зайдана, следуя совету Арама, остался вместе со всеми на зимовку в этой уже обжитой ими пещере и исполнил своё прежнее намерение, разделив между всеми поровну всё нажитое отцом добро.

Других дорог в этот год для них не было.

* * *

Обретя относительный душевный покой в своём селении после столь бурных и насыщенных событий, теперь Дантал не знал, чем заняться и как применить себя в такой размеренной жизни. Все работы были строго распределены между его верными друзьями и помощниками. Все были захвачены повседневным мирным трудом, и всякий раз, когда он пытался найти хоть какое-то дело для себя, его тут же почтительно оттесняли приближённые люди, дабы он имел возможность соответствовать своему нынешнему положению их вождя, а попросту говоря, отдыхал, набирался сил и подобающе правил ими. Он стал чувствовать себя так, словно после долгой скачки по бескрайней равнине вдруг вынужден был остановиться на берегу великой воды. Ему было не по себе и от царящей вокруг тишины, и особенно от внезапно потухшей своей активности и возникшего взамен неё ощущения ненужности, и от наступившего неприятного расслабляющего безделья.

Часто в окружении лишь нескольких огромных собак, славных потомков любимчика его матери, рыжего пса, он отправлялся в степь и подолгу взирал вдаль, туда, где в горном кольце находилась одинокая старая крепость, в которой обитала удивительная девушка с красивым именем Ортия. Он не каялся в том, что однажды покинул её. Особенно сейчас, когда так неожиданно переменилась вся его жизнь. Он скучал по ней, сильно жалел её, но при этом был уверен, что ничего плохого с ней не произойдёт. Воспоминания о ней всегда согревали его душу, наполняя её свежим содержанием, а окружающий мир – новым смыслом. Вера в то, что они обязательно встретятся и всё между ними наладится, никогда не покидала его. Та причина, из-за которой ему пришлось покинуть крепость, сейчас казалась ему по меньшей мере смешной. Отсюда, издали, по прошествии такого длительного времени, он иначе относился к своему давнему поведению, понимая, что всё можно было исправить одной лишь беседой с ней.

Судьба распорядилась иначе, и всё то, что случилось с ним тогда, как он считал и осознавал теперь, было самым лучшим из всего возможного в том его положении, и пережить иные перемены он никогда не согласился бы. Для полного и желанного их завершения оставалось сделать один шаг – посетить крепость, встретиться с Ортией и больше никогда не расставаться с ней. Но для этого следовало пережить зиму.