Караван под предводительством Дантала, пройдя тёмное, узкое, глубокое и оттого очень мрачное ущелье, расположенное с восточной стороны в опоясывавшей долину горной гряде, уже наполовину преодолев перевал, спускался головной частью к лесу.
Форкис встретил их, выехав из-за деревьев со своими людьми и десятью воинами.
– Как дошли? – спросил его Прет, спрыгивая с коня.
– Никого, кроме двоих дозорных, в той расщелине не было. Несколько лошадей разбрелись по пастбищу, – также сойдя на землю и разминая ноги, ответил тот.
– Юноша по-прежнему молчит. Нам не удалось узнать, сколько человек находится в крепости. Придётся поступить иначе и направить туда людей. На этом перевале пусто. Значит, обитателей в ней не так уж и много, – Прет смотрел на Форкиса.
– Я сам поведу их, а молодого вожака не нужно пока трогать. Как только я отойду, веди караван за мной. Там, невдалеке, в лесу, должен быть родник, возле него и остановитесь. Дантал знает, – Форкис кивнул на стоящего рядом брата. – Да, огней не разжигайте. А на перевале нужно выставить дозор, – осматривая своего коня, дополнил он сказанное.
– Хорошо. Возьми ещё десять воинов, – согласившись с ним, предложил Прет, переведя взор на перевал.
Караван полностью спустился к лесу.
Скрываясь среди деревьев, Форкис остановил коня, увидев возвышающуюся вдали крепость. Следовавший за ним отряд замер в ожидании.
– Вон она, – прошептал он поравнявшемуся с ним Грому.
– Старое строение, но большое, – тихо пророкотал тот, внимательно вглядываясь. – Подъём к нему крутоват, внезапно не заскочить на лошадях. Другого подхода нет?
– Нет. Только этот, – ответил Форкис.
– Придётся подкрадываться пешими, – высказал своё мнение сириец.
– Ворота заперты. Значит, они следят за подступами. Может, всё-таки этого юношу взять с собой, а? – Форкис посмотрел на Грома.
– Его они, конечно, признают, но что нам это даст? – с сомнением произнёс тот.
– Он не простой воин, и ему они должны бы подчиниться. Вот только захотят ли, увидев нас? – рассуждал Форкис.
– К тому же, что он им скажет? Он странный какой-то, всё молчит. Может, он вообще от рождения бессловесный? – недоумённо пожал плечами Гром.
– Ладно, не будем его тащить сюда. Сами справимся. Нужно дождаться вечера и пробираться без лошадей. Недолго осталось до заката, – наконец принял решение Форкис. – Забери моего коня и отведи людей, а я ещё присмотрюсь, может, что и выгляжу.
С наступлением темноты Форкис повёл спешившийся отряд к крепости. Продвигались тайком, забирая влево от дороги, ведущей к крепостным воротам. Отдышавшись, стали вскарабкиваться по крутому склону к входу и вскоре оказались у самих ворот. По указанию Форкиса несколько воинов, низко пригнувшись, перебежали к их дальней стороне. Теперь все сгрудились с боков. Огней не было видно. Форкис прислушался, но ни единого звука не уловил. Он шагнул, пытаясь заглянуть в щель, прижался к ближней створке и замер, после чего слегка навалился на неё. Створка скрипнула и подалась. Судя по всему, двор был пуст.
«Неужто не заперта?» – удивился Форкис. Он поднял руку призывая к вниманию, и обнажил меч.
Больше не медля, он с силой толкнул ворота и ринулся в проём, сразу отскочив вбок и выставив перед собой оружие. Его люди мгновенно ворвались во двор и растеклись по сторонам в поисках противника. Никого не обнаружив, они подошли к дальнему, видимо, главному строению. Старая деревянная дверь была приоткрыта, за ней царила непроглядная темень. Гром вбежал первым. За ним ринулись несколько воинов. Остальные остались снаружи. Ничего напоминающего схватку они не услышали. Через некоторое время в дверном проёме, тяжело дыша, появился Гром. Выйдя из строения, он развёл руками, давая понять Форкису, что там также пусто.
– Что, совсем никого нет? – понимая его, всё же спросил старший.
– Никого, – ответил тот, убирая свой огромный меч.
– Всё осмотрели? – теперь Форкис обращался к остальным.
– Ни души, – послышались голоса.
Крепость была пуста. Уже к полуночи в ней находился весь караван. Запылали костры. Закипела в котлах вода. Рабы развьючивали уставших животных, быстро осваиваясь в новой обстановке.
Дантал молча сидел у колодца, где когда-то давно любило лежать семейство собак, которых обожали обитатели крепости. Он вспоминал своих родителей и ещё многих людей, что жили здесь рядом с ним, или это он, как подумалось ему, находился бок о бок с ними и благодаря им. Как бы там ни было, а лишь теперь, спустя почти четыре года, он ощутил в душе настоящую тоску по ним, впервые почувствовав неимоверно щемящую боль в груди. С каждым вдохом, вбирая и впитывая в себя знакомые и такие родные запахи двора, Дантал всё отчётливее представлял мать и отца. От охватившего волнения он уже не мог совладать с горькими мыслями о том, что ничто не повторится и они вдвоём не вернутся к нему никогда. Только здесь и сейчас он понял в полную силу своего сознания, насколько они дороги ему, и поражался тому, как мог дожить до этого дня без них.
На следующий день с утра Дантал вместе с Форкисом, Претом и Ортией спустился к месту захоронения его отца и ещё многих людей, ушедших из жизни при нём. Когда подошли к могильным холмам, Дантал не поверил своим глазам. У самого ближнего из них находилось каменное изваяние с рельефным изображением женщины. Не ведая о судьбе матери, остававшейся в крепости при его уходе, он понял, что эта могильная насыпь принадлежит именно ей. Подойдя к ней, он опустился на колени. Сильнее прежнего у него заныло в груди. Горький ком, поднявшись откуда-то снизу, застрял в его горле, мешая дыханию.
– Мама, ты не ушла с другими, как обещала мне, – с трудом прошептал Дантал. – Ты осталась здесь, не покинув отца.
Он низко склонил голову. Губы его задрожали, не давая возможности сказать ещё хотя бы слово. Слёзы, внезапно переполнившие глаза, вырвались из-под прикрытых век и потекли по щекам. Содрогаясь всем телом, не издав ни звука, он прикрыл лицо ладонями. Ортия, стоявшая рядом с отцом, прижалась к нему, зажав руками рот. В её глазах отражалась боль и сочувствие. Не сдержавшись, она вдруг заплакала. Прет, понимая состояние дочери, крепче обнял её. Форкис, стараясь не мешать скорбящему брату, тихо отошёл от него и задумчиво остановился у могилы его отца Русы.
Дантал долго сидел возле памятного камня матери, затем, немного успокоившись, поднялся, не сводя с него глаз, отступил на пару шагов и лишь после этого, подойдя к могиле отца, вновь присел.
– Я вернулся, отец, – прошептал он. – Я всегда помнил о вас.
Форкис снова понимающе отошёл в сторону, оглядывая другие захоронения, вспоминая покоившихся в них людей. В этот день по его совету закололи лошадь и устроили поминки по усопшим, как это было принято у саков и урартцев, к чьим народам принадлежали родители Дантала. Новым дополнением стало вино, характерное для утешительных греческих обрядов.
Всю ночь Дантал и Ортия провели вдвоём у костра. По её просьбе он поведал ей о той жизни, что провёл в этой крепости, о том, какими людьми были его родители и все те, кто обитал здесь, рассказав и обо всех событиях, что довелось пережить им. Он не так много помнил о жизни в далёкой сакской степи, но о некоторых людях, окружавших их там, он не забыл. Впервые за последние годы он с кем-то чужим делился своим прошлым.
С каждым мгновением общения с Ортией ему становилось легче на душе, словно он по крупинке избавлялся от тяжёлой ноши, до сих пор громоздившейся на его плечах и не дававшей отдохнуть, где б он ни был. Она же внимательно слушала его, удивляясь тому, как много трудностей перенёс он в столь юном возрасте, невольно сопоставляя свою прошлую жизнь с его прежней судьбой и находя в них схожесть утрат.
Ортия не задавала вопросов – они не были нужны. И причиной этому была воцаряющаяся между ней и Данталом ясность. Девушка всё больше убеждалась в том, что всегда знала его и ждала именно его, даже когда они не были знакомы. Она впитывала каждое его слово, всем сердцем разделяла его печаль и искренне переносила на себя часть этой горечи. Ей самой становилось легче, будто это не Дантал, а она изливала душу в откровениях. Ближе к утру они уснули у костра, касаясь друг друга кончиками пальцев, выказывая тем самым нежное единение душ, взаимно передавая тепло своих сердец, выражая истинное понимание и наслаждаясь близким присутствием.
Зайдана лежал у одного из костров вместе с рабами. Те спали, кто постанывая во сне, кто натужно дыша, кто похрапывая и часто ворочаясь. У крепостных ворот несли дозор четверо воинов. Откуда и кто были эти люди, он не знал, и их странного языка не понимал. Единственным человеком, кто всё это время угадывал его намерения, был юноша, подавший ему воду после окончания страшного сражения. От него исходило понимание с самого первого взгляда.
То, о чём сейчас думал Зайдана, терзало его больше всего. Пятерых телохранителей отца, оставленных им здесь, в крепости, к его удивлению, на месте не оказалось. После смерти родителя он очень рассчитывал на их помощь, но они предали и его, и своего вождя и ушли, захватив с собой всё, что должны были охранять, тем самым отняв у него последнюю возможность избежать позорного пленения. Он не хотел даже думать о том, что ожидает его теперь. Ему было больно. Так неожиданно умер самый родной, самый близкий ему человек. Он не хотел верить в случившееся, но то, с какой быстротой наполнилась тягостной пустотой душа и то, как скоро исчезли все мечты и желания, связанные с родителем, упорно свидетельствовало о постигшем его горе и внезапно подступившем одиночестве. Отныне во всем мире он оставался наедине с самим собой.
Все последующие дни под руководством Форкиса, помнящего своё былое пребывание в этой крепости, люди занимались её укреплением и обживанием. Верный помощник Прета Лисипп и двое преданных помощников Диагора вели привычные для них в любой обстановке хозяйственные дела, надёжно и с умением размещая огромное количество привезённого груза. Ортия обустраивала жилые помещения, отведённые для всех, кроме воинов и рабов. Лошадей и мулов, так же, как в прежние времена, стали выгонять под охраной на пастбища. У главного прохода в долину и в дальней южной расщелине постоянно находились сменные дозоры.
Прет, поначалу не находивший себе применения, со временем занялся своим обычным делом – расчётом и распределением всего имеющегося провианта, вещей и снаряжений. Осматривая грузы, размещённые во вьюках, он не мог не восхищаться предусмотрительностью мудрого друга Диагора. Здесь было всё для нормальной и длительной жизни большого числа людей. Становилось понятным, что старый купец вовсе не снаряжал этот караван для торговли. Все уже знали, что он никогда не вернётся к ним, но вслух об этом не говорил никто.
Co временем жизнь в крепости обрела новые устои, необходимые людям, настроившимся на долгое пребывания здесь. Теперь каждый человек нашёл своё место и полезное для всех занятие.
Прошла мягкая тёплая осень, и однажды выпал первый снег. Те, кто никогда в жизни не встречался с таким явлением природы, были поражены невиданным доселе зрелищем и с неподдельным интересом и опаской брали в руки пушистые белые хлопья, принюхиваясь к ним, пробуя на вкус, удивляясь тому, как они на ладонях превращаются в капли обычной воды.
Зная о продолжительности холодного периода в этих краях, Форкис заранее объяснил Прету и остальным, какие меры нужно предпринять перед зимовкой. Значительно утеплили одежду, заготовили древесину. Дозоры вернулись в крепость, оставив заснеженные и непроходимые ущелья. И только лошади и мулы оставались в долине, с лёгкостью отбивая копытами тонкий белёсый покров и добывая из-под него по-прежнему сочный корм.
В слегка морозные дни щеки Ортии покрывались нежным румянцем, отчего её облик удивительно преображался, придавая и без того красивому лицу ещё более прелестный вид. Улавливая частые и восхищённые взоры мужчин, она искренне смущалась, стараясь скорее пройти мимо них и скрыться в строениях. Ей нравилось такое внимание сильных и добрых людей, и она радостно воспринимала его, всем своим существом ощущая чистоту их отношения.
По ночам она вспоминала прожитый день, и всегда особенные мгновения были связаны с Данталом, чей взгляд, даже вскользь брошенный в её сторону, был дороже всего.
Имея чуткое сердце, Ортия по-своему жалела рабов, но ничем не могла им помочь и хоть как-то облегчить их участь, и от этого ей становилось не по себе. Всякий раз, когда она думала об этом, ей казалось, что им холодно и они голодны. При любой возможности она украдкой подкармливала их, и это было её маленькой и единственной тайной.
Больше всех ей было жаль пленённого сына вождя разбойников. Она выделяла его как самого несчастного даже среди рабов. Он всегда находился в стороне от всех, уединённо и молчаливо. В его глазах таилась глубокая тоска, а во всем облике сквозили скорбь и печаль. Юноша почти ничего не ел и быстро терял силы, превращаясь в некое подобие человека. Его никто не заставлял что-либо делать и даже просто не беспокоил, и он угасал, как она догадывалась, желая поскорее покончить с такой жизнью. Иногда девушка решалась подойти к нему, протягивая еду. Молодой пленник с благодарностью смотрел ей в лицо, но к подношению не прикасался, вставал и уходил. Ортии было больно смотреть на это, и она растерянно возвращалась к себе, по пути отдавая пищу кому-то из рабов. Чем решительнее он отвергал помощь, тем настойчивее она желала, чтобы он принял её скромный дар, и не замечала недовольного взгляда отца. Где-то в глубине души понимая поведение юноши, она не могла совладать с чувством ответственности, считая себя обязанной спасти его от неминуемой гибели. Взращённая доброй любящей матерью и честным благородным отцом, девушка всегда помнила их милосердное отношение к окружению и не знала иного отношения к нуждающимся во внимании людей.
Дантал поначалу относился с пониманием к её желанию помочь пленнику, но, видя, чем заканчиваются подобные попытки, стал всё больше раздражаться, теперь воспринимая чужака как надменного молодого человека, а Ортию – как чрезмерно наивную девушку. Злясь на то, что происходит между ними, он перестал смотреть в её сторону и всякий раз при появлении Ортии выказывал занятость, считая недостойным и унизительным делать ей замечание.
«В конце концов, кто я ей? Пусть поступает, как хочет. У неё есть отец. Если сочтёт нужным, он и разберётся», – думал Дантал, стараясь больше не отвлекаться на глупости. Ему было неприятно осознавать, что Ортия оказывает повышенные знаки внимания человеку, кто лишь недавно собирался подло напасть на них. Он уже сожалел, что не убил его в той схватке, и был уверен в том, что Форкис бы понял его. Но коль такое случилось, вновь думал он, то следует вести себя, как и подобает мужчине и воину.
«Только так и никак иначе нужно жить дальше и не размениваться на низменные чувства и поступки», – однажды решил Дантал бесповоротно и окончательно. С этого дня он запретил себе думать об Ортии.
Заметив изменение поведения Дантала, Ортия не могла понять, отчего это вдруг случилось. Обычно, где бы он ни находился, он всегда улавливал её появление во дворе и обязательно одарял её взглядом. Теперь же такого не было. Он не смотрел в её сторону, даже если она проходила рядом, и спешил тут же отойти от неё. Прекратились и столь желанные и приятные для неё вечерние посиделки с ним под навесом у костра. Дантал почему-то изменил своё доброе отношение к ней, став безразличным и даже равнодушным. Днями и ночами она думала о нём, терзаясь во всевозможных догадках, но могла найти истинной причины внезапных перемен.
Шли дни, но её надежда на то, что это лишь временные трудности, не оправдалась. Дантал был непреклонен и всё больше отдалялся от неё. Ортия же, пытаясь отвлечься от тягостных дум, стала ещё больше трудиться. Она не меняла ставшего привычным образа действий и продолжала уделять внимание пленнику, не замечая ошибки, которая послужила тем горьким поводом, что внёс раздор в их отношения с Данталом, чего она никак не могла понять в своих утомительных, изматывающих душу, размышлениях. Так прошёл месяц.
Дантал украдкой поглядывал на Ортию и видел, как она изменилась внешне, сильно исхудав и заметно осунувшись. Ему было жаль и себя, и её, но он ничего не мог поделать с собой, ведь Ортия продолжала навещать того юношу. Теперь в нём не было ни раздражения, ни ярости, ни злобы. Их место постепенно заполняла ноющая пустота, и когда она чрезмерно захлёстывала, ему становилось не по себе, хотелось скорее покинуть это место, убраться подальше отсюда куда угодно, но не оставаться здесь больше ни одного дня. Он знал, что ущелья непроходимы из-за снежных завалов, и ждал наступления весны, чтобы раз и навсегда уйти из этой крепости, не видеть больше эту глупую женщину и никогда не вспоминать о ней.
То, что между Данталом и Ортией происходит что-то неладное, давно заметили и Прет с Форкисом. Они не раз говорили об этом меж собой, но вмешиваться в отношения молодых не спешили, понимая нелепость подобных попыток и зная из житейского опыта о наступлении в отношениях этапа естественных испытаний.
– Ортия очень похожа на свою мать. Помню, как в первые годы совместной жизни с Эрифилой я всё никак не мог привыкнуть к её отношению к рабам. Она всегда так трогательно заботилась о них, как мало кто заботится о своих родных и близких. Спустя годы я понял, насколько она была права, когда, возвращаясь из длительного плавания, видел, как тепло встречали меня все обитатели дома, включая невольников. С тех пор, находясь вдали, я уже не так сильно тревожился за судьбы жены и дочери, находящихся под защитой по-настоящему преданной прислуги. Вот и дочь такая. Проявляя заботу об этом юноше, она просто делает так, как умеет, к чему приучила её мать, и ведёт себя так, как привыкла поступать дома, – Прет замолчал, окунувшись в воспоминания.
Он сидел с Форкисом у костра в его помещении, куда пришёл в один из вечеров.
– Дантал тоже молод, но по-мужски горяч. Его детство прошло в походах и в постоянном окружении воинов, закаляя сызмальства характер. Его мать и отец, хотя и были родом из разных народов, но в одном имели сильную схожесть: они были выходцами из воинственных племён. Впитав от родителей разную кровь, он приобрёл множество удивительных качеств, в том числе ясный ум и рассудительность не по годам, доброе сердце и крепкое тело, ну и, конечно, гордость и упорство, столь присущие для его предков. Сейчас, не понимая действий Ортии по отношению к пленнику, он явно растерян. Не всегда в таком возрасте можно чётко отделить чувства от поступков. Вот он и решил по-своему эту сложную для себя ситуацию: не трогая чужака, не чиня разборок с Ортией, просто и благородно отвернувшись от обоих, – Форкис вздохнул, внимательно взглянул на собеседника и замолчал.
– Они достойны друг друга, и мне не по душе то, что происходит между ними. Может, стоит помочь им, пока не случилось непоправимое? – Прет посмотрел на Форкиса. – За этим я и пришёл к тебе.
– Ты прав. Пора объяснить им причины их заблуждений. На днях я обязательно поговорю с Данталом, – охотно согласился Форкис.
По прошествии нескольких дней они вновь находились у Форкиса. Если Прет на этот раз был доволен беседой с дочерью и спешил поделиться добрыми вестями, то Форкис был удручён и непривычно мрачен.
Заметив нехорошие перемены, Прет всё же начал беседу, не задавая преждевременных вопросов, но рассчитывая поднять Форкису настроение:
– Ты знаешь, Ортия всё поняла и вне себя от радости. Она даже не могла представить, что все эти страдания пришлось принять из-за обычного стремления помочь осиротевшему человеку.
– У меня с Данталом всё иначе, – выслушав его, произнёс Форкис. – Наверное, он тоже во всём разобрался, но никак не отреагировал на мои объяснения и, скорее всего, воспринял наш разговор как мою попытку наладить их отношения. Сдаётся мне, что ему стало ещё хуже. Он не обмолвился со мной ни единым словом.
– Да, жаль. Выходит, с ним мы упустили время. – Прет понял, почему Форкис был печален. – Что ж, пусть будет так, как суждено тому быть. Может, Ортии самой удастся повлиять на него…
Дальнейшей беседы не получилось, и он вскоре молча ушёл.
После всё прояснившей беседы с отцом Ортия пыталась начать разговор с Данталом, но он не желал её слушать, и все её старания пока были тщетны.
Прошла зима, наступили тёплые весенние дни. Снег повсюду сошёл, почти не оставив следа. Лишь мелкие досыхающие лужицы напоминали о не так давно лежавших на земле сугробах. Оживала и расцветала природа, наполняя воздух благоуханием и свежестью. Огромные, с сильными ветвистыми кронами деревья, освободившись от снежного покрова, в полную силу засверкали зеленью, блеснув тягучей золотистой ароматной смолой на посветлевшей шероховатой коре. Вся округа удивительно преображалась, радуя глаз сочными цветами. Посеревшие зимой горные склоны сменили свои хмурые краски на праздничные бледно-розовые тона.
Старая крепость ожила. Скинув неудобные тёплые одежды, люди вели себя значительно бодрее, обретая былую уверенность и подвижность. Стали громче их голоса, всё чаще звучали шутки и смех. Крепостные ворота целыми днями были настежь отворены, пропуская во двор запахи и виды долины. Повсюду рабы наводили порядок, выметая и выскребая мусор, очищая строения и двор от накопившегося хлама, и с удовольствием выбирались наружу. Воины, разминая ослабшие тела, с наслаждением тренировались в ближнем лесу, набираясь сил, восстанавливая боевые навыки. В ущельях вновь были выставлены дозоры.
Новизна ощущений и чувств постепенно вытесняла сомнения и тревоги, возникшие по приходу сюда и засевшие в глубинах людских душ, наполняя их надеждой на спокойное пребывание в этих местах.
В один из дней, не увидев Дантала в крепости, Ортия вышла за ворота. Спускаясь по дороге вниз, она заметила его сидящим чуть поодаль от родительских могил. Она дошла до леса, где, как обычно, находились воины, и украдкой, скрываясь за деревьями, приблизилась к нему, не выдавая пока своего присутствия. Дантал был всецело поглощён раздумьями. Девушка долго стояла и наблюдала за ним. Наконец, набравшись духа и выйдя из схрона, она подошла к нему. Он спокойно посмотрел на неё и поднялся, молча уступив своё место. Ортия присела, не сводя с него глаз. Сегодня он был каким-то другим. Во всём его облике сквозила холодная решительность. Девушка сразу уловила в нём перемену и вдруг поняла, что это отнюдь не связано с ней. Дантал явно в чём-то определился, что-то прояснил для себя и сделал выбор, и Ортия почувствовала всей душой, что всё это не касалось ни её, ни их отношений. То, как он смотрел сквозь неё, говорило само за себя. Дантал не видел её. Его глаза были наполнены далью. Они горели, словно два огонька, подрагивая то чёрным блеском, то пурпурным пламенем. Не выдержав его взора, она бессильно опустила голову. Он находился рядом, но с ней уже не был.
В эту ночь Ортия не могла уснуть. Что-то сильно тревожило её, ноющей болью отдавалось в груди, сбивая дыхание, учащая порывами сердцебиение. Она вставала с лежанки, подолгу ходила из угла в угол, не находя себе места, освежала холодной водой лицо, но ничто не помогало. Ей как никогда было плохо. Так и не сумев успокоиться, она вышла на двор.
Стояла глубокая ночь. Чистое звёздное небо низко нависало над крепостью, тускло освещая открытый квадрат двора. Лёгкий свежий ветерок тихим уютным шорохом пробегал по закоулкам строений, игриво закручивая мелкие соринки. Справа под навесом, ближе к воротам, горел костёр дозорных. Прислонившись спиной к холодной каменной стене, она недолго постояла, вдыхая прохладу и вслушиваясь в окружающую тишь. Ей стало легче, и она вскоре вернулась к себе.
Дантал, услышав скрип чьей-то двери, замер. В это время все уже давно спали, и он был удивлён этими звуками. Выждав пока вновь воцарится тишина, он, осторожно ступая, вышел из помещения. Пройдя к дальней части навеса с левой стороны двора, где в загоне находились лошади тех воинов, кто должен был отбыть на рассвете на смену дальним дозорам, и куда накануне он сам привёл несколько скакунов, он остановился и опустил на землю тяжёлые вьюки. Затем, пройдя обратно вдоль загородки до бокового строения, где располагались воины, а перед ним, под этим же навесом, за пологом, размещались рабы, он без труда нашёл спящего пленника. Потормошив его рукой и дождавшись пробуждения, он поманил его за собой. Чужак быстро поднялся и последовал за ним, на ходу протирая глаза, не понимая, чего от него хотят. Вместе с ним Дантал вернулся в своё помещение, показал рукой на мешки, поднял два из них и двинулся к двери. Пленник подхватил остальные.
Только когда Дантал подошёл к загону и кивнул на его коня, чужак понял, что тот куда-то срочно направляется и забирает его с собой. Ещё не веря в происходящее, в то, что он имеет возможность покинуть эту крепость, он всё же ощутил радость и стал быстро нагружать мешки на двух сменных лошадей, тщательно проверяя крепления.
Было уже далеко за полночь, когда они подошли к воротам. Охрана, увидев Дантала, беспрекословно выпустила их. Спустившись к лесу и запрыгнув на скакунов, они направились к перевалу. У входа в главное ущелье немало удивлённые дозорные долго смотрели им вслед, освещая факелами крутой спуск, уводящий в глубокое межгорье. Очень скоро те растворились и исчезли во мраке, и даже гулкое эхо от стука копыт, разлетевшись средь скал, мгновенно растаяло.
Наступило утро. Два десятка воинов выступили на смену дозорным отрядам.
– Куда, по-твоему, они направились? – спрашивал Прет у Форкиса, стоя с ним посреди двора.
– Если Дантал до сих пор не тронул пленного, то не для расправы увёл его с собой. К тому же он всё предусмотрел для обоих и хорошо подготовился, коль снарядил по две лошади. Думаю, он ушёл на восток, в земли своих сородичей по матери. Чужака захватил, дабы быть с ним в равных условиях, без преимуществ перед Ортией, оставив выбор за ней. – Форкис был мрачен и произносил каждое слово больше для себя, нежели отвечал Прету. – Вновь он поступил по-своему. Как же я-то не догадался о его намерениях и не заметил его приготовлений в дорогу? Ведь я в эти дни видел в нём какую-то решимость, но не мог даже предположить, насколько серьёзны его планы. Выходит, всё это время он ждал удобного случая, чтобы уйти от нас, не мешать нам, прекратить враз все мытарства пленённого и свои страдания, начав новую жизнь.
– Нужно что-то делать. Следует срочно догнать его и вернуть обратно, – предложил встревоженный Прет.
– Я сам пойду за ним, но не уверен, что он вернётся, – ударив плёткой по ноге, с досадой произнёс Форкис. – Надо спешить.
– Сколько человек тебе нужно? – спросил Прет.
– Возьму своих четверых. Этого хватит, – решительно ответил Форкис и направился к главному строению.
Вскоре пятеро вооружённых всадников покинули крепость.
Зайдана не сводил глаз со скачущего впереди юноши. Он не мог понять, куда тот держит путь и для чего взял его с собой.
Лишь ближе к полудню они остановились на короткий отдых у небольшого кургана. Испив воды, осмотрев лошадей, двинулись дальше. День был ветреный и прохладный, отчего дорога была приятной, а не утомительной, как это обычно бывает при жаре. На ночь расположились у подножья одинокого холма в небольшой травянистой впадине с множеством прозрачных лужиц.
Дантал стал разгружать своих лошадей. Следуя его примеру, Зайдана взялся за своих. Затем, напоив скакунов и спутав им ноги, отпустили пастись. Развели огонь, собрав сухостой. Дантал приготовил пищу и, положив себе, оставил и ему, присев с другой стороны костра. Зайдана впервые за долгие месяцы ел много и с огромным аппетитом, проглатывая еду почти не прожёвывая. Быстро насытившись, они улеглись спать. В полночь Дантал разбудил его, и они снова тронулись в путь. Два последующих дня продвигались скорым шагом, почти не отдыхая ночами.
Наутро четвёртого дня, пройдя небольшое расстояние, они достигли невысокой горной местности, где у подножья ближней скалы находилось одинокое захоронение – поросший травой холмик с установленным с восточной стороны памятным камнем, на котором был высечен воин. Не подъезжая вплотную, Дантал сошёл с коня и подошёл к могиле. Он помнил, что здесь покоится великий воин и верный друг его матери, в чью память ему и было дано имя. Зайдана не мог знать ничего о том человеке, чей дух скорбно приветствовал его спутник, но всегда с почтением относясь и к святыням, и к покойникам, он спрыгнул с коня и присел на землю чуть в стороне, с болью и горечью вспоминая своего отца. Дантал долго стоял перед захоронением некогда могучего сакского военачальника, одного из своих сородичей, о ком часто и по-особенному тепло рассказывала ему мать.
Дальше они в этот день не пошли, расположившись на отдых невдалеке, у ручья, в тени огромного валуна. Вдоволь накупавшись в неглубокой чашеобразной заводи, искупав там же лошадей, они присели к костру. Дантал был задумчив. Через некоторое время он прилёг и больше не вставал. Зайдана изредка поглядывал на него, по-своему пытаясь понять его тягостное состояние и связывая его с человеком, чей прах покоился под тем холмом.
Плавно подступили сумерки, и опустилась ночь, разбросав по низкому небу сотни и сотни сверкающих искорок, чей блеск, подрагивая, отражался в журчащей мелкой воде ручья, наполняя его лёгким, едва уловимым, трепетным звоном.
Юноши крепко спали. С первыми лучами солнца, внезапно пробудившись, Зайдана вскочил на ноги. Его спутника у костра уже не было. Обойдя валун, он увидел лишь двух пасущихся лошадей. Это были его кони. Бегом вернувшись обратно, он наскочил на нетронутые мешки, что вёз сам, а на том месте, где лежал Дантал, осталось оружие: меч, короткое копьё, лук со стрелами и небольшой круглый щит. Чуть в стороне от них что-то бугрилось под плащом. Он шагнул и осторожно стянул его: там лежали железный панцирь, шлем и большой старый нож. Больше ничего не было. Зайдана стоял в растерянности, озираясь по сторонам, ещё не понимая, что в это утро ему была дарована свобода.
Форкис, Гром, Савват, Борус и Комата шли по следам, оставленным лошадьми Дантала. Они с лёгкостью обнаружили место первого его ночлега и двигались дальше на восток.