Караван, состоящий из ста двенадцати мулов, нагруженных вьюками, сопровождаемый семьюдесятью рабами и восемьюдесятью вооруженными конными греками во главе с опытным купцом Диагором, взяв путь строго на север от небольшого города Траллы, перейдя мелководную реку Каистр, ненадолго задержавшись вблизи крупного города Сарды, центра персидской сатрапии Лидии, двинулся по царской дороге на восток. Сама же дорога начиналась на западе от города Эфес.
– Мне однажды доводилось бывать на той реке, – во время одного из привалов сообщил Форкис Диагору, сидя у костра.
– Ты ничего не говорил об этом, – старый купец с интересом взглянул на него.
Ночь была ветреной. Всполохи огня искажали игривыми тенями лица сидящих людей. Прет, молчаливо смотревший на пламя, также перевёл взгляд на него.
– Давно это было. Мы сопровождали правителя Самоса Поликрата по этой реке на небольшом судне почти до города Лариса, откуда он направился в Сарды и больше не вернулся. Ты помнишь Рупилия, что был со мной и Данталом, когда ты нас подобрал? – обратился Форкис к Диагору.
– Помню. Хороший был человек и отважный воин. Жаль, что погиб, – с досадой ответил тот.
– Вместе с ним и другими не менее достойными людьми я после смерти Поликрата не посмел вернуться на остров Самос. Мы направились на восток. Хотели достичь реки Инд и, может быть, осесть там. Нам не простили бы его кончины, хотя мы всё от нас зависящее сделали сполна. Прошли мы далеко, но случайно угодили в рабство в Хорезм. Через много лет нам с Рупилием и ещё нескольким товарищам удалось сбежать оттуда. Тогда мы и попали в горную долину, где была крепость и обитали в ней удивительные люди во главе с родителями Дантала. Урартец Руса был его отцом, а сакская женщина Далайя – его матерью. С ними находились ещё и её сородичи, сакские воины, – Форкис задумчиво замолчал. Через мгновение он продолжил: – Всё повторяется в этой жизни. Я вновь направляюсь в ту сторону.
– К иным местам на этой земле обратные пути ведут лишь при желании самого человека попасть туда. Может быть, ты часто думал об этом? – тихо, но проникновенно спросил Диагор.
– Впервые я задумался о посещении той крепости, будучи у тебя дома в Галикарнасе. Поход, в котором довелось нам побывать в Египте, многое изменил в моей жизни. Прежнего не вернуть, да и не стоит о нём печалиться. Находясь под стражей у Ферекрата, я более всего убедился в том, что не следует искушать судьбу, оставаясь на, казалось бы, родной земле. Что-то не очень она меня жалует. Сколько помню себя с самого детства, всегда всё довольно плохо оборачивалось для меня. Мечтал о морском просторе, а чаще бывал на суше, вдали от него. Одно утешение обрёл для души, – он взглянул в сторону соседнего костра, у которого находились Дантал с Ортией, и вновь замолчал.
Диагор понимающе кивнул и взглянул на Прета. Тот смотрел на огонь.
– Мир, в котором мы живём, хоть и велик, но не так, как кажется поначалу. При рождении он находится над нами и вокруг нас. Мы взрослеем и проникаем в него, впрочем, как и он в нас. К старости он вновь отдаляется, забрав все твои соки, оставляя лишь воспоминания, – после долгого молчания нарушил тишину Диагор. – Я понимаю это, дожив до таких лет. Вам же ещё многое предстоит пережить и познать. Иные люди лишь своими годами старше других, но прожитыми событиями скудны. Не всегда возраст является должным мерилом человеческой жизни. Есть те, кто молод, но уже достаточно повидал и многое впитал в себя. Их жизни насыщены и полны всевозможных страданий, радостей и небывалых чувств. Прежде мне иногда казалось, что каждому человеку дано разное время для многих равных испытаний и всем в итоге определено одно и то же. Сейчас же я убеждаюсь в другом. Одни словно проживают чью-то чужую жизнь, никогда не сходя с насиженных мест, не находя ни в чём ни единого утешения, но при этом стараясь быть смиренными во всём. Им удобнее от жития лишь телесного. Другие, хоть и вынуждены быть в постоянном скитании и душевном поиске, но пребывают в довольстве собой, не жалея о происходящем и не желая иной участи. Вот они и есть нашедшие свой верный путь. Их-то и следует почитать за труды тяжкие и оттого праведные.
– Не знаю, Диагор, прав ты или нет, но сказанное тобой мне по душе. Вот только одно мне непонятно. Для чего столько бед доводится пережить одному, а тысячам при этом дан покой, если в конце пути всех ожидает один исход? – Форкис смотрел ему в лицо.
– Всего знать невозможно. Во все времена легче было спросить, чем ответить. Наверное, быть избранным средь людей – великая честь для человека. Он и получает ровно столько страданий, сколько может вынести, но и благ не меньше даруется ему, коль сумеет достойно совладать с собой. Кто сказал, что трудности есть наказание, а покой есть поощрение? И то и другое является сторонами одного целого и выступает в виде мирского испытания. Не познав одного, не оценишь другое. Вот и выходит, что нет отдыха там, где не было труда.
Прет по-прежнему не вступал в беседу, внимательно слушая разговор.
– Но ведь те, кто смирен, не бездельники? Они по-своему заняты делами, и им не чужда житейская радость. Не думаю, что они ропщут на своё существование. Разве плохо им живётся? К чему им тернистые пути, если и так всё у них сложилось ясно и понятно? – не унимался Форкис.
– Всё это лишь до определённой поры. Никто не ведает, чем может обернуться день завтрашний. Быть зависимым от засухи, потопа или вражеского нашествия, значит, отдаться на волю случая, не задумываясь всерьёз о своём будущем. Вот и выходит, что есть люди, благодаря которым познаются многие дороги, ведущие по миру, несущие их народам всевозможные открытия и несметные блага, но главное, нужные и своевременные сведения. Не выйдя за порог, не увидишь звёзд, – Диагор улыбнулся, глядя на собеседника.
– Это верно, – согласился тот.
– Ты можешь думать иначе. Я лишь высказал своё видение и восприятие жизни, а оно не должно обязательно совпадать с ещё чьим-то, – старец деликатно завершил разговор.
– Скажи, Форкис, ты помнишь дорогу в ту горную долину, о которой рассказывал нам? – неожиданно спросил Прет.
– В точности не могу объяснить, но ведь караван Диагора тогда следовал не так далеко от неё, – Форкис вновь посмотрел на Диагора.
– Насколько мне не изменяет память, вас я повстречал на северо-западе от Экбатаны, на старой караванной дороге, – чуть задумавшись, ответил тот.
– Кто-нибудь обитает теперь в той крепости? – выслушав Диагора, Прет вновь задал вопрос Форкису.
– Этого я не знаю. Мы ушли с Данталом по велению его матери через дальнюю расщелину, а на главном восточном перевале шёл бой. Там же, где мы вышли из долины, незадолго до нашего подхода также закончилось сражение между десятью оставленными саками и таким же числом персов. Все они к нашему приходу были уже мертвы. А чем всё закончилось, я не знаю. Персы преобладали числом.
Форкис не мог знать о том, что последней воительницей, защищавшей крепость, была Далайя, погибшая от вражеских стрел на могиле Русы.
– Как бы там ни было, но попасть туда, похоже, мы не сможем. Хотя и ты, Форкис, и Дантал, наверняка, об этом мечтаете, – вздохнув, произнёс Диагор.
– Почему? Ведь мы пройдём почти по той дороге, – Форкис удивлённо взирал на него.
– Ферекрат не любит проигрывать. Вон у того костра находятся двое его гонцов с посланием к самому царю Персии в Персеполь. Он не поверил мне и желает довести начатое дело до конца. Как всё-таки он хитёр и коварен, коль придумал такой ход! Они нагнали нас в Сардах и будут следовать с нами к Дарию, – сообщил неожиданную новость Диагор.
– Выходит, что из-за этих двоих мы не можем следовать туда, куда хотим? Можно же избавиться от них в пути и не идти на поводу вездесущего Ферекрата? – Форкис возмущенно встал.
– Не думаю, что всё так просто. Ферекрат дальновидный. Он наверняка предусмотрел такую возможность и предпринял шаги к их безопасности, – резонно подметил Диагор.
– Что он может ещё придумать? Мы с каждым днём всё больше отдаляемся от него. Его влияние не может быть безграничным, – Форкис вновь присел на место.
– Я не знаю, что именно мог он выдумать, но я бы на его месте оповестил о важных гонцах гарнизоны на пути следования нашего каравана, тем самым связав нас по рукам, исключая даже саму мысль об их устранении, – Диагор был невозмутим.
– Но их в лицо никто не знает. Наши люди вполне могут сойти за них, – Форкис высказал недвусмысленное предложение.
– Может быть, ты и прав. А что, если у них имеются особые знаки, о которых уже известно кому следует? Что тогда? И ещё. За Евфратом мы можем уйти дальше на восток, не следуя к Сузам и к Персеполю. Но в этом случае, зная примерные сроки нашего прибытия и не дождавшись нас, на наши поиски будут направлены конные войска из дорожной охраны. Уйти от них мы не успеем. Гарнизоны слишком часто расположены на всём пути, и нас легко и быстро обнаружат, – Диагор, похоже, продумал множество вариантов и теперь излагал их очень ясно и точно.
– Есть один выход из этого положения. Не знаю, как вы воспримите его, – начал Прет. – Форкис, тебе с твоими людьми нужно исчезнуть во время следования каравана в подходящем для этого месте. Я имею в виду там, где путь ближе всего пролегает к той горной долине. Ну а обвинить тебя, Диагор, в их побеге будет немыслимо. Такое может случиться с каждым, и вины особой как будто нет. О случившемся, если кто в гарнизоне учинит спрос, сообщим тут же. Налегке ты, Форкис, сумеешь скрыться от погони. Главное – потом нам всем встретиться. Этих двоих гонцов прихватишь с собой, дабы послание не дошло до царя.
– Вся эта затея довольно рискованная. Каравану или отдельно тебе, Диагор, так или иначе придётся прибыть в Персеполь и держать ответ за происшедшее, а чем может всё закончиться, никто не знает. Скорее всего, гнев властителя будет очень велик. Такой жертвы я принять не могу, – высказал своё несогласие Форкис.
– То, что предлагает Прет, весьма разумно. Мы не знаем, какие гарнизоны сумел предупредить Ферекрат, значит, и о побеге сопровождаемых лиц торопиться с извещением не следует до той поры, пока никто не проявят интерес. Если этого не случится, мы можем смело уходить по своей дороге. Это будет значить, что Дарий не узнал о гонцах и донесении. Ну а если ему что-либо вдруг известно, то – исчезли гонцы, исчезло и послание, а вместе с этим отпадёт надобность в объяснениях о сообщении Ферекрата. Я не мог знать о нём, с меня и спроса нет за это, не говоря уже о том, что я никого к нему не собирался доставлять. Не думаю, что первейший покровитель торговли станет задерживать меня, – теперь Диагор, казалось, был уверен в благополучном избавлении от возникшей обузы.
Предложение Прета, дополненное Диагором, могло решить их проблемы. К тому же иного выхода не оставалось, а рисковать эти люди умели, и на этот раз старались больше не предаваться лишним обсуждениям.
Оставив позади земли Лидии, пройдя сатрапию Фригию, где близ главного города Гордиона пришлось задержаться на день по торговым делам, караван Диагора без помех проследовал по землям сатрапии Каппадокии, богатой солью, хрусталём и алебастром. Её территория простиралась от реки Галис до границ горной сатрапии Западной Армении. Повернув на юг, перейдя реку Евфрат и верхнее течение реки Тигр, проследовав вдоль её берегов, миновав Армению Восточную, караван благополучно достиг земель огромной сатрапии Мидии. На протяжении всего пути попадалось множество встречных караванов. Особо настораживали обгонявшие их гонцы, но, вопреки ожиданию, в гарнизонах никто не проявлял к ним повышенного интереса.
Наступало время воплощения принятого решения. Дольше тянуть с исполнением задуманного плана было нельзя. На тридцать четвёртый день пути Диагор незаметно для остальных показал Форкису старую караванную дорогу, ведущую в восточном направлении, по которой тому следовало уйти в предстоящую ночь. На отдых остановились в удобной лощине. Разбили лагерь. Приступили к обычной в таких случаях работе, сооружая лёгкие навесы и разжигая костры. Ближе к полуночи люди Форкиса без особого труда разоружили гонцов Ферекрата, отобрали имевшееся у одного из них послание и, привязав их крепко к лошадям и взяв с собой всё приготовленное для дальней дороги, а также запасных скакунов, попрощались с Диагором и Претом и покинули лагерь. Спящую Ортию тревожить не стали. Ей не следовало до поры знать о том, что происходит.
На рассвете караван уже без восьми человек последовал дальше, до ближнего гарнизона, где всё могло проясниться. Диагор настороженно поглядывал на Прета. Тот, похоже, предупредил дочь о надлежащем поведении. Она хоть и была встревожена отсутствием Дантала, но виду старалась не показывать, полагаясь во всём на отца.
Вскоре показался дозор. Волнение Диагора нарастало. Десять персидских вооружённых конников во главе с военачальником, поднимая клубы пыли, приблизились к ним и замерли. Караван замедлил ход. Десятник дозора в одиночку проследовал до самого конца каравана, внимательно вглядываясь в лица людей, затем, развернув коня, вернулся обратно, вплотную подскочил к купцам и хриплым голосом спросил:
– Откуда идёте и кто старший?
– Мы следуем из города Галикарнаса на восток, к реке Инд. Это мой караван, и зовут меня Диагор. А что случилось? Я хожу этой дорогой многие годы, и меня должны знать, – стараясь быть как можно спокойнее, ответил купец.
– Диагор, говоришь? То-то знакомо мне твое лицо. Давненько не видел тебя здесь. Уже и не думал, что вновь появишься в этих краях. Не пора ли на отдых в твои-то годы? – сдерживая разгорячённого скакуна, то ли пошутил, то ли всерьёз произнёс суровый воин.
– Ты прав, подустал я за свою долгую жизнь, да и здоровье теперь не то, что было прежде. Вот решил ещё разок этот мир повидать и угомониться наконец. Силы уже явно не те. Ты, я вижу, тоже не помолодел. Непроста твоя служба, хоть и начальственная, – деликатно парировал Диагор, внутренне не приветствуя такую беседу с персидским военачальником, опасную и ненужную ему самому и непривычную для обычно молчаливого воина.
Он не хотел допускать мысли о том, что этот разговор затеян неспроста, и очень надеялся на благополучный его исход. Старый купец относил говорливость десятника к простому, ничего не значащему трёпу заскучавшего человека, связывая его с желанием перса всего лишь разнообразить своё времяпрепровождение.
– Постарели мы оба. Это ты верно подметил. Но в отличие от тебя я пока не стал забывчивым, и все мои люди со мной. Часть здесь, часть в гарнизоне. А вот ты по пути, похоже, кое-кого потерял. Или нет? Может, я ошибаюсь? – прищурившись и хитро взглянув в глаза Диагору, понизив голос, процедил сквозь зубы десятник.
«Ему что-то известно. Мне теперь не следует молчать. Нужно отъехать с ним в сторону и сообщить о пропаже двух незнакомцев. Я не знал, кто они и для чего примкнули к моему каравану. Ушли и ушли. Их дело. Меня никто не обязывал нести за них ответственность. В конце концов, их даже не представили мне», – Диагор приблизился к десятнику и кивнул головой в сторону от людей.
Тот понимающе повернул коня.
– Вот что, – отъехав подальше и оглянувшись для пущей значимости, начал купец. – Ты прав и, как всегда, очень внимателен. Я сам собирался тебе кое-что сообщить. В Сардах к моему каравану примкнули двое незнакомцев. Кто они и почему хотят следовать со мной, я не знал и теперь, видимо, не узнаю. Пытался расспросить их, но они отмолчались. В общем, у меня ничего не получилось. Они действительно пропали сегодня ночью. Никто из моих людей их ухода, к сожалению, не заметил. Мне самому хотелось побольше узнать о них, но этого не случилось. Вели они себя спокойно. Держались от всех отдельно. Ничего подозрительного за ними я не заметил. Оттого раньше времени и не стал поднимать тревогу в пути. Да и, признаться, не хотел выглядеть посмешищем на старости лет. Ты ведь верно подметил, давно я здесь хожу, а такого никогда не было, – он доверительно посмотрел в лицо десятника.
Тот, сведя мохнатые брови, внимательно слушал. Недоверия пока не наблюдалось. Желая закрепить свой маленький успех, Диагор продолжил начатое, памятуя о гонористости персидских военачальников и стараясь выглядеть подобострастным простаком:
– А что? Они что-то совершили? Эх, кабы знал, что так всё обернётся, велел бы их связать, и никуда бы они не ушли от меня. Надо же, какая досада! Хоть бы кто предупредил, а то в тех дозорах никто ничего не сказал мне. Будь я опытным, как ты, наверняка бы распознал в них злодеев.
– Когда, говоришь, ушли? – уже без спеси, переспросил десятник.
– Да вот этой ночью. Утром смотрю, нет их. Я охрану не выставляю. Чего мне опасаться в этих спокойных местах да ещё под вашей постоянной охраной. Может, они вперёд ушли? Караван медленно идёт, а они могут и спешить. Хотя вот что я вчера заметил. До этой поры они торопливости вроде не выказывали. С вечера один из них, видимо, старший, был очень недоволен вторым. Мне даже показалось, что они что-то искали в своих вещах. Не знаю, куда они могли направиться. Чего мне от тебя скрывать? Признаться, я и сам не люблю чужаков в дальней дороге. А что, если они вернулись обратно? Мне до них дела нет. Ушли и ушли, обузы меньше. А? – Диагор замолчал.
Его было не узнать. Со стороны он выглядел очень удручённо. Ни дать ни взять нашаливший юнец.
– Х-м, да, – крякнул десятник, потерев плёткой вспотевший лоб, сдвигая шлем на затылок. – Странно всё это. Шли, шли – и на тебе, исчезли. Двое, говоришь? А лошадей при них сколько было?
– Ну да, вдвоём. Мои все здесь. Ничего не пропало. А лошадей у них по две у каждого, – с готовностью ответил Диагор, продолжая вопросительно смотреть ему в глаза.
– Что-то в горле пересохло, – бережно проведя ладонью по курчавой бороде, десятник помял пальцами заросший кадык.
– Ну, это дело поправимое, – купец искренне улыбнулся, повернул голову и махнул кому-то рукой.
Тут же к нему подлетел один из его помощников.
– Дай-ка нам вина, – повелел ему Диагор.
Помощник ловко спрыгнул с коня, быстро отвязал от седла небольшой кожаный мешок с помещённым в него глиняным сосудом и протянул хозяину.
– Сделай милость, утоли жажду. Тебе и твоим воинам не помешает такой славный напиток, – Диагор протянул сосуд десятнику.
Другой его помощник вместе с Лисиппом уже угощали дозорных. Персы с удовольствием припали к поднесённым кувшинам, вливая в себя божественную влагу.
Десятник по мере убывания вина всё сильнее отклонялся назад, запрокидывая голову. Он долго пил, пока не осушил сосуд до самого дна. Довольно протерев губы и бороду, вернул его помощнику Диагора.
– Может, ещё? Или другого чего отведаешь? – Диагор радушно приглашал его разделить полуденную трапезу.
– Не могу. Мне пора, – как-то неуверенно отказывался тот, заигравшим глазом провожая помощников купца.
– Понимаю. Жаль, что дела тебя торопят, – не искушая судьбу излишней настойчивостью, согласился Диагор.
– Ты вот что сделай. На ночь можешь встать у моего гарнизона, там и поговорим, если не спешишь. Мне нужно осмотреть старую дорогу, может, туда повернули те двое. Кстати, а чего ты по ней не пошёл? Там ведь путь намного короче, – неожиданно спросил десятник.
– Я к тебе шёл сообщить о случившемся. К тому же, как ты верно сказал, я давно не был здесь и про старую дорогу запамятовал, вот и хотел заодно о ней расспросить в твоём гарнизоне. А что, она разве осталась позади? Я-то полагал, что не дошёл ещё до неё, – изумлённо выдал Диагор.
– Эк тебя занесло! – рассмеялся десятник. Вино явно взыграло в нём. – Ты ж, смотри, вместо Индии куда в другое место не уйди. Прежде по тому пути караваны ходили. Там почти нет наших дозоров, это плохо, но ближе для тебя. Чего такой обход совершать? Много времени понадобится.
– Надо же! А ведь тебя сами боги мне послали! – впервые за всю беседу по-настоящему расслабляясь, воскликнул Диагор. – Ту дорогу раньше я хорошо знал. Может, прямо сейчас развернуться и с тобой дойти до неё? Там и побеседуем по душам. А?
– Что ж, я не против. Поворачивай, коль так получилось, я там тебя дождусь, – десятник махнул рукой и тронул коня.
Вскоре за всадниками осела пыль, и их уже не было видно.
– Здесь повсюду много следов. Они ведут прямо по дороге, – сообщил вернувшийся воин.
– Четыре коня должно быть, – произнёс десятник.
– Нет. Их больше. Полтора десятка будет, – стоял тот на своём.
– Не может быть, – десятник повел скакуна дальше по старой дороге, зорко всматриваясь под копыта. – Да, верно. Не нравится мне всё это. Возьми ещё троих и всё впереди внимательно осмотри. Я буду здесь.
«Неужто старый купец обманывает меня? Зачем? Не пойму. Нужно выяснить у него всё поподробнее. А если тех двоих в этом месте дожидались ещё люди? Всякое может быть. Чего они так понадобились нашему сотнику? Ну да ладно, это не моё дело. Ему видней. Хотя мне он мог бы разъяснить, кто они такие и как с ними поступать. То ли враги, то ли важные лица? Раз уж сами сбежали из каравана, то при чём тут купец? Там, где ночью он стоял, крови нет, если уж думать об их убийстве», – недоумевал десятник, сойдя с коня и располагаясь в тени небольшой скалы.
Караван далеко за полдень приблизился к повороту и двинулся по старой дороге. Диагор издали увидел десятника и направился к нему.
– Сколько, говоришь, было у тех двоих лошадей? – без предисловий спросил тот.
– На каждого по две, – настороженно ответил купец. – А что случилось?
– Следов гораздо больше. Ты мне всю правду сказал или что-то утаил? – десятник смотрел ему в глаза.
– Ни к чему мне тебя обманывать! Так и знал, что от них следует ждать беды, – возмущенно произнёс Диагор, сходя с коня и судорожно обдумывая сказанное десятником.
– Тебе, если всё так и есть, нечего опасаться. Здесь могли их дожидаться, оттого и следов много, – сам того не зная, подкинул ему спасительную подсказку десятник.
– Вот так, скорее всего, всё и было. Не зря они заспешили уйти в ночь. Наверняка, была у них какая-то договорённость с теми, кто их тут ожидал, – ухватился купец за поданную мысль. – Ты мне толком объясни, за что ты меня подозреваешь и в чём моя вина? Я собирался поступить именно так, как это сделал. Тебе сразу сообщил о них. Ведь так?
– Это верно. Только придётся мне тебя в гарнизон доставить к нашему сотнику, – десятник отвёл взгляд.
Было видно, что ему не очень приятна эта миссия в отношении радушного купца, но иначе поступить он не мог, о чём явно свидетельствовал весь его вид.
– А как же караван? – искренне удивился Диагор, ещё надеясь на изменение принятого тем решения.
– Задерживать караван я не собираюсь. Такого веления не было. Ты ведь не один идёшь, поручи помощнику вести его. Объяснишь сотнику всё и нагонишь караван, – не очень уверенно ответил десятник. – Ну, в общем так, определяй старшего, и уходим. У меня нет больше времени.
Десятник, не глядя в сторону Диагора, взобрался на своего коня и, не дожидаясь его, двинулся в обратный путь.
– Прет, друг мой, ты всё слышал. Может, это и к лучшему. За меня не беспокойся. Веди скорее караван по этой дороге. Форкис сам обнаружится, как мы и определились. Если больше не увидимся, знай, ты с Ортией, Дантал и Форкис – самые мои близкие люди на земле. Возвращаться не спеши. В Индию не иди. Попробуй осесть в той горной крепости. Того, что есть на этих мулах, вам хватит надолго. Молодых благослови. Прощай, – Диагор крепко обнял друга.
Подойдя к Ортии, он нежно погладил её по голове, прижал к своей груди и поцеловал в макушку. Затем взглянул на стоявших поодаль помощников, с почтением склонил в их сторону голову и, совсем не по-стариковски запрыгнув на лошадь, погнал её вслед за уходящим отрядом персов. Люди долго провожали его тревожными взглядами, пока он не скрылся из виду. Караван впервые тронулся в дальний путь без своего хозяина. Ортия заплакала. Нежное девичье сердце в предчувствии горя дрогнуло первым.
Персеполь, куда около двадцати лет назад перенёс столицу Персии царь Дарий I, сын Гистаспа, наместника восточных областей Парфии и Гиркании, потомок по младшей линии основателя персидской царской династии Ахемена, находился на расстоянии четырёхсот пятидесяти стадий юго-западнее прежнего главного города Пасаргада, недалеко от впадения небольшой речушки Пулвар в реку Кур, на отрогах Кухе-Рахмат, возвышающихся над равниной Мерв-Дешт.
Город защищала тройная система укреплений из стен и башен, проходивших по гребню горы. Его дворцы стояли на огромной прямоугольной платформе, приподнятой над равниной, к которой спускалась большая лестница. Над лестницей возвышались ворота, охранявшиеся гигантскими каменными быками.
На ещё более возвышенной площадке находился громадный парадный зал – ападана, к которой вели две монументальные лестницы, искусно украшенные рельефными изображениями множества человеческих фигур: посланцы двадцати трёх народов, подданных Персии, несли дары царю. Невероятно большая крыша зала, сложенная из деревянных конструкций, поддерживалась семьюдесятью двумя каменными колоннами. Казалось, что великий царь, восседая над миром в этом открытом зале, видит все подчинённые ему страны.
Справа же от ападаны расположилась тахара – жилой дворец самого Дария. Стены тахары также были украшены рельефными изображениями. Кроме того, во дворце имелась надпись создателя, выполненная персидской клинописью: «Я, Дарий, великий царь, царь царей, царь стран, сын Гистаспа, Ахеменид, построил этот дворец».
Все подходы к городу усиленно охранялись несметным числом войск. В самом же городе, утопающем в зелени садов, воинов не было видно, хотя все знали, что по одному мановению десять тысяч личной гвардии Дария вмиг сметут любого врага, появись он внезапно близ царских дворцов и покоев.
Так выглядела новая столица персидской империи, где чаще всего находился монарх, твёрдо держащий в своих руках правление над огромной державой, где всё было подвластно ему и ничто не оставалось незамеченным для его всевидящего ока. Именно сюда главы всех сатрапий, кроме родины царя – Персиды, в строго установленное время направляли несметные богатства в виде золота, серебра, драгоценных камней, всевозможных товаров и изделий, строительного материала, продуктов, скота и рабов. Так, Вавилония поставляла тысячу талантов серебра, Египет – семьсот, Индия же платила налог золотом. Всего же ежегодный совокупный налог, поступавший из всех сатрапий, составлял четырнадцать тысяч пятьсот шестьдесят талантов серебра. Часть всего этого состояния тратилась на содержание великолепных дворцов, изумительных по красоте садов, пышного царского двора и канцелярии с многочисленными писцами, требовавшее постоянного пополнения казны.
Уже двадцать восьмой год правил расширевшей свои пределы империей дальновиднейший царь Дарий I. В стране за время пребывания его на престоле было совершено множество всевозможных реформ, целью которых было повсеместное укрепление единой центральной власти. Он разделил страну на двадцать сатрапий и создал сильную армию, укомплектованную прежде всего из персов. Была введена единая для всех золотая монета с изображением правителя с луком – дарик, что активизировало хождение денег. Однако исключительным правом чеканки золотых монет обладал лишь сам царь. Сатрапы могли чеканить серебряные монеты, а некоторые отдельные города и области были наделены правом выпускать медные деньги. Была проведена стандартизация меры и веса. Всюду появлялись и активно действовали торгово-ростовщические дома. Торговля всемерно поощрялась. Функцию единого торгового языка отныне выполнял арамейский. Продолжалось строительство дорог и каналов. Знаменитая царская дорога простиралась на расстояние почти четырнадцати тысяч стадий. На ней, помимо военных гарнизонов, расположенных через каждые сто сорок стадий, находились эстафетные конные посты, обслуживавшие доселе невиданную царскую почтовую связь.
В покорённых странах царская власть имела неизменную поддержку со стороны крупных местных рабовладельцев, которые видели в силе Ахеменидов надёжную защиту от восстаний бедняков и невольников. Кроме того, обширные земельные владения в сатрапиях выделялись представителям персидской знати, что также служило укреплению центральной власти.
Стараясь привлечь на свою сторону местное жречество, царь совершал множество удивительных деяний в их пользу. Так, в угоду жрецам бога Мардука он сделал Вавилон одной из своих столиц, наряду с Персеполем, Сузами и Экбатаной. К тому же он реставрировал ряд египетских храмов и возвратил им доходы, отнятые его предшественником Камбисом, и, подобно прежним фараонам, его сатрап назначал в них жрецов. Не меньшую заботу царь проявил и по отношению к греческим храмам в Малой Азии.
Помимо этого, по его велению во всех покорённых землях при исполнении царской воли и принятых им законов учитывались и местные законы, и обычаи, содействующие укреплению его власти, от чего не в меньшей степени зависела общая стабильность жизни в монархии. Во главе всей царской администрации, при помощи которой велось управление страной, стоял совет из семи знатнейших вельмож и верховный сановник государства, названный тысяченачальником. Промежуточным звеном между ним и сатрапами являлся крупный сановник, носивший титул «глаз царя», и его помощники, называвшиеся «глаза и уши царя». Такое устройство государственного аппарата позволяло властителю быть постоянно в курсе всех событий в его огромной империи и своевременно влиять на их ход, не допуская даже малейшего враждебного своеволия поданных.
Религиозным учением персов был зороастризм, созданный Заратуштрой на рубеже предшествовавших седьмого и шестого веков, основным источником которого являлась священная книга Авеста, состоящая из двух частей: более древней Гаты и Младшей Авесты. Подобно другим религиям, зороастризм также пытался проникнуть в смысл творения, объяснить его причины, исследовать происхождение человеческого рода, угадать его будущую судьбу, установить отношение человека к высшим существам, как к добрым, так и к злым. Основными устоями учения были время и пространство, как главные условия, при которых только и возможно существование мира и человека. Эти два бесконечных божества – время и пространство – стояли по своей значимости значительно выше других. Их приговоры были неизменны и непреклонны перед мольбами и жертвами. Наиболее близкими к ним были другие божества – бесконечный свет и абсолютная тьма, отделявшиеся друг от друга пустотой. Именно на эту противоположность света и тьмы опиралась основа всей религии зороастризма в своей главной идее – борьбе добра и зла. За ними следовали другие божества: добрые – представители высшего духовного начала в мире и злые – представители начала низшего и материального. Согласно Авесте, главой всех добрых божеств был Ахура-Мазда, являвший собой свет, жизнь и правду. Наряду с ним и вместе с ним существовал глава всех злых духов – Анхра-Манью, в свою очередь являвший собой мрак и смерть. Человек же, по учению Заратуштры, обладал свободной волей и мог сам выбирать между добром и злом. Именно поэтому преклонение персов перед этими двумя божествами было в равной степени искренним и почтительным.
Царь царей Дарий I относился терпимо ко всем религиозным верованиям, существовавшим в завоёванных странах, тем самым покоряя не столько человеческие тела, сколько, в первую очередь, их души.
Диагор был невероятно измождён трудной дорогой. Опросом сотника в гарнизоне его мытарства не закончились, как обещал десятник, а только лишь начались. На следующее утро без каких-либо объяснений он под усиленной охраной был направлен в следующий гарнизон. Так продолжалось долгих двадцать дней, вплоть до прибытия в главный город Персии. Другие сотники на протяжении всего пути вопросов ему не задавали, передавая его друг другу словно какую-то вещь.
– Эй, купец, сейчас ты предстанешь перед одним из великих вельмож царя царей и всемогущего властелина всех стран мира. Это великая честь для тебя. Веди себя подобающе, и милость его будет безгранична, – ощутив толчок в спину, услышал Диагор голос военачальника, принявшего его у одних из ворот Персеполя и сопровождавшего по потаённому стражному коридору внутреннего двора.
Видя перед собой престарелого греческого купца, едва стоявшего на ногах, титулованный сановник, «глаз царя», велел увести его для непродолжительного отдыха и представить перед ним в надлежащем для беседы виде. Низкое подвальное помещение с едва проникающим в него через узкую дверную щель коридорным факельным светом было сейчас самым желанным и долгожданным пристанищем для старца. Охапка валявшейся в углу пересохшей и дурно пахнущей травы стала для него мягче пуховой перины. Как только его ввели сюда, он тут же ничком упал на неё и уснул. Как долго был в забытьи, он не знал.
Когда его стали грубо тормошить, он, с трудом разлепив опухшие глаза, стал озираться по сторонам, не понимая, где находится и что от него хотят эти люди. В помещении было темно, и лишь в распахнутую дверь проникал тусклый свет. В большом медном тазу двое рабов принесли ему воду. Прежде чем приступить к умыванию, Диагор опустился на пол и, не сумев отпить с краю посуды, надолго припал к ней, всасывая в себя влагу растрескавшимися губами, словно старый мул, чем потешал стоявших рядом стражников. Ему было не до них. Утолив жажду и почувствовав некоторое облегчение, он приступил к умыванию, начав с рук и головы, завершив омовением ног.
Рабы в сопровождении воинов унесли таз, оставив ненадолго его одного при приоткрытой двери. Он присел на нижнюю ступень и, сильно прищурившись, стал осматривать помещение. Оно было небольшим, почти квадратным, с прочными стенами, выложенными из кирпича-сырца. Лишь теперь, глубоко вдохнув сухой воздух, Диагор уловил неприятный запах, окинул взглядом пол и увидел в углу темневшую лежанку. Другого ничего не было. С трудом поднявшись, он подошёл к этому месту, наклонился, пошарил рукой внизу и поднёс к лицу пучок травы, принюхиваясь. Сильный горький запах ударил в нос. Он тут же с отвращением отбросил траву в сторону.
«Полынь хоть и неприятная трава, зато польза от неё есть: она паразитов отгоняет», – подумал он, возвращаясь к ступеням.
Не успел он присесть, как, скрипнув, шире отворилась дверь, бледным светом заполняя помещение. Вновь вошли стражники. За ними спустились двое рабов, неся что-то на небольших подносах. Они опустили их на пол, после чего все удалились, как прежде, не закрывая двери до конца. Диагор, отошедший в сторону от лестницы, подошёл к оставленной посуде и увидел там пищу. На одном подносе находились два яблока и в маленьком глиняном кувшине – холодная вода. На другом лежали две небольшие лепёшки и кусочек твёрдого сыра.
«Что ж, это уже неплохо. Вот только для чего кормить будущую жертву? Что они ожидают услышать от меня? Ох уж этот Ферекрат! Да и я хорош, приютил в доме помощничка. Бедный Фаилл, сам не знает, в какую прескверную историю влип. Ну да ладно, главное, что Прет подальше ушёл и вместе с Форкисом, наверняка, нашёл крепость», – мысли были уже не столь путаными и текли спокойной чередой.
Взяв лепёшку, он присел на ступень, надломил хлебец, отправил маленький кусочек в рот и стал медленно пережёвывать его, продолжая размышлять: «Надо же, никогда не думал попасть в этот город. Не верил в такую возможность. Неужто мне на старости лет доведётся увидеть самого царя Персии! Такое не каждому смертному суждено испытать. Как бы трудно ни было в этой дороге и какой бы ни был уготован для меня конец, всё же боги благоволят мне и сейчас, одаривая таким необычным завершением…
Жизнь у меня была хорошая. Мне было интересно в ней. Ни к каким людским творениям я не привязывался бездумно душой. Меня никогда не обременяли своей мирской значимостью ни дорогие вещи, ни драгоценности, ни иные услады. Вот и теперь, как в самом начале пути, у меня их нет, и я не сожалею об этом. Впрочем, как и обо всём остальном, что выпало на мою долю… Ни одну златую песчинку никогда не разместишь средь своих мыслей и не расположишь в душе между чувств. Златая крошка постоянно дразнит чьи-то глаза своим холодным блеском, но всегда остаётся неприступной. Отнимает житейский покой, остужает сердечное тепло, вытесняет из душевных глубин достойное самообладание, заменяя силу духа неуверенностью в себе и слабостью воли. Такие богатства всегда остаются недостаточными и чуждыми, переливаются из рук в руки, лишь временно служа разным хозяевам, и ввергают их в ужас своим исчезновением или обманчиво радуют появлением.
Истинные блага – в самом человеке. И им не определить цену…»
Диагор встал, взяв кувшин, отпил воды. Заметив движение у двери, повернулся. За ним пришли.
Диагора проводили в сад, где его довольно приветливым взглядом встретил другой представительный перс – явно высокопоставленный сановник великого монарха, как подумал купец. Сановник сидел в иссиня-белом одеянии на белоснежной большой скамье в тени раскидистой, благоухающей белыми цветами яблони, вокруг которой, жужжа, кружили пчёлы. Взглянув несколько раз в сторону Диагора, он продолжал увлечённо выводить тонкой палочкой что-то у своих ног на песке.
Стражники остались у арочного входа в сад. Яркое солнце, светившее купцу в спину по пути следования сюда, внезапно ударило ему в лицо, ослепив его после пребывания в тёмном подземелье. Он щурился, низко опустив голову и прикрываясь ладонью от золотистых лучей, густыми пучками пробивавшихся сквозь листву из-за высоких дворцовых стен.
– Диагор, признайся, ты ведь боялся, что больше не увидишь белого света, так почему отворачиваешься от него? – спокойным низким голосом на чистом греческом языке спросил перс подошедшего к нему старца.
– Напротив, я склоняюсь перед ним за столь милостивое снисхождение ко мне, – ответил Диагор.
Сановник поднялся. Он был среднего роста, строен и крепок в плечах. Широкий блестящий тканевый пояс обтягивал его тонкую талию, подчёркивая безупречную осанку. Чёрные, очень курчавые волосы, подвёрнутые со всех сторон снизу к основанию головы и от этого казавшиеся очень тяжёлыми, без излишней помпезности красиво окаймлялись тонкой серебристой диадемой. Открытыми оставались лишь мясистые мочки ушей. Такие же мелкие плотные колечки волос росли от самых висков и под слегка выпяченной нижней губой сливались в густую массу бороды, что тянулась, сужаясь, до груди. Из-под бровей, сросшихся над прямым носом с едва уловимой горбинкой, с интересом смотрели умные, чуть раскосые, широко расставленные большие карие глаза. Они долго скользили по лицу стоявшего в ожидании купца.
Наконец сановник произнёс:
– Купец, ты долго пожил, многое повидал и пережил, творил и отдыхал, любил и ненавидел, терял и обретал. Так скажи мне, что самое важное ты открыл в себе?
– Наверное, мой ненасытный интерес, – пожав плечами, ответил Диагор.
– Ты хочешь сказать, что лишь любопытство вело тебя по всем дорогам? – перс, держа палочку в заложенных за спину руках, медленно обошёл его.
– Я пытался в грядущем дне найти ответы на возникшие вчера вопросы и шёл туда, куда подсказывало сердце, – Диагор посмотрел собеседнику прямо в лицо, пытаясь понять, к чему эти вопросы.
– Ну и как часто ты находил их? – в голосе сановника не было иронии.
– Не так часто, как ожидал.
– Почему?
– Думаю, я ошибался во времени. Его должно пройти гораздо больше, а я, к моему стыду, спешил и был недостаточно терпелив.
– Когда ты понял это?
– К сожалению, уже в старости.
– Ты, похоже, правдив, и оттого внушаешь доверие, – перс улыбнулся.
– Слишком быстро всё вокруг меняется. Невозможно успевать за событиями, – Диагор опустил глаза.
– Что ты хочешь этим сказать? – сановник впился в него немигающим взором.
– Люди, в отличие от мира, очень переменчивы. Откровение не всегда порождает понимание. Его восприятие бывает разным, – купец вновь посмотрел в глаза перса.
– Ты сожалеешь об этой беседе? – тот удивлённо опустился на скамью.
– Я просто не знаю, к чему она приведёт. Прости. Трудно быть искренним собеседником в моём положении. Уж очень велико наше неравенство, – с досадой почти прошептал Диагор.
– Ну, хорошо. Давай поговорим о другом, – примирительно согласился тот. – Присядь вот сюда и взгляни на этот рисунок.
Диагор устало опустился на самый краешек скамьи и стал рассматривать начертанное на песке.
– Что ты видишь? – спросил перс.
– Похоже, это пирамида, – ответил тот.
– Да. Ты часто видел такие сооружения в Египте. Что, по-твоему, они означают?
– Не думаю, что что-то однозначное. В ней, скорее всего, скрыт довольно сложный смысл. Её нутро, коль там находится гробница, должно означать смерть, а внешние стороны, наверное, жизнь.
– Ну а форма её, о чём она тебе говорит? – увлечённо вопрошал сановник.
– Каким бы долгим ни было человеческое существование, оно с годами всё ближе и ближе к своему завершению, – проговорил Диагор. – Убавляются желания, иссякают чувства, истощается здоровье, уменьшаются возможности. И лишь разум при дряблом теле к этому времени может остаться неизменным и насыщается накопленным житейским опытом. Никто из людей не в состоянии изменить мир, прежде не овладев искусством править своими разумом и телом.
– Ты говоришь так, будто часто думал об этом, – то ли спросил, то ли просто вслух рассудил странный перс.
– Признаться, я никогда не размышлял о назначении пирамид, – искренне заверил Диагор.
– Но ведь ты в точности описал значение каждой её грани. Вот они, от широкого основания сужаясь, ведут к единой вершине. Угадать ты не мог. Тогда откуда у тебя такие познания?
– Я всего лишь говорил о себе.
– Ты не купец, – утвердительно произнёс сановник, вновь внимательно разглядывая лицо собеседника.
– Да. Теперь я не купец. Быть может, отныне я вообще никто, – Диагор на мгновение пристально посмотрел ему в глаза, тут же отвернулся и поднялся.
Перс порывисто зачеркнул рисунок. Наступила тишина.
Наконец, он вновь спросил:
– Чего тебе хочется больше всего сейчас?
– Ясности, – взглянув ему в лицо, ответил Диагор.
– Её желаем и мы. А ты должен приложить все усилия к нашему стремлению и быть искренним, – поджав нижнюю губу тот с укором смотрел в его глаза.
– Значит, я чего-то не понимаю, – потупив взор, Диагор замолчал.
– Судя по твоим летам, жить тебе осталось недолго. Стоит ли после столь продолжительного достойного существования ввергать себя в пучину лжи? – перс проявлял терпение и даже некое подобие сочувствия.
– Именно поэтому мне ни к чему прослыть впервые обманщиком, – Диагор печально вздохнул.
– Верно. Тогда ответь мне, для чего тебя доставили сюда? Ты ведь знаешь о причине своего появления здесь. Вот я и пойму, кто передо мной: честный старец или лживый скиталец? – сановник был умён и хитёр.
Будучи государственным лицом, весьма искушённым в спорах, перс умел играть на чувствах людей и ловко подвёл своего собеседника к той черте, переступив которую предал бы самого себя. Диагор задумался. Всем нутром он почувствовал свой проигрыш и понял, что оказался в западне словесных хитросплетений этого незаурядного чиновника, но даже в такой сложной ситуации он нашёл единственно правильный выход: он замолчал навсегда. Любая фраза и даже одно слово, теперь сказанное им, было бы обманом, если не для перса, то для себя, а ступать на этот путь в преддверии смерти он не желал.
Чутко уловив решительные перемены в его настроении, сановник понимающе взглянул на него, вновь поджав нижнюю губу, поднялся со скамьи, недолго помолчал, что-то обдумывая, затем тихо, но очень твёрдо произнёс:
– Похоже, ты не готов к серьёзной беседе. Что ж, подумай ещё, но знай, что уходит лишь твоё время. Ты не из тех людей, кто позволяет себе удивлять мир глупостями, и оттого никогда не сможешь прекратить быть тем, кем являешься – самим собой, предпочтя прекратить быть вообще. Но мы не предоставим тебе такой возможности. Тебе придётся ответить на все наши вопросы. Веление царя царей, царя всех стран и всех сторон света всегда и всеми исполняется.
Диагор был поражён. Перед ним находился сам Дарий I, повелитель мира, величайший из великих, живое божество.
На следующее утро, когда стражники явились в подземелье за своим странным узником, старым купцом, он не поднялся. Сотник склонился над ним, желая помочь, но тут же отпрянул, прикоснувшись рукой к закоченевшему холодному телу. Чуть позже при факельном свете широкого коридора он увидел торчащий из уха старца окровавленный полынный стебелёк.
Караван, ведомый купцом Претом по пустынной старой торговой дороге, на двенадцатый день пути встал на ночлег у окраины лесистого предгорья. Не успели разжечь костры, как десятник охраны сообщил новому хозяину о приближении небольшого встречного отряда. Вскоре в тусклом вечернем свете купец уже обнимал спешившихся Форкиса, Дантала и их людей. Всё получилось почти в соответствии с намеченным прежде планом, за исключением одного очень важного обстоятельства. С ними теперь не было старого доброго друга, – мудрого и щедрого душой Диагора.
Тела двух гонцов Ферекрата покоились на дне одной из многочисленных расщелин. Его послание, свиток, так оберегаемый ими, не содержал ни единого слова.
До горной долины, ставшей целью в движении каравана, оставалось четыре дня пути.