На западных рубежах усуней всё чаще и чаще стали происходить столкновения между их дозорными отрядами и дозорами канглов, причём каких-либо особых причин для этого не было. Если раньше они видели друг друга на расстоянии и избегали близких встреч, то теперь канглы немедленно атаковали усуней, словно у них был на подобный случай именно такой приказ. Схватки всегда были ожесточёнными и с переменным успехом. Потери воинов были с обеих сторон.
Усуни не сомневались в том, что очень скоро, в течение ближайших нескольких дней, армии канглов вступят в их земли, и начнётся война, о которой в народе велись разговоры почти всю прошедшую зиму.
– Бо, что-то мне не по себе. В прошлый раз, когда мы с тобой были в дозоре в лесу возле высохшего русла, я как-то лучше себя чувствовал, а нынче озноб колотит, хотя тогда было холодно, не как теперь. Как думаешь отчего? – тихо спросил Жимшак, взглянув на напарника, ехавшего рядом, и поправил на голове кожаный шлем.
Стояло раннее туманное утро. За спинами остались перелески, плавно переходящие в густой дремучий лес, а впереди лежало огромное холмистое пространство, трудно просматриваемое из-за тумана, стелющегося по-над землёй.
– Это, Жимшак, от страха. Тогда мы готовили западню врагу и были уверены, что он угодит в неё, а теперь этого нет, вот ты и побаиваешься, думая о том, как бы самому не угодить в засаду, – быстро посмотрев на него и продолжая оглядывать открытую местность перед собой, ответил Бо. – Ты не думай об этом, и всё пройдёт. Со мной в твои годы такое тоже бывало… – Не успел Бо договорить, как из-за невысокого холма впереди вылетел отряд канглов, не меньше сотни воинов, и помчался прямо на них.
– Вот и началось, – остановив коня, прошептал Бо, выхватывая лук из налучья за спиной. – Жимшак, быстро скачи обратно и предупреди наших, а я постараюсь придержать этих.
Он заложил стрелу, быстро прицелился, выпустил и сразу же снарядил следующую. Жимшак не ожидал от старика такого проворства. Он увидел, как ближний к ним всадник хоть и был на отдалении, но опрокинулся с коня и упал на землю.
– Живо скачи! – заорал Бо.
Жимшак суетливо повернул лошадь и пустил её с места вскачь. Старик выпустил ещё несколько стрел и помчался вслед Жимшаку. Канглы быстро настигали и вскоре сразили его из лука. Стрела попала между лопаток, пробив толстый кожаный панцирь. Старик сначала откинулся назад, но потом согнулся и прижался к конской гриве, бессильно свесив руки и выронив лук. Его конь продолжал мчаться и влетел в ближний перелесок.
Канглы, выплывая из тумана, сотня за сотней появились по всей долине, передовыми отрядами – клиньями вступая в редколесье на окраинах густых лесных дебрей. Вся округа наполнилась грохотом копыт, лязгом оружия, голосами людей и ржанием лошадей.
Прошло совсем немного времени, и из перелесков обратно помчались их воины, но теперь небольшими группами и поодиночке. Они показывали руками за спины и что-то кричали. Многие были ранены стрелами и короткими, торчащими из них копьями. Увидев бегущих, военачальники остановили продвижение войск. Они оглядывали чернеющую окраину леса, стоявшую перед ними, подобно длинной стене, расплывающейся в тумане где-то далеко слева и справа. Пока там никого не было видно. Из передовых сотен, вошедших в лес, кроме тех нескольких десятков воинов, что уже вернулись, никто больше не появился. Выждав какое-то время, военачальники указали мечами вперёд. Войска двинулись к лесу, но не успели пройти и двух десятков шагов, как из-за деревьев полетели в них тысячи стрел. Они не заметили их из-за тумана и сумерек, но поняли, что происходит, когда сотни всадников стали падать на землю, кричать и стонать. Враг, скрываясь в лесу, нанёс удар из дальнобойных луков. Стрелы тучами летели и летели, сражая и воинов, и лошадей. Небольшие круглые щиты никого не могли прикрыть.
В войсках возникла паника. Всадники потеряли строй и стали мешать друг другу. Военачальники подали сигнал к отступлению, его, как всегда, продублировали сотники и десятники. Но теперь началась давка. Порядок был окончательно нарушен, а враг продолжал осыпать стрелами. Тыловые сотни стали отходить, за ними в полном беспорядке двинулись остальные.
Когда канглы отошли от окраины леса на расстояние двух полётов стрелы, по всей его длине из-за деревьев выступили конные усуни и помчались лавинами, на скаку выпуская стрелы. Они быстро настигли канглов и вступили в ближний бой. Утеряв с самого начала сражения боевой дух, канглы под сокрушительным натиском усуней вскоре обратились в бегство, и никакие команды военачальников, призывавших к продолжению сопротивления, уже не имели воздействия.
Солнце едва появилось над горизонтом, а канглы, понеся значительные потери, уже покинули долину, спешно отходя к своим землям. Это была одна из пяти армий, вступивших в земли усуней по пяти разным направлениям. В каждой – по двести сотен. Ещё три такие же пока оставались в резерве, готовые прийти на помощь атакующим войскам в случае возникновения необходимости.
Усуни не стали преследовать канглов и вернулись в лес, подобрав раненых воинов и готовясь к новой атаке врагов, зная, что они, отдохнув и пополнив свои ряды, вновь начнут наступление на рассвете следующего дня.
На других четырёх направлениях сражения продолжались весь день, и с наступлением вечера и канглы, и усуни отступили, чтобы за ночь собраться с силами и на следующий день продолжить битвы. Ни одна сторона не хотела уступать, отчего все бились ожесточённо. В результате обоюдные потери были велики.
Фатих-шах был в бешенстве от побега своих войск на центральном направлении. Он лично прибыл с пятью сотнями воинов из резерва и на рассвете повёл их в атаку, быстро преодолев долину и ворвавшись в лесные дебри. Визирь Кутуз и старший тысячник Ельбуз ехали рядом. К их удивлению, в лесу никого не оказалось. Воины закружили между деревьев, не понимая, куда подевались усуни, так неожиданно появившиеся здесь вчера. Ельбуз приказал осмотреть лес, войдя в него поглубже, но и это ничего не дало. Усуней здесь не было. На вопрос Фатих-шаху о том, что теперь делать, правитель велел покинуть дебри, отступить на открытую местность и срочно выслать лазутчиков по всем направлениям в поисках следов войск усуней.
Воины стали выбираться в долину, петляя между деревьями. Фатих-шах посмотрел по сторонам, оглядывая сумеречный и влажный от утренней росы лес. Он хотел было что-то сказать визирю Кутузу, как вдруг стрела вонзилась ему прямо в грудь. Он схватился за неё и начал заваливаться на бок. Визирь Кутуз успел подхватить правителя, не дав упасть на землю, и повёл его скакуна вплотную со своим, стараясь быстрее выбраться из леса. Тысячник Ельбуз выхватил меч и заорал:
– Все туда! Взять его! – указав оружием на одно из деревьев.
Несколько воинов стремительно окружили дерево, направив вверх снаряжённые луки. Кто-то явно прятался среди ветвей, но виден не был. Воины кружили вокруг дерева, высматривая сидящего там человека. Вдруг одна из веток шевельнулась, и оттуда вылетела стрела, вонзившись в плечо одного из воинов. Он не успел ещё упасть, как воины выпустили стрелы в то место, откуда прилетела стрела. Послышался стон, и на землю, ломая и пригибая ветви, упал человек. Несколько воинов спрыгнули с лошадей и подбежали к нему. Из левого глаза и из шеи несчастного торчали две стрелы. Он очень слабо дышал, но перед смертью успел прошептать окровавленным ртом: «За… Бо». Это был Жимшак.
Тяжело раненного Фатих-шаха погрузили в кибитку, которая под усиленной охраной медленно продвигалась к главному лагерю. Фатих-шах был без сознания. Визирь Кутуз велел пока не сообщать войскам о ранении Фатих-шаха и о его состоянии.
Куньбек Янгуй был в своём лагере, разбитом на равном отдалении от пяти армий по двести сотен каждая, сдерживающих на всех направлениях атаки войск канглов. Здесь же размещался и резерв в количестве четырёхсот сотен воинов под командованием сян дуглу Хаан-бека. Дуглу Наби-бек расположился в тылу, возглавляя ополченцев численностью в пятьсот сотен. По велению куньбека Янгуя в главных стойбищах центрального и западного крыла также в полной боевой готовности находились ополченцы. Их общее число доходило до шестисот сотен.
На второй день войны с утра куньбеку Янгую пришла плохая весть от властителя восточного крыла цзо дуглу Бэйтими-бека, который срочно сообщал о замеченных дальними дозорами дозорных отрядах хуннов, что явно свидетельствовало о приближении армий шаньюя хуннов Модэ. Самые худшие предположения куньбека Янгуя о возможном нападении со стороны хуннов, к его сожалению, свершились. Он не мог знать о том, какое количество войск направил правитель хуннов, но помнил из недавнего прошлого, когда он со своим народом ещё был в подданстве хуннов, что в их западном крыле численность войск составляла до тысячи сотен, отличавшихся тем, что их лошади были белыми. У цзо дуглу Бэйтими-бека всех воинов, включая ополченцев, набиралось около пятисот сотен. Куньбек Янгуй понимал, что если шаньюй Модэ направил все войска своего западного крыла, то силы восточного крыла усуней вдвое уступают ему.
Положение становилось очень затруднительным. С запада напало огромное войско канглов. С востока приближалась армия воинственных хуннов. Невероятная угроза нависла над всем народом усуней. Следовало срочно принимать какое-то решение, и куньбек Янгуй, подумав, нашёл выход. Вызвав начальника личной охраны Ризу, он приказал направить гонца к дуглу Наби-беку с велением о немедленном выступлении его со всеми воинами ополчения на помощь цзо дуглу Бэйтими-беку.
Куньбек Янгуй хоть и не удивился появлению хуннов, так как был уверен в том, что шаньюй Модэ никогда не простит самовольного ухода из его земель, но всё же был озабочен другим фактом. Он точно знал, что Фатих-шаху не удалось заключить военного союза с хуннами, однако шаньюй Модэ пришёл почти одновременно с канглами. Все, в том числе и куньбек Янгуй, всегда помнили о том, что шаньюй хуннов никогда и ни с кем не вступал ни в какие союзы, а сам, единолично решал все вопросы мира и войны. Но теперь, когда он направил войска против усуней и в это же время на них войной пошли канглы, куньбек Янгуй усомнился в простом совпадении этих двух событий. Он понял, что военный союз между канглами и хуннами всё-таки состоялся.
Куньбек Янгуй не мог знать о том, что шаньюй хуннов даже не предполагал о начале войны между канглами и усунями. Ошибался он и в отношении военного союза между канглами и хуннами, которого на самом деле не было. В столь напряжённом состоянии он не задумывался над тем, что для шаньюя хуннов канглы, так же как и усуни, были потенциальными врагами, как, впрочем, все, кто окружал его державу или же находился на караванных путях от неё. Так или иначе, но пребывание куньбека Янгуя в заблуждении относительно отношений Фатих-шаха и шаньюя Модэ теперь не имело никакого значения, поскольку армии первого из них уже вступили с ним в сражение, а второго подступили вплотную к восточному крылу, и он должен был думать над тем, как противостоять им обоим и отбросить от рубежей своих земель.
Второй день войны между канглами и усунями также завершился без чьего-либо явного преимущества. После отступления на свои позиции заметно поредевших войск на всех пяти долинах, где шли сражения, осталось множество тел – и людей, и лошадей, над которыми тучами кружили хищные птицы.
Фатих-шах, несмотря на старания лекаря, не приходил в сознание. Толстый кожаный панцирь, хотя и был пробит, но стал хорошим препятствием для стрелы, угодившей в грудь, так как значительно погасил силу её удара, иначе она вошла бы в тело очень глубоко и мгновенно сразила его насмерть.
Визирь Кутуз сразу же после случившегося с шахом оповестил об этом всех визирей, командовавших остальными армиями. От них стали часто прибывать гонцы, через которых визири докладывали о положении дел, но больше интересовались тем, как теперь быть, так как они перестали получать из главного лагеря какие-либо указания. Визирь Кутуз был в растерянности: отдавать приказы другим визирям он не имел права и что делать в этом случае, не знал. Пост главного визиря, который дал бы ему право на замещение правителя во время военных действий, а значит, на принятие решений и управление другими визирями, по-прежнему оставался свободным. Как опытный военачальник, он понимал общую ситуацию, но на вопросы визирей, тем не менее, не отвечал, отправляя гонцов без каких-либо указаний и приказов. Такое молчаливое бездействие со стороны главного лагеря пагубно отразилось на поведении визирей во всех армиях, привело к прекращению согласованности в действиях между ними. Более того, положение ещё более ухудшилось, когда, неся большие потери, они перестали получать пополнение из резервных войск ставки. Воины бились на пределе своих возможностей, не получая отдыха, так как некем было их заменить. Вдобавок ко всему усуни на всех направлениях ввели в бой свежие силы, и натиск стало очень трудно сдерживать.
Растерянность визиря Кутуза начала перерастать в панику. Его надежда на лекаря таяла с каждым мгновением, и наконец он перестал даже интересоваться состоянием здоровья правителя. Ситуация во всех войсках канглов складывалась таким образом, что рассчитывать на победу в начатой ими же войне не приходилось. Теперь все визири думали только об одном: как бы сделать так, чтобы прекратить кровопролитие и заключить мир с усунями, пока они полностью не разгромили канглов и не вошли в их земли.
Наби-бек прибыл в восточное крыло и встал всеми своими сотнями в тылу у войск цзо дуглу Бэйтими-бека. Перед ними лежала широкая долина, зажатая между скалистыми горами, по которой и приближалась армия хуннов. Справа и слева от усуней рос густой ельник, тянувшийся вверх по западным склонам высоких гор.
Дозорные отряды хуннов уже не скрывались и постоянно разъезжали перед усунями на небольшом отдалении. Они смеялись и показывали копьями в их сторону, при этом проводя рукой по горлу, давая понять, что очень скоро будут отрезать головы непокорным.
До подхода армии хуннов к позициям усуней оставался один день.
Сведения о том, что с востока к рубежам усуней подошла огромная армия хуннов, донеслись и до канглов. Радостная весть прокатилась по всем войскам, воодушевив воинов и значительно повысив боевой дух. Теперь они стали биться яростнее, понимая, что усуни не смогут достойно противостоять и им, и хуннам и что победа близка. Отныне никто не обращал внимания ни на невосполнимые потери, ни на усталость.
Состояние Фатих-шаха оставалось без изменения.
Визирь Кутуз свыкся с мыслью о том, что правитель так и не придёт в себя. Он наконец направил резервные войска всем визирям, за что те были благодарны ему. И как только он отдал свой первый приказ командующему резервными войсками, то сразу же почувствовал свою значимость и превосходство над другими визирями. Никто из окружения в ставке даже не смел обсуждать его решения, не говоря о том, чтобы перечить. Более того, все стали относиться к нему не как к правителю, конечно, но уже как к главному визирю. Всё складывалось очень удачно.
Куньбек Янгуй был очень встревожен последними событиями и на западе, и на востоке его земель. Все его резервы, в том числе и все ополченцы, были брошены на поддержку воюющих армий. Он призвал взять в руки оружие весь свой народ, но понимал, что простолюдины не ровня настоящим воинам, из которых состояли войска противников. Во всех стойбищах люди готовились к приходу врага, пряча лошадей и всю другую живность в лесах, сооружая укрепления и заготавливая запасы пищи и воды.
Ранним утром передовые сотни хуннов выстроились по всей ширине долины и по команде военачальников двинулись на усуней. Цзо дуглу Бэйтими-беку была хорошо известна тактика атаки хуннов лавинами, и он заранее приготовился к ней, соорудив и выставив перед своими передовыми отрядами заграждения в виде связанных из брёвен больших щитов, за которыми скрывались лучники. Хунны плотными рядами приближались к усуням, на полном скаку выпуская тьму стрел по их позициям, затем разлетались в стороны, пропуская вперёд следующие ряды, атакуя издали, подобно лавинам, накатывающим одна за другой. При таком огромном количестве выпущенных стрел потерь было не избежать. Лучники усуней в ответ стали расстреливать их из дальнобойных луков, изготовлению и использованию которых когда-то научили их сами хунны. Битва на расстоянии длилась весь день, и с наступлением вечерних сумерек, которые в горной местности опустились внезапно, хунны отступили в свой лагерь. Усуни же, заменив передовые отряды на свежие силы, своих позиций на ночь не покинули.
Канглы с огромным усилием и пока ещё очень медленно, но продвигались в глубь земель усуней. Почти на всех пяти направлениях, неся большие потери, они теснили войска усуней. Им было известно о том, что все резервы исчерпаны, и поэтому помощи из своей ставки они не ждали. Также они знали и о том, что усуни на востоке вступили в жесточайшую схватку с армией хуннов.
Фатих-шах всё ещё не приходил в сознание. Лекарь его уже не лечил. Теперь работа заключалась лишь в том, чтобы заботиться о нём, перевязывая рану и изредка вливая воду ему в рот, дабы жизнь не угасла навсегда.
Визирь Кутуз давно перестал заходить в походный шатёр Фатих-шаха. День и ночь он занимался управлением всеми армиями, с которыми держал постоянную связь через гонцов, отдавая приказы визирям, тем самым став первым среди равных. К нему стали всё чаще обращаться, называя главным визирем. Он воспринимал это как должное.
Отправив дуглу Наби-бека на восток, куньбек Янгуй перенёс свою ставку ближе к войскам на западе. Он понимал, что воины должны чувствовать его близкое присутствие и не терять духа. В сопровождении начальника личной охраны Ризы и его сотни куньбек Янгуй стал появляться среди войск то на одном направлении, то на другом, таким образом воодушевляя воинов на стойкость и проявление мужества. Там, куда он прибывал, его войска не только останавливали противника, но и переходили в наступление, однако такой успех длился недолго.
В очередной раз хунны приблизились к позициям усуней с множеством запалённых факелов, от которых они поджигали стрелы, выпуская их затем по бревенчатым щитам. Влажное от утренней росы дерево поначалу не горело, но запалённых стрел, попадавших в ограждение, было так много, что в конце концов оно запылало. Лучники, скрывавшиеся за щитами, стали отбегать, но, оказавшись на открытом пространстве, большей частью были сражены стрелами хуннов, так и не добежав до своих конниц. Теперь хунны, разгромив первую линию обороны усуней, оказались перед основными силами и вновь атаковали лавинами, накатывая рядами, расстреливая на расстоянии и разлетаясь в стороны, уступая место следующим рядам, таким образом нанося урон, уходя от обстрела и в итоге приближаясь к усуням всё ближе и ближе.
Визири Гачай и Аасим, каждый командуя своей армией, часто обменивались гонцами между собой. Усиление визиря Кутуза и особенно его высокомерное поведение по отношению к таким же, как и он, визирям стало очень раздражать. Самопровозгласив себя главным визирем, визирь Кутуз негласно и без права на то возвысил себя над ними. Другие сановники, хотя и не выражали прилюдно недовольства этим фактом, но в душе были возмущены. Визирь Кутуз ни с кем не советовался ни по какому вопросу, а лишь отдавал приказы и требовал их неукоснительного исполнения. Ему не следовало бы так вести себя, но, опьянённый властью, он не замечал ничего странного в своём поведении. В конце концов, считал он, это же он взял бразды правления в свои руки в самый сложный момент для всех, когда из-за ранения Фатих-шаха войска остались без предводителя. Только уже по одной этой причине, не говоря о других, он считал себя правомочным руководить военными действиями и брать ответственность за командование над всеми визирями, военачальниками и войсками.
В одну из ночей, выслушав днём очередное недвузначное послание недовольного визиря Кутуза, связанное с очень медленным, по мнению самопровозглашённого предводителя, продвижением войск, визирь Гачай вызвал к себе в шатёр воина из личной охраны, к кому проявлял особое доверие, и поручил ему, как он подчеркнул, очень важное задание, после чего воин покинул лагерь с запасным скакуном и направился в сторону главного стойбища канглов.
Куньбек Янгуй был в своём шатре, когда к нему вошёл сотник Риза и сообщил о прибытии ханьских гонцов. Услышав об этом, куньбек Янгуй с удивлением посмотрел на него, но тот был очень серьёзен и ожидал веления. Куньбек Янгуй разрешил впустить гонцов. В шатёр вошли два воина, с ног до головы покрытые пылью, – даже их лица чернели от неё, и только узкие глаза сверкали живыми огоньками на фоне почти безжизненных масок из засохшей грязи. Один из них был гонцом, а другой оказался переводчиком. Гонец сообщил, что они прибыли по поручению господина Дзяо Мина, вступившего со своей армией в южные земли усуней по велению императора Вэнь-ди. Куньбек Янгуй не мог поверить в услышанное. Он молча смотрел на них, а они взирали на него покрасневшими глазами, терпеливо ожидая его слов.
Огромная, стопятидесятитысячная армия ханьцев, совершив долгий переход по дороге, по которой не так давно прошли племена усуней, уходившие из-под влияния хуннов, продвигалась на север, в сторону главного стойбища усуней. Дзяо Мин исполнял веление своего императора Вэнь-ди, заверившего зимой куньбека Янгуя через его послов в оказании всяческой помощи в случае начала военных действий по отношению к нему со стороны его западного соседа – правителя канглов Фатих-шаха.
Фатих-шах умер на рассвете, так и не приходя в сознание. Визирь Кутуз разослал гонцов во все армии, ко всем визирям с этой трагической вестью. Остановив войска и перейдя к оборонительной тактике, все визири вскоре прибыли в главный лагерь, в ставку правителя.
Тело Фатих-шаха под усиленной охраной было отправлено в главное стойбище, дабы там предать его земле со всеми почестями.
Положение стало тяжёлым. Фатих-шах ушёл из жизни, не назначив никого из сановников главным визирем. Смерть правителя оставила их и без престолонаследника, что было гораздо важнее, – как поступать в таком положении, никто не знал. Визирь Кутуз пытался призвать визирей пока оставить всё, как было в те дни, когда шах находился без сознания, иначе, как он утверждал, положение в войсках может усугубиться, что приведёт к поражению. Таким образом, он давал понять, что перемены в такое сложное время никому не нужны и что все должны продолжать подчиняться его приказам. Визири хоть и понимали его правоту, но всё же были недовольны тем, что именно он будет и дальше командовать ими. Обстановка в главном шатре накалилась, и каждому из присутствующих стало понятно, что к единому мнению они не придут. Исчерпав все доводы в пользу того или иного решения, вскоре они замолчали, сидя на своих местах и потупив взоры.
В это время вошёл главный стражник и, обратившись к визирю Гачаю, сообщил, что ему хочет что-то сказать начальник его личной охраны. Визирь Гачай вышел из шатра. Недолго пробыв снаружи, он вернулся в шатёр, но вместе с ним зашли ещё два человека с повязками на лицах. Визири посмотрели на них, затем перевели вопрошающие взгляды на визиря Гачая. Он молча отошёл в сторону, повернулся к вошедшим, приложил руку к груди и склонил голову. Визири, видя странное его поведение, но ничего не понимая, стали переглядываться. Один из этих двоих снял повязку с лица, и все вскочили на ноги с удивлением в глазах – перед ними стоял главный визирь Джарбаш. Визири не успели опомниться, как главный визирь Джарбаш, так же как и визирь Гачай перед этим, отошёл в сторону, повернувшись ко второму мужчине, приложил руку к груди и склонил голову. Тот тоже снял повязку, но он не был знаком визирям, кроме Кутуза, Аасима и Гачая, которые тут же почтительно склонились. Это был Яншенук.
Главный визирь Джарбаш поднял голову, посмотрел на него и обратился, назвав светлейшим шахом.
Куньбек Янгуй в сопровождении своей личной охраны, ведомый ханьскими гонцами, мчался на встречу с Дзяо Мином. Не успел он преодолеть и половину пути от своего лагеря до местонахождения армии ханьцев, как к нему навстречу из перелеска выскочил отряд канглов численностью в две сотни воинов. Тут же началось яростное сражение. Канглы вдвое превосходили усуней. Вскоре, несмотря на ожесточённое сопротивление усуней, канглы, потеряв почти половину своих воинов, убили их всех.
Куньбек Янгуй лежал на земле и помутневшими глазами смотрел в небо. Его верный белоснежный жеребец, весь забрызганный кровью, стоял рядом.
Выдержав до наступления вечерних сумерек натиск хуннов, обрушившихся на войска цзо дуглу Бэйтими-бека и впервые вступивших в ближний бой, передовые отряды усуней, понесшие большие потери, отошли в тыл для отдыха и пополнения своих рядов из резервных войск Наби-бека.
Сян дуглу Хаан-бек, согласно велению куньбека Янгуя распределив весь резерв по пяти воюющим армиям, сам находился в центральной из них, рядом с сян дуглу Юити-беком. Посланный им в ставку правителя гонец вскоре вернулся и сообщил о том, что там, в ставке, кроме десятка воинов, никого нет. Также он сообщил, ссылаясь на слова десятника в ставке, о том, что с юга в их земли к ним на помощь пришла армия ханьцев и куньбек Янгуй направился к ним навстречу. Сян дуглу Хаан-бек знал, что у правителя была лишь его сотня охраны, знал он и о том, что дорога к южному стойбищу, куда он направился, пролегала в опасной близости от мест, где велись активные военные действия. Скорее почувствовав опасность, нежели заподозрив неладное, сян дуглу Хаан-бек сообщил сян дуглу Юити-беку о приходе армии от императора Вэнь-ди, дабы тот распространил эту благую весть по всем их армиям, и, взяв с собой две сотни воинов, спешно выступил в дорогу за правителем.
Ещё издали сян дуглу Хаан-бек увидел место прошедшего не так давно небольшого сражения, где всюду лежали окровавленные тела сражённых воинов и стояли лошади. Разослав дозорных, он спешился и обошёл погибших. Вскоре он заметил изрубленное тело начальника личной охраны правителя сотника Ризы, а чуть в стороне обнаружил тело куньбека Янгуя – его отрубленная рука, лежавшая рядом, по-прежнему сжимала меч. Когда сян дуглу Хаан-бек опустился на колени возле тела куньбека Янгуя и прикрыл ему глаза, к нему, пофыркивая, подошёл белый жеребец.
Известие о том, что на помощь усуням ханьский император Вэнь-ди прислал огромную армию, быстро распространилось и дошло и до канглов, и до хуннов. Все узнали и о смерти от полученной раны правителя канглов Фатих-шаха, и о гибели в бою правителя усуней куньбека Янгуя. Новости, как и следовало ожидать, воспринимались противоборствующими сторонами по-разному.
Командующий армией хуннов сян-ван западного крыла помнил о том, что его правитель шаньюй Модэ все последние годы старался не обострять отношения со своим могущественным южным соседом – императором ханьцев, и как только узнал о том, что Вэнь-ди выступил на стороне усуней и оказал им военную помощь, прислав армию, то велел своим военачальникам временно прекратить атаки на позиции усуней, направив гонцов к шаньюю с целью узнать о велениях с учётом новых обстоятельств.
Канглы, не успев попрощаться со своим светлейшим шахом Фатихом, неожиданно быстро обрели нового правителя в лице его единственного единокровного племянника Яншенука, который, сразу проявив свою волю, первым же приказом восстановил на посту главного визиря Джарбаша, а вторым велел приостановить любые военные действия против усуней.
Усуни, воодушевлённые было приходом союзнической армии ханьцев, узнав о гибели своего правителя куньбека Янгуя, сменили радость на траур. Несмотря на тяжёлое положение, связанное с войной, люди бесконечными потоками из всех своих поселений потянулись в сторону главного стойбища, чтобы отдать последнюю дань уважения правителю и попрощаться с ним, проводив в последний земной путь.
Сян дуглу Хаан-бек встретился с Дзяо Мином в полевом лагере ханьцев и, поприветствовав его и представившись через переводчика, выразил благодарность и ему, и императору Вэнь-ди за их приверженность условиям заключённого союза и оказанную военную помощь, а также сообщил о гибели своего правителя куньбека Янгуя. Выслушав от Дзяо Мина слова искреннего соболезнования в связи с кончиной правителя усуней, сян дуглу Хаан-бек изложил ему все сведения о положении дел как в западных, так и в восточных землях усуней. Дзяо Мин принял решение, согласно которому он незамедлительно разделял свои войска на две части и направлял их против канглов и хуннов. Сян дуглу Хаан-бек представил Дзяо Мину своих сотников, которые должны будут показать его войскам дорогу к позициям армий усуней, и, попрощавшись, отбыл в главное стойбище, куда уже по его приказу должны были доставить тело куньбека Янгуя.
Наби-бек и цзо дуглу Бэйтими-бек скорбели по погибшему правителю куньбеку Янгую, но покинуть свои позиции не могли. Хунны, к удивлению, прекратили свои атаки, но оставались в лагерях и в любое время могли возобновить их.
На следующий день после предания земле в долине смерти тела правителя усуней куньбека Янгуя, где над могилой был насыпан высокий курган, вокруг которого три дня и три ночи после сидели двенадцать шаманов, войска ханьцев подошли к позициям армий усуней и на западе, и на востоке их земель и встали лагерями у них в тылу.
Ещё через день, на рассвете, и усуни, и ханьцы на западе увидели, как войска канглов по всем пяти направлениям стали уходить на свою территорию, оставляя после себя только вытоптанную землю, мусор и множество кострищ. Светлейший шах Яншенук прекратил войну против усуней.
По прошествии ещё одного дня на восточных рубежах усуней также с наступлением утра армия хуннов свернула свои лагеря и покинула долину. Сян-ван, командующий армией хуннов западного крыла, дождавшись возвращения направленного к шаньюю гонца, незамедлительно исполнил его высочайшее веление о прекращении войны с усунями и возвращении в свои земли.
Дзяо Мин был очень доволен тем, что ему удалось кардинально повлиять на исход войны между усунями, с одной стороны, и канглами с хуннами, с другой, при этом не пролив ни одной капли крови своих воинов. Он понимал, что следует покинуть земли усуней только после того, как будет провозглашён их новый правитель, новый куньбек, дабы точно знать о том, с кем придётся иметь отношения его императору в будущем. Десять дней он оставался у усуней и в качестве самого почётного гостя присутствовал на пиру, данном в честь победы над врагами, устроенном усунями во главе с дуглу Наби-беком и сян дуглу Хаан-беком.
В течение всего времени пребывания здесь Дзяо Мин с интересом наблюдал за двумя сановниками, между которыми ввиду отсутствия у усопшего куньбека Янгуя как прямого, так и любого другого кровного наследника, как он догадывался, и развернётся борьба за власть. Видя, что каждый из них обладает качествами, необходимыми для будущего правителя, он сам с каждым днём всё больше и больше отдавал предпочтение сян дуглу Хаан-беку, учитывая и отношение других сановников и военачальников, которые явно его побаивались, и его перспективный возраст.
Как и его император Вэнь-ди, выступая в этот дальний поход, Дзяо Мин даже не предполагал, что куньбек Янгуй может так внезапно погибнуть, и теперь оказался в довольно щепетильной ситуации, так как не мог напрямую повлиять на выборы высшим советом усуней нового куньбека. Посоветоваться с императором, находясь в такой дали от него, он не имел возможности. Ему следовало как-то косвенно воздействовать на решение совета, на заседание которого он был приглашён в качестве представителя союзника – без права голосования. Долго размышляя над этим непростым вопросом, он в конце концов понял, как поступит, очень надеясь на то, что император поймёт его весьма дерзновенное решение.
В назначенный день все члены высшего совета собрались в главной юрте. Дзяо Мин явился туда с небольшим опозданием, как он и задумал заранее. При нём, как всегда, был переводчик. Прежде чем ю дуглу Карами-бек объявил об открытии заседания совета, Дзяо Мин обратился ко всем с просьбой дать слово, сказав, что у него есть особое поручение от императора Вэнь-ди. Члены совета, проявляя уважение и к нему, и к ханьскому императору, единодушно разрешили исполнить данное ему поручение и с неподдельным интересом ожидали его выступления. То, что они услышали, повергло их в изумление. Император Вэнь-ди высочайшим велением издал указ о помолвке одной из своих дочерей – принцессы Ланфен с высоким сановником народа усуней сян дуглу Хаан-беком. При этом император выразил надежду на то, что данные семейные узы отныне станут гарантией вечной дружбы между двумя великими народами. Дзяо Мин замолчал и окинул взором всех присутствующих, остановив взгляд на сян дуглу Хаан-беке. Тот приложил руку к груди и склонил голову. Дзяо Мин в ответ тоже слегка склонил голову перед ним. В главной юрте стояла тишина, пока ю дуглу Карами-бек не пригласил Дзяо Мина на определённое для него место и не начал заседание совета, итогом которого стало единогласное избрание сян дуглу Хаан-бека новым куньбеком усуней.