– Великий визирь, скоро весна и нас всех ожидают большие события.

Хан-суна-шах сидел на троне и задумчиво смотрел на великого визиря Майсура.

– Вот только чем они обернутся для нас? Чего нам ожидать? Правитель канглов Фатих-шах не получил поддержки от шаньюя хуннов и теперь пребывает в весьма затруднительном положении. Он сам повинен в этом. Не нужно было ему рассчитывать на помощь своенравных хуннов и тем более затевать войну против усуней, не угрожающих ему ничем. Во всяком случае, как нам известно, не оглашавших подобных намерений относительно канглов и других соседей. Правитель усуней куньбек Янгуй оказался человеком вдумчивым, умелым и достаточно прозорливым. В ответ на действия Фатих-шаха он тут же заключил военный союз с ханьским императором Вэнь-ди, тем самым значительно укрепив своё положение в новых землях, показав всем, каков он в силе, и ясно дав понять, что имеет долгосрочные и серьёзные планы. Так или иначе, но на наших восточных рубежах становится довольно жарко. Фатих-шах, очевидно, зол на меня за отказ поддержать его в предстоящей войне против усуней. Иного и не следовало ожидать. Он, конечно же, в таком положении не станет затевать каких-либо открытых военных действий против меня, но способен на иные поступки, таящие в себе вредоносный умысел. Поэтому я не исключаю возникновения осложнений в наших отношениях с другими соседями, к примеру с аланами. Такое, к сожалению, теперь вполне возможно. Фатих-шах может попытаться столкнуть нас с ними, создав для этого какой-либо повод, при этом оставаясь вне подозрений. В связи с такой возможностью, великий визирь, нам нужно предпринять все меры для нашей безопасности и по всем нашим рубежам, и внутри наших стойбищ. Отныне усиль все дозоры на окраинах земель и организуй постоянную слежку за всеми иноземными торговцами в наших селениях. Более того, великий визирь, самое главное, на что нужно обратить особое и очень серьёзное внимание, так это на наши отношения с усунями. Для Фатих-шаха в сложившейся сложной ситуации очень выгодно было бы внести раздор между мною и правителем усуней. Я уверен в том, что именно об этом более всего помышляет он. Ему теперь, как никогда, очень выгоден любой конфликт усуней с кем бы то ни было, и особенно с нами, огузами, отказавшими ему в военной поддержке. Фатих-шах способен на многое, дабы не потерять контроль над караванными путями.

Хан-суна-шах замолчал и отвёл взгляд от великого визиря, что-то обдумывая.

– Повелитель, всё будет исполнено в точности, как ты велишь, – великий визирь Майсур несколько раз слегка кивнул. – Повелитель, прости, могу ли я спросить?

– Да, великий визирь, я слушаю тебя.

– Повелитель, поскольку война между канглами и усунями неизбежна, а усуни могут получить военную помощь от ханьского императора, то следует полагать, что исход этой войны вполне предсказуем и канглы обречены. В таком случае, повелитель, что ожидает нас? Как дальше поступят усуни? Их мощь возрастёт, и закипевшая кровь не сразу остынет. Что, если они обратят взоры на наши земли? Ведь такое вполне возможно? – великий визирь напряжённо взирал на Хан-суна-шаха.

– Великий визирь Майсур, я понимаю твою обеспокоенность. Мысли о том, что будет потом, после этой войны, меня также тревожат, но не следует жить только ими, иначе одним Небесам известно, куда они могут завести, – Хан-суна-шах улыбнулся уголками губ, слегка подался к великому визирю и, понизив голос, уже серьёзно продолжил: – Пусть усуни обратят потом свой взор на наши земли. Пусть. Нам это в скором будущем уже не будет ничем угрожать. Но для этого мне нужно будет всего лишь один раз встретиться с куньбеком Янгуем. Ну а если такого не случится, то это для нас будет ещё лучше. Спокойнее будет, – Хан-суна-шах утвердительно кивнул и вновь выпрямился.

Великий визирь, не скрывая удивления, приоткрыв рот, смотрел на него совершенно другими глазами.

Хан-суна-шах не мог знать того, что ему никогда не доведётся увидеться с куньбеком Янгуем, и того, что об этих планах не суждено будет узнать никому.

* * *

– Главный визирь Джарбаш, как идёт подготовка войск? – Фатих-шах угрюмо восседал на своём троне и нервно поглаживал бороду, пустыми глазами уставившись на очаг. Главный визирь Джарбаш располагался на своём месте.

– Светлейший шах, все твои веления выполняются без промедлений. Военачальники строго следят за этим и ежедневно докладывают мне. Каждые десять дней я лично посещаю лагеря. Причин для беспокойства нет, – с готовностью ответил главный визирь Джарбаш.

– Это хорошо, Джарбаш, это хорошо, – пребывая в думах, как-то отвлечённо произнёс Фатих-шах.

– Светлейший шах, позволь узнать, будут ли ещё какие-либо указания? – видя состояние правителя и понизив голос, поинтересовался главный визирь Джарбаш, но не получил ответа и, выждав какое-то время, вновь спросил: – Светлейший шах, с тобой всё в порядке?

– Джарбаш, – Фатих-шах посмотрел на главного визиря так, словно только что заметил его присутствие.

– Слушаю, светлейший шах, – тут же кивнул главный визирь.

– Что нового принёс твой человек из стана усуней? – спросил Фатих-шах, нахмурив брови.

– Особо важных вестей нет, светлейший шах. Куньбек Янгуй и весь его народ ведёт обычную жизнь. Берджу по-прежнему получает хорошую плату от меня, и я не вижу оснований не доверять его сведениям, пока сомнений в его правдивости не возникало, светлейший шах, – как-то настороженно ответил главный визирь Джарбаш.

– Джарбаш, а что, если он доводит до твоего сведения лишь то, что ему велят в ставке правителя усуней? – Фатих-шах сурово смотрел в глаза главного визиря. – Ты не допускаешь такой возможности? Подумай сам, его семья там, в главном стойбище, а он, как любой глава семейства, заботится о ней, содержит её и думает о будущем потомков. Что из этого следует, Джарбаш? А то, что он привязан к своей семье сотней арканов, и никакая плата не заставит его отречься от неё. Вот в этом нет сомнений, и это совершенно точно. К тому же их правителю, я уверен, уже известно о моих планах на предстоящую весну, а твой Берджу докладывает, что они все ведут обычную жизнь. Как это понимать, Джарбаш? Зная о том, что вскоре начнётся война, они не готовятся к ней? Ты сам-то веришь в это? Я не верю в такое. А что из этого следует? А из этого следует, что до определённого времени твой человек приносил действительно правдивые вести, дабы вызвать у тебя доверие, но теперь он лжёт! Он добился своей цели, и ты стал доверять ему без малейших сомнений. Те, кто стоит за ним в ставке куньбека Янгуя, на это и рассчитывали. Вспомни, мой главный визирь, все его прежние донесения, и ты поймёшь, что они не несли в себе особой важности, но всё больше и больше втягивали тебя в их игру, не оставляя в тебе даже малейших сомнений в этом человеке, в его искреннем служении нашим интересам. Теперь же всё изменилось. Он лжёт тебе. Пришло то время, когда он по велению своих властителей, перешедших к осуществлению главных замыслов, приступил к их претворению в жизнь самым серьёзным образом, впрочем, для чего и готовили его по-настоящему. Ты продолжаешь верить ему и в итоге приносишь мне успокаивающие сведения, говоря о том, что усуни ничего не предпринимают к предстоящей войне. А знаешь ли ты, мой главный визирь, что это означает? – Фатих-шах выпрямил спину и нервно повёл плечами, продолжая сурово смотреть в глаза Джарбаша.

– Прости, светлейший шах. Я всё понял и свою вину признаю. Я слишком доверился этому человеку, – главный визирь Джарбаш быстро поднялся с места, низко склонил голову и прижал ладонь к груди. – Я готов принять любое твоё наказание, светлейший шах.

– Ты не ответил мне, Джарбаш! – злобно повысил голос Фатих-шах.

– Прости, светлейший шах. Моё поведение можно воспринять как измену, – ещё ниже склонившись, тихо проговорил главный визирь.

– Кому ты служишь, Джарбаш? – Фатих-шах поднялся, заложил руки за спину и, прищурившись, стал осматривать главного визиря, словно впервые увидел его. – Не могу понять, кто стоит передо мной? Верный мне, шаху канглов, главный визирь или лазутчик куньбека усуней Янгуя?

При последних словах главный визирь вздрогнул, а на входе в правое крыло юрты плавно откинулся полог, и оттуда тихим шагом вошли два огромных воина, телохранители правителя, и встали за спиной визиря.

– Говори правду, Джарбаш! – понизив голос почти до шёпота, требовательно произнёс Фатих-шах, опускаясь на место. – Я слушаю тебя. У тебя есть единственная возможность на это.

– Светлейший шах, прости, но что я могу ещё сказать? Небеса – свидетели тому, что я никогда тебя не обманывал.

Главный визирь с нескрываемой опаской слегка повернул голову в одну сторону, затем в другую, но смотреть на телохранителей не стал и, приподняв голову, покорно взглянул в лицо правителя.

– В твоей власти, светлейший шах, приказать привести сюда Берджу и учинить ему допрос обо всём, что я доложил сегодня и докладывал прежде. Я уверен в том, что он скажет правду, и, надеюсь, у тебя исчезнут все сомнения в моём честном служении тебе, светлейший шах. Только прикажи, и я сам, лично, доставлю Берджу. Он пока ещё здесь, но вскоре отбудет в ставку усуней, – главный визирь замолчал и низко опустил голову.

– Джарбаш, ты и впрямь считаешь, что в таком положении способен давать мне нужные советы? Что за дерзость такая! По-твоему, только ты один знаешь, как следует поступать шаху? Вместо покаяния ты задаешь вопросы и даёшь указания, как мне поступать! – Фатих-шах в ярости вскочил на ноги. – Да ты в своём ли уме?! Что ты себе позволяешь?!

Фатих-шах схватился за рукоять меча, висевшего на его поясе, сильно сжал её, но вынимать оружия не стал. Злобно смотря какое-то время на Джарбаша и нервно подрагивающими пальцами перебирая рукоять, Фатих-шах тяжело дышал, затем немного успокоился и опустился на место, убрав руку от меча.

– Ты, Джарбаш, убеждаешь меня в верном служении мне и, как я вижу, совершенно уверен в том, что я тебе верю. А что ты скажешь о послах, направленных куньбеком Янгуем к ханьскому императору Вэнь-ди сразу после того, как я тайно направил своих послов в ставку к шаньюю хуннов? Отвечай! Как это могло случиться? Откуда куньбек Янгуй мог узнать о моих послах?

– Светлейший шах, в этом нет моей вины… Я не знаю ничего об этом… Я сам был очень удивлён… Я не… – начал было Джарбаш, но, видимо наконец-то осознав всю серьёзность обвинения в измене, замолчал на полуслове.

– Джарбаш, я вижу, ты ничего не понял из того, что я сказал. Ты продолжаешь упорствовать и настаивать на своём. Или же ты не ожидал всего этого и теперь судорожно ищешь удобный выход из ситуации, в которую угодил из-за своей неуёмной жадности, – в глазах Фатих-шаха вспыхнул презрительный гнев. – Эх, Джарбаш, Джарбаш, мне жаль тебя, но более всего мне жаль все эти годы, что я потратил на общение с тобой, на возвышение тебя и на оказанное мною доверие тебе. Ты и есть тот самый орех, который перерос свою скорлупу. Неужели тебе было мало всех богатств, которыми ты обладаешь? Ни у одного из моих визирей нет того, что есть у тебя. Ты ведь не знаешь даже приблизительной численности своих лошадей и другого скота. У тебя настолько много золота и серебра, что впору любому соседнему правителю тебе позавидовать. И, несмотря на всё это, ты стал изменником! Чего тебе не хватало, Джарбаш?! Какова же должна быть награда, дабы человек, имеющий всё, что пожелает, вдруг встал на путь предательства своего благодетеля? Что такого можно обещать этому человеку, чтобы он решился на измену? Скажи мне, Джарбаш! Ты же не глупый человек и понимаешь положение, в которое ты по своей воле, осознанно поставил себя. Из-за чего ты пошёл на такой рискованный шаг? Я, конечно же, догадываюсь о том, что не из-за золота и другого вознаграждения, но хочу услышать от тебя о причине твоей измены, – Фатих-шах продолжал смотреть на главного визиря с нескрываемым презрением, но уже погасив во взоре гнев.

– Светлейший шах, – Джарбаш выпрямился, поднял голову и на удивление Фатих-шаха спокойно посмотрел ему в глаза, – прости, я растерялся от неожиданности и стал не то, что положено, говорить. Ты во многом прав. Я занимаю этот высочайший пост и обладаю всеми богатствами благодаря твоей воле. Это правда. Всем тем, чем я владею, и тем, чего я достиг в своей жизни, я обязан тебе, светлейший шах. Я об этом помню всегда. О том, кто является моим единственным благодетелем в этом мире, я никогда не забывал ни на мгновение. И это тоже правда. Но ведь ты, светлейший шах, не просто так возвышал меня и так щедро одаривал все эти годы. Только твоё, светлейший шах, довольство моей службой могло быть причиной для этого. Усомнись ты хотя бы один раз в моей преданности тебе, разве ты потерпел бы меня в своём окружении? Нет, такого бы не случилось. Вот и теперь ты, светлейший шах, мог бы без этой беседы со мной отправить меня на казнь, но ты не делаешь этого и великодушно предоставляешь мне возможность объясниться. Значит, у тебя есть сомнения не в моей измене, а в своём обвинении. Прости меня, но ты хотел услышать только правду. Да, вполне возможно, что это последний день в моей жизни. Всё в твоей воле, светлейший шах, но ты предоставил мне возможность объясниться, и я готов сделать это. Прежде чем я начну, у меня есть просьба, светлейший шах, – главный визирь Джарбаш замолчал, ожидая слов правителя.

– Говори, – разрешил Фатих-шах.

– Светлейший шах, я хотел бы остаться с тобой наедине.

Джарбаш слегка склонил голову и вновь замолчал. Фатих-шах ненадолго задумался, затем взглянул на одного из телохранителей и прикрыл веки. Воины с почтительным поклоном вышли.

– Благодарю, светлейший шах, – Джарбаш вновь смотрел на правителя.

– Я слушаю тебя, – разрешил ему говорить Фатих-шах.

– Светлейший шах, многое из того, что я делал, находясь на службе тебе, совершалось мною вопреки моей совести, но никогда не было направлено против тебя и твоей высочайшей воли. Более того, я все силы отдавал верному служению тебе и всегда был уверен в том, что иначе и быть не должно. Зачастую я корил себя за то, что не могу оправдать всех твоих надежд, связанных со мной, и от этого чувствовал вину перед тобой, терзался и испытывал стыд. Только поэтому порой мне приходилось брать на себя всю ответственность за не очень благородные, а иногда даже самые бесчестные поступки по отношению к тем, кто был нужен тебе, но проявлял либо нерешительность, либо упрямство. Так или иначе, но цели, поставленные тобой, в итоге достигались, а какой ценой это происходило, уже не имело значения, – Джарбаш ненадолго замолчал, переводя дыхание, чтобы избавиться от охватившего его волнения, и продолжил: – Если помнишь, светлейший шах, о тайном сговоре твоего покойного брата Силкера и визиря огузов Карима узнал я и сразу же доложил тебе, более того, по твоему велению я устроил ссору на охоте между Силкером и военачальником, которого вместе с его сыном убил твой брат, тем самым обрушив на свою голову твой праведный гнев. А ведь тогда я был очень молод и твой брат предлагал мне много золота за молчание, а потом перешел к явным угрозам, но я сумел исполнить твоё веление. Я всегда относился к твоим поручениям старательно, с подобающей ответственностью и без малейших сомнений исполнял их. С тех пор и по сегодняшний день ничего не изменилось. Подобные поступки для меня стали обычными, поскольку главным я всегда считал твоё доверие. Я был рад, когда мне удавалось оправдать его, и не было выше похвал, нежели услышанные из твоих уст, светлейший шах. Каждое твоё одобрение моих действий вселяло уверенность в том, что я на правильном пути, на пути своего правителя. Ты можешь не верить мне, но все богатства, коими я обладаю по твоей воле, не имеют для меня такого значения, какое имеет твоё доброе слово. В твоей власти, светлейший шах, забрать все эти награды, но даже в таком случае ты можешь не сомневаться в том, что я неспособен изменить своей вере в тебя и однажды избрать иной путь. Этого не может быть никогда. – Джарбаш опять ненадолго замолчал, что-то обдумывая, и вновь заговорил: – О многом я не ставил тебя в известность, светлейший шах, даже тогда, когда моя жизнь висела на волоске, дабы не прибавлять тебе беспокойств и оградить от ненужных переживаний. Да, куньбек Янгуй через Берджу узнал о твоём тайном направлении послов в ставку хуннов, а самому Берджу об этом сообщил я. Берджу удалось войти в доверие к моему родственнику – торговцу, но тот обо всём сразу же доложил мне, и я принял такое решение. А сделал я это по причине недоверия к Берджу, понимая, что он является лазутчиком куньбека Янгуя и, следовательно, верой и правдой служит только ему. Светлейший шах, ты прав, Берджу сообщает нам только те сведения, которые ему дают в ставке усуней, и поэтому мы почти ничего не знаем о том, что там происходит на самом деле, что творится в действительности. В такой ситуации, не имея других источников информации, я решил использовать Берджу в наших интересах и сообщил ему через своего родственника о послах к хуннам, дабы вызвать у него доверие к нам и узнать о том, как поступит куньбек Янгуй после этого. Когда и кого ты направишь к хуннам, я не говорил. Это было бы уже излишним. Светлейший шах, прости меня, но если бы я не поступил так, то мы не узнали бы о тайных послах куньбека Янгуя к императору Вэнь-ди, а он, скорее всего, узнал бы о твоих. В итоге мы ничего не потеряли, но нам стали известны очень важные сведения о действиях правителя усуней, и, более того, мы теперь знаем о том, от кого он будет ожидать военную помощь в предстоящей войне.

Джарбаш замолчал, отвёл взгляд от Фатих-шаха, затем вновь посмотрел на него и добавил:

– Светлейший шах, я не вёл себя как изменник. Я говорю только правду и собирался доложить тебе обо всём этом в ближайшие дни. Моя вина лишь в том, что я поступил так без твоего ведома, но у меня не было иного умысла, нежели добыть для тебя хоть какие-то точные сведения о действиях куньбека Янгуя, – Джарбаш замолчал и низко склонил голову.

– Джарбаш, допустим, что это так. Но почему ты доложил мне, что куньбек Янгуй и весь его народ ведут обычную жизнь? Почему не обмолвился ни единым словом о том, о чём сказал только теперь? Почему не начал с этого? Ты говоришь, что собирался обо всём сообщить в ближайшие дни. Что тебе мешало сделать это раньше или же сразу, как только я спросил у тебя о Берджу и его донесениях? Твоё поведение в этой ситуации вызывает большие подозрения. Ты признался мне в совершённом только после того, как я вынудил тебя сделать это, и, как я понял, ты вовсе не собирался делать это по своей воле.

Фатих-шах уже спокойно смотрел на главного визиря.

– Светлейший шах, в ближайшее время я ожидаю от Берджу сведений обо всём, что теперь происходит у усуней. По этой причине я пока не говорил тебе о случившемся, дабы потом все данные, добытые мною, сразу и полностью изложить тебе. После выражения доверия с моей стороны к Берджу я очень надеюсь на то, что в ставке усуней поверили в мою измену тебе и сочтут необходимым склонить меня на свою сторону ещё больше, а значит, предоставят через Берджу более достоверную информацию. Я рассчитываю на это ещё по одной причине. Поскольку они не знают о том, что Берджу является нашим единственным лазутчиком в их ставке, то не станут, как прежде, обманывать меня, опасаясь возможных других наших лазутчиков, способных подтвердить либо опровергнуть сведения, полученные нами от Берджу. Они не станут рисковать им, тем более после того, как он вступил в отношения с высоким сановником у нас, то есть со мной. Да, светлейший шах, они смешают правду и ложь, но мы, надеюсь, сможем отделить одно от другого и будем знать то, что нам нужно, – обосновал своё поведение и изложил планы главный визирь Джарбаш.

– Замыслы твои, Джарбаш, весьма правильные и обоснованные, но в отношении поступков я этого сказать не могу. Ты всё это совершаешь втайне от меня, от своего правителя. Разве такое поведение возможно? Ты мой главный визирь, главный визирь канглов и состоишь на службе у меня, а ведёшь себя словно ты либо правитель, либо человек, живущий сам по себе. Такое, Джарбаш, недопустимо, какими бы ты помыслами ни жил. Ты не задумывался над тем, что будет, если каждый мой подданный будет вести себя подобным образом, и во что в таком случае превратятся наши стойбища? Существует установленный порядок, Джарбаш, который нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах. Даже в волчьей стае всё подчинено порядку. Ты принимаешь самостоятельные решения, касающиеся судьбы целого народа, не имея на это полномочий, и при этом даже не ставишь в известность меня, своего правителя, не говоря уже о полном отсутствии согласования. Это возмутительно само по себе, а кроме того, может иметь опасные для нас последствия. Свои поступки ты оправдываешь благими намерениями, но ты должен понимать всю пагубность такого поведения, поскольку нарушение порядка никогда не ведёт к чему-то благому либо хотя бы полезному. Так не бывает, Джарбаш, – Фатих-шах назидательно поднял руку, указывая пальцем вверх. – Ты согласен со мной? Ты понимаешь меня?

– Да, светлейший шах, я осознаю твою правоту и признаю свои ошибки. Обещаю впредь не совершать ничего подобного, – Джарбаш покорно опустил голову.

– Джарбаш, я не буду наказывать тебя за содеянное, но отныне ты должен знать и помнить всегда, что подобное поведение прощается в последний раз. В противном случае я без промедлений казню тебя.

Фатих-шах поднялся с места, давая понять, что разговор окончен. Главный визирь Джарбаш склонился ещё ниже, затем попятился назад и покинул главную юрту.

* * *

– Наби-бек, Фатих-шах должен получить некую достоверную информацию о нас, которая не навредит нам, но покажется важной ему и подвигнет его на более активные действия. Мы должны иметь возможность влиять на его поступки. К тому же, если твой человек в ставке канглов утратит доверие, мы останемся без единственного и очень значимого для нас лазутчика, – пристально смотря на Наби-бека, высказал свою задумку куньбек Янгуй.

– Правитель, что такого значимого мы можем сообщить Фатих-шаху, чтобы он совершил нечто полезное для нас и во вред себе? Пока ничего в голову не приходит, – тихо и задумчиво произнёс Наби-бек, взволнованно поглаживая шрам на лице.

– Вот ты, Наби-бек, и подумай над этим. Сведения должны быть действительно важными, новыми, ставшими известными людям лишь частично и неопределённо. Иметь большое значение, но при этом быть окутаны некой тайной. Тогда они обретут значимость, станут притягательными для нашего противника и заставят его совершать поспешные поступки, не запланированные заранее, – глаза куньбека Янгуя азартно загорелись. – Да, Наби-бек, я понимаю, что сложно такое придумать, но, зная тебя, я верю, что ты на такое способен. Крепко подумай. Это очень важно. – Куньбек Янгуй ненадолго замолчал, взглянул на огонь в очаге, после чего вновь посмотрел на Наби-бека и как-то удивлённо мотнул головой. – Надо же, этот твой лазутчик Берджу становится очень важным человеком в наших отношениях с канглами, но самое удивительное в том, что ещё и единственным. Он действительно бесценен, мы должны дорожить им особенно.

– Правитель, а что, если обратиться к главному шаману? Может быть, он что-то подскажет нам? Он многое знает и умеет, – предложил Наби-бек и вопрошающе посмотрел на куньбека Янгуя, ожидая его решения.

– К главному шаману, говоришь? – переведя взгляд с Наби-бека на полыхающий огонь, вздохнув, задумчиво произнёс куньбек Янгуй. Он долго смотрел на пламя, то поджимая нижнюю губу, то выпячивая её, пребывая в каких-то своих мыслях, затем повернулся к Наби-беку. – Я был тогда юношей, и это был один из первых моих походов с небольшим отрядом в горной местности. Мы преследовали разбойников, грабителей караванов, поднимаясь всё выше и выше в горы по узкой тропе, на которой могли вмещаться лишь по два всадника в ряд. Когда мы поднялись уже довольно высоко, то оказались в местности, где слева от нас зияло очень крутое и глубокое ущелье, а справа была высокая отвесная скала. Надо сказать, что предводитель разбойников был весьма неглуп и, предусмотрев вероятность преследования, придумал довольно своеобразную защиту от погони, и она, следует признать, сработала. Огромный валун, почти с юрту величиной, перекрыл нам дорогу. В том месте тропа имела небольшую площадку, и валун лежал прямо на ней. Он не скатился вниз, в ущелье. Всё было правильно подготовлено. Незадолго до приближения к этому месту мы услышали сильный грохот впереди в горах, но не знали, откуда он исходит, и, только когда подошли ближе, всё поняли. Шум произвёл валун, скатившись на тропу и став непреодолимым препятствием на нашем пути. Моему возмущению не было предела. Я негодовал и был очень зол. Я даже не мог представить, что вернусь в стойбище с таким позором. – Куньбек Янгуй замолчал, как-то грустно улыбаясь уголками губ, затем слегка мотнул головой и продолжил: – Наби-бек, ты, видимо, не понимаешь, к чему это я вспомнил? Потерпи немного, и всё тебе станет понятным. Так вот, огромная каменная глыба полностью перекрыла тропу передо мной и моими воинами. Это было просто ужасно. Я стоял и смотрел на неё, а силы предательски покидали меня, выступая из тела обильным потом. Это был полный крах. Я не мог пошевелить даже пальцем, не говоря уже о руках и ногах. Полное оцепенение и безволие охватили меня. Ты не поверишь, но до сих пор при воспоминании о тех событиях меня пробирает дрожь. То, что произошло дальше, повергает в изумление. Пока я так стоял в полной растерянности, ко мне, спешившись, подошёл один из моих воинов довольно зрелого возраста. Он долго смотрел на валун, затем обратился ко мне с просьбой отступить подальше со всеми воинами и подождать там, пока он будет освобождать путь. При этом он особо попросил отдать приказ, чтобы никто не смел смотреть в сторону валуна. Мне он разрешил видеть всё, что будет происходить. Это очень удивило меня, но в его глазах я увидел нечто такое, что заставило довериться ему. И я поступил так, как он и просил. Странный воин кивнул кому-то в отряде, и к нему, тут же спешившись, направились двенадцать воинов. Перед валуном он расставил их всех по какому-то своему расчёту – так, чтобы никто из них не перекрывал другому обзор на валун. Они повернулись правым плечом к отвесной скале, а левым к ущелью. Сам он встал в середине, и они замерли. Я молча и терпеливо наблюдал за их действиями, тем более что у меня не было иного выхода. Я ожидал, что воины начнут расшатывать валун или ещё что-то делать, но, к моему удивлению, они стояли без каких-либо действий. Как мне тогда показалось, стояли очень долго. Терпение моё несколько раз подходило к пределу, но всякий раз, когда я уже был готов прекратить это издевательское поведение, я вспоминал взгляд воина, обращённый ко мне, его глаза и через силу заставлял себя ждать, понимая, что он не зря всё это делает. Стояла такая тишина, что я слышал биение своего сердца. В какой-то миг он и воины стали раскачиваться из стороны в сторону – все как один, и я услышал гортанный звук, который они все издавали. Этот звук был очень похож на тихое волчье завывание. По мере того как нарастал темп раскачивания, усиливался и звук, который они издавали. Зрелище было неправдоподобным. Они выли всё сильнее и сильнее и вместе с этим раскачивались всё быстрее и быстрее, причём делали это так, словно были единым целым. А дальше произошло то, что просто немыслимо. Если бы я не видел всего своими глазами, то никогда не поверил бы никому, доведись мне услышать о таком. Валун оторвался от земли, плавно и медленно поднимаясь вверх. Когда между ним и землёй было расстояние в один локоть, он стал смещаться в сторону ущелья, пока не повис над пропастью, а затем резко полетел вниз, наполняя всё вокруг грохотом. В то же мгновение этот странный воин и все, кто был рядом с ним, замолчали и рухнули на землю, словно нечто невидимое придавило их всех, внезапно обрушившись на головы. Я видел случившееся, но не верил своим глазам. Да, мне удалось наказать всех разбойников в их логове, а предводителя доставить в стойбище и казнить, но не это главное. Этот странный воин и все, кто помогал ему, очень долго приходили в себя. Мы их привезли в стойбище, так как они пребывали в забытьи. Со временем они обрели прежнее состояние, но о них и об их удивительных способностях знал только я… Этот странный воин, Наби-бек, и есть главный шаман, а те двенадцать воинов и поныне при нём, это наши шаманы. – Куньбек Янгуй замолчал и пристально посмотрел на огонь, а затем вновь на Наби-бека, не скрывавшего удивления. – Вижу, ты удивлён, Наби-бек. Иного я не ожидал. Да, ты прав. Наш главный шаман много знает и умеет. Ты, я уверен, за все эти годы заметил, что я редко встречаюсь с ним. К моему сожалению, на то есть причины. Но об этом я могу говорить только с ним, а, когда это случится, я пока не знаю. Всему своё время, – куньбек Янгуй надолго замолчал.

Наби-бек под впечатлением от услышанного тоже молчал. Они долго сидели, каждый думая о своём, пока Наби-бек весьма деликатно не нарушил повисшую в юрте тишину:

– Прости, правитель, но, может быть, пришло это время?

– Может быть, – куньбек Янгуй посмотрел Наби-беку в глаза. – Может быть, оно уже настало.

* * *

Пять юрт, в которых обитали шаманы, располагались в небольшом отдалении от главного стойбища усуней, в лесном массиве, возле небольшой речушки, на ледяной поверхности которой была прорублена лунка для забора воды. Туда вела петляющая среди деревьев тропа, протоптанная в снежном покрове. Юрта главного шамана находилась в самом центре этого маленького поселения, а четыре других юрты размещались вокруг неё на равном отдалении и строго по сторонам света. Из открытых отверстий на куполах всех юрт тянулись вверх белёсые струйки дыма. Никакой живности, кроме десятка овец в загоне за одной из юрт, здесь не было. Оставив охрану на отдалённых подступах к этим жилищам, куньбек Янгуй и Наби-бек спешились в нескольких десятках шагов от них и направились к юртам по хрустящему снегу, оглядывая окрестности. Когда они поравнялись с ближней к ним восточной юртой, на входе центральной юрты откинулся полог и оттуда вышел высокий, седовласый, седобородый старец, без головного убора, с накинутой на плечи светлой длинной овечьей шубой. Он замер, смотря на пришедших.

Куньбек Янгуй остановился в двух шагах от шамана. Наби-бек почтительно отстал от правителя. Старец и куньбек Янгуй долго стояли и молча смотрели друг другу в глаза, после чего крепко обнялись. Смотря на столь трогательную и душевную встречу, произошедшую впервые за многие годы, Наби-бек нервно потёр шрам на лице и опустил голову, понимая неуместность своего присутствия. Не желая мешать встрече, он тихо развернулся и хотел было уйти к оставленным лошадям, но увидел человека, который стоял со склонённой головой возле входа в восточную юрту и держал открытым полог, приглашая войти. Наби-бек, приветствуя его и благодаря за понимание и радушие, приложил руку к груди, слегка склонив голову, и вошёл внутрь.

Разжав объятия, старец и куньбек Янгуй вошли в главную юрту. Пройдя в дальнюю её часть, они расположились на расстеленных на полу овечьих шкурах. В очаге, сгорая, потрескивали дрова, источая жар и наполняя юрту теплом. Тихо вошёл один из помощников старца и молча подал им чаши с горячим бульоном, после чего принёс хлеб, сыр и творог и удалился.

Пригубив чашу, куньбек Янгуй окинул взором простое убранство юрты и посмотрел на старца:

– Главный шаман, как всегда, живёт скромно и отчуждённо. Всё так, как было прежде. Ничего не изменилось.

– Правитель, ты же знаешь, что мне и моим людям для жизни хватает самого малого и необходимости в излишках нет. Ты всё даёшь нам и никогда не забываешь о нас. Мы благодарны тебе за это. Мы не испытываем нужды ни в чём. У нас есть еда и тёплый кров. Что ещё нам нужно? – всматриваясь умными глазами из-под мохнатых седых бровей в лицо куньбека Янгуя, тихим, но очень густым голосом произнёс главный шаман.

– А где лошади и коровы, которых я недавно отправил тебе? – улыбнувшись, спросил куньбек Янгуй. – Нигде не увидел этой живности.

– Прости, правитель, но их я раздал тем, кто нуждался в них больше, чем я. Им они принесут пользу, а для меня это только обуза. Ты уж не сердись за это, но тех лошадей и того скота, что ты присылаешь, уже хватило бы, чтобы десяток стойбищ долго жили беззаботно. Дары твои щедры, правитель, вот только заслужил ли их я, – вздохнул старец, отведя взор от правителя.

– Поступай как знаешь. Тебе видней. Сердиться за это, зная тебя, было бы глупо с моей стороны. Я ведь просто спросил, – куньбек Янгуй тоже вздохнул и отпил из чаши.

– Странно как-то, правитель, – старец грустно посмотрел в глаза куньбека Янгуя, – мы с тобой так долго не виделись и вот встретились, а говорить нам вроде как и не о чём. Это удивительно. Ты, возможно, не поверишь, но я часто веду беседы с тобой. Иногда мы даже ссоримся. – В глазах старца мелькнул озорной огонёк, но тут же потух. – И такое бывает, ты уж прости за это, но порой по-другому не получается. Главное, после таких бесед у меня на душе всегда легче становится, словно мы с тобой на самом деле разговаривали. – Старец вздохнул и замолчал, разглядывая чашу в руке.

– Да, мой мудрец, я понимаю тебя. Скажу больше, я тоже часто веду с тобой беседы, особенно тогда, когда мне сложно. А такое, к сожалению, здесь бывает почти всегда, – куньбек Янгуй ненадолго задумался. – Вот ты сказал, что мы встретились, а говорить нам вроде как и не о чём. А знаешь, почему так кажется? Это лишь потому, что мы с тобой никогда не прерывали наших бесед, даже если и долго не виделись. – Куньбек Янгуй улыбнулся уголками губ и слегка кивнул в знак правоты своих слов. – Скажи, ты же знаешь, почему я навестил тебя?

– Да, правитель, я знаю, – старец перевёл взгляд с чаши на куньбека Янгуя. – У тебя есть на это две причины. Одна стара как мир. Другая свежа, как младенец.

– Верно. Ты, как всегда, прав, – куньбек Янгуй опустил чашу на поднос. – Мы с тобой оба знаем о первой причине, и оба старательно обходили её всё это время, не касались её осознанно в наших редких встречах. Ты это делал из уважения ко мне, к моему положению, а я так поступал из-за угрызений совести перед тобой и от охватывавшей меня от этого нерешительности первым сделать шаг к тому, чтобы раз и навсегда покончить с взаимными обидами. Прошло столько времени, а те давние раны так и не затянулись в каждом из нас, по сей день кровоточат. Их невозможно залечить. Нет от них исцеления. Мы с тобой оба это понимаем, но я полагаю, что бесконечно такое продолжаться не может, так как много с тех пор утекло воды и мы уже далеко не молоды. Одним Небесам известно, сколько времени нам осталось ходить под ними, но мы точно знаем, что не дольше того, что мы под ними уже пребываем. Если позволишь, я готов объяснить тебе то своё давнее поведение, из-за которого и возникло наше с тобой отдаление друг от друга, словно мы стали непримиримыми врагами. Что скажешь на это?

Куньбек Янгуй говорил очень почтительно и теперь вопрошающе смотрел на старца с искренним уважением в глазах. Шаман долго и внимательно глядел ему в лицо, будто хотел через глаза заглянуть в самую глубину его души и увидеть там всё самое сокровенное, что утаивалось ото всех в этом мире, затем напряжение в его взоре убавилось, и он отвёл глаза и погрузился в свои думы. Он долго молчал, пока вновь не посмотрел на правителя, но уже спокойно и понимающе.

– Правитель, коль ты уверен в том, что время для этого настало, я готов выслушать тебя, но прежде я скажу, что в моей душе, кроме боли при воспоминаниях о том дне, ничего не осталось. Нет в ней обиды на тебя. Нет злости, как нет и негодования, и возмущения. Шли дни, переливаясь в годы, и все эти чувства постепенно угасали, будто таяли, как снег под тёплыми весенними лучами светила. Хвала Вечным Небесам, к седовласым годам я освободился от терзавших меня тягостных мыслей и избавился от бередивших мою душу чувств, – старец замолчал, посмотрел на свои руки, испещрённые морщинами, с узловатыми суставами на пальцах и вновь поднял взгляд на собеседника. – Ты прав, правитель, без этого разговора нам обоим было бы трудно жить дальше и ещё труднее было бы покинуть этот бренный мир. Недосказанность висела бы тяжкой и непосильной ношей на наших хрупких шеях, не давая нам возможности дышать в полную грудь. Вот поэтому твоя совесть здесь, а моя боль ждала её, – старец слегка склонил голову и несколько раз едва заметно кивнул.

– Друг мой и учитель мой, мне всегда было сложно говорить с тобой. Я правитель целого народа и, казалось бы, всесилен и всевластен над подданными, и нет никого среди них, перед кем бы я мог испытывать неуверенность в себе и совеститься за что-то. Это почти так, но всё дело в этом самом единственном исключении, коим являешься только ты… Ты для меня имеешь особенное значение, и не потому, что я в вечном долгу перед тобой за множество дел, совершенных для меня и для нашего народа. Конечно, это очень важно, и мы всегда за это благодарны тебе. Я о другом хочу сказать… После первой встречи с тобой, когда я стал свидетелем твоих уникальных способностей, мною овладело желание быть единственным человеком, кто мог бы иметь власть над тобой и чьи веления ты исполнял бы. Несмотря на мою молодость, горячность и огромное количество ошибок и заблуждений, которые ты, безусловно, видел, ты, тем не менее, терпеливо относился ко мне и проявлял должное уважение, даже если что-то было тебе не по душе. Позже я понял, что ты великодушно оберегал моё имя, дабы и лёгкая тень осуждения не пала на него даже краешком. Многими самыми важными достижениями я обязан тебе, твоим советам, напутствиям и способностям. Но в те годы об этом никто не знал, и я в силу молодости и по своей глупой наивности воспринимал твоё поведение как должное и само собой разумеющееся, совершенно не думая о том, что ты можешь от этого страдать, ощущать несправедливость по отношению к себе. Мне было не до этого. Я наслаждался своими успехами и упивался восторженными людскими взглядами и похвалами. То, что случилось тогда с тобой, учитывая моё честолюбивое поведение, было вполне естественным для меня – человека, считавшего себя исключительным и единственным в своём роде. Горькое осознание всего этого пришло позже, когда я возмужал и особенно когда обзавёлся семьёй, – куньбек Янгуй замолчал, взял чашу, долго смотрел на неё, потом опустил её на место, вздохнул и продолжил: – Всё, что случилось, всё это от моей ревности ко всему, чем я владею. Я тогда уверовал, что ты часть моей собственности. Странно это, но это правда. Скажи кому-нибудь о таком, никогда не поверят и, более того, засмеют. Я ведь как полагал тогда. Всё, что принадлежит мне, принадлежит только мне, и никак иначе не может быть. Такое отношение распространялось и на людей. Иного я даже представить не мог. Помимо всего, я был сыном самого правителя, и это очень сильно влияло на меня, придавая уверенности во всём, что я делал. Когда я узнал о том, что ты стал тайно встречаться с девушкой, моему негодованию не было предела. Я был до крайности возмущён твоим поведением. Мне не было дела до того, кто она, из какой семьи и есть ли в ней чувства к тебе. Одно то, что ты вдруг посмел так поступить, вызвало во мне гнев, но первым чувством, которое я испытал, узнав о ваших встречах, было чувство предательства с твоей стороны. От одной мысли, что ты можешь перестать всецело принадлежать мне и только мне, я приходил в бешенство. Я совершенно не думал о том, что ты уже в зрелом возрасте и тебе пришла пора иметь семью, воспитывать детей и жить как все. Я не думал об этом. День и ночь меня терзали мысли о том, что ты сблизишься с ней и станешь делиться с ней своими тайнами, а она будет давать тебе всякие советы, и ты со временем перестанешь быть преданным только мне. Вот эти думы изводили мою душу и не давали мне покоя. Сперва я не знал, как поступить с тобой. Я установил за тобой слежку, и лазутчики, к моему сожалению, всякий раз приносили сведения о ваших встречах. Потом я решил немного подождать, надеясь на то, что отношения не будут долгими. Но этого не случилось. Вы становились всё ближе и ближе друг к другу. Я знал об этом и видел разительные перемены в тебе. Однажды я понял, что на тебя я уже повлиять не смогу. Вот тогда я и принял окончательное решение. Я подумал: коль не могу воздействовать на тебя, то в моих силах принять меры в отношении неё…

Куньбек Янгуй вновь замолчал, задумчиво глядя на огонь. Он не заметил, как при последних его словах старец очень сильно сжал одной рукой ладонь другой, да так, что костяшки на пальцах мгновенно побелели. Они сидели и молчали под треск дров в очаге, погрузившись в нелёгкие думы.

– Прости меня, мой мудрец, я не знал о том, что у неё под сердцем уже билось ещё одно сердце, – тяжко вздохнув, посмотрел на старца и тихо завершил своё признание куньбек Янгуй. – Прости, если сможешь, – почти прошептал он.

– А что изменилось бы, правитель, если бы ты узнал об этом? – после долгого молчания, устало проведя ладонью по лицу, спросил старец, посмотрев на куньбека Янгуя, и сам же ответил: – Полагаю, что ничего бы не изменилось и ты поступил бы точно так, как поступил. Ты не стал бы её щадить ни при каких обстоятельствах. Я часто думал об этом все эти годы и ни разу не усомнился в своей правоте. У тебя не было ни одной причины оставлять её в живых, и её беременность не остановила бы тебя, правитель. Тогда ты предпринял все меры для того, чтобы я не помешал тебе в твоём замысле в отношении её судьбы: окружил меня своими людьми и запретил им выпускать меня из жилища. Ты не мог знать, догадываюсь я или нет о принятом тобой решении, но, учитывая мои способности, ты сделал всё для моего заточения в тот день. Наверняка тебе, правитель, хотелось бы услышать о том, знал ли я тогда обо всём, что ты готовишь для неё, и догадывался ли о положении, в каком оказались и я, и она. Я скажу тебе правду, правитель. У меня было видение накануне того злосчастного дня, и оно касалось только нас, меня и её. Видение было сложным и не очень понятным поначалу. Суть его сводилась к тому, что некая напуганная босоногая старуха вышла на вечерний берег реки, осторожно ступая, подошла к раскидистому, ветвистому, одинокому дереву и, в ужасе опустившись перед ним на колени, стала причитать и в кровь расцарапывать своё лицо. Это была предвестница чьей-то смерти, оплакивавшая кого-то, кто должен был скоропостижно покинуть этот мир. Я, конечно же, не мог понять, чью кончину предвещала она, но место, на которое она пришла, было для меня знакомо. Там мы и встречались втайне ото всех. – Старец вновь тяжко вздохнул и отвёл грустный взгляд от куньбека Янгуя.

– Что ж, я всё понял и мне больше нечего сказать тебе, мой мудрец, – куньбек Янгуй всем видом показал, что собирается покинуть старца. Он выправил осанку и нервно провёл ладонями по коленям.

– Правитель, прежде чем ты уйдёшь, я хочу сказать о второй причине твоего посещения, – заметив готовность куньбека Янгуя к прощанию, остановил его старец. – Я вижу, тебя одолевает какой-то замысел, важный и сложный, но ты не знаешь, как воплотить его в жизнь. Так вот, правитель, если ты поймёшь меня правильно, то найдёшь единственно верный путь для этого. Послушай внимательно. Есть ненастье, но есть и ясная погода. Есть рассвет, но есть и закат. Есть голод, но есть и насыщение. Есть жажда, но есть и её утоление. Есть усталость, но есть и отдых. Есть болезнь, но есть и исцеление от неё. Есть вина, но есть и покаяние. Это всё, что я хотел сказать тебе, правитель. А теперь пришло время прощаться.

Старец поднялся на ноги. Куньбек Янгуй тоже встал. Они смотрели в глаза друг другу.

– Правитель, вот что ещё я хочу тебе сказать, прежде чем ты уйдёшь. Я давно простил тебя за свершённое. Ты должен был понять это, видя, как я служу тебе все эти долгие годы, – прищурившись и как-то оценивающе рассматривая лицо куньбека Янгуя, спокойно проговорил главный шаман.

Куньбек Янгуй, не отводя глаз, несколько раз понимающе слегка кивнул.

* * *

«Столько лет я жил с этой тяжкой ношей в душе. Свыкнуться с этим нельзя. О Небеса, как же это сложно!.. Порой она была просто невыносимой… Никогда бы не подумал, что такое может быть. Теперь я точно знаю: чем сильнее ты уважаешь и почитаешь человека, тем тяжелее груз от неоправданного насилия, совершённого тобой по отношению к нему, даже если такое случилось всего лишь раз. Оказывается, ничто так не угнетает самого человека и так не довлеет над ним, как его же совесть, оттеснённая усилием воли в какой-то момент ради достижения цели и проявившая себя в полную силу после этого. Никогда не нужно надеяться, что совесть оставит тебя в покое после совершенной тобою несправедливости. Так не бывает. Совесть есть постоянная частичка в твоей душе, частичка Вечного Неба, дабы ты ни при каких обстоятельствах не переставал быть человеком и не прикрывался всевозможными оправданиями неблаговидных поступков. Совесть есть мерило твоей же чести. Совесть не зависит от величия власти в твоих руках и от количества богатств, которыми ты обладаешь. Она живёт в тебе обособленно, словно зоркий орёл обитает в гордом одиночестве на вершине горы. Подобно ему, она видит всё, что творится в твоей душе, и возникает в твоём разуме. Совесть как твоя мать, всегда любящая, всё подмечающая, терпеливо сносящая все твои шалости, но никогда не позволяющая тебе ничего постыдного, дабы чистота души и невинность в помыслах жили в тебе как можно дольше. Очень жаль, что ты иногда забываешь об этом. Порой ты даже пытаешься хитростью обойти свою совесть. Такое невозможно. И получается так, что, чем раньше ты это познаешь, тем меньше в своей жизни совершишь непоправимого. Зачастую тебе кажется, что никто не видит того, что ты совершаешь в одиночестве. На самом же деле это твоё заблуждение. Всегда и везде присутствует единственный и всевидящий свидетель всем твоим потаённым и сокрытым от чужих глаз поступкам. И этот свидетель – твоя совесть, а значит, и Вечные Небеса осведомлены обо всём. Если поступки твои так или иначе очевидны, так как обязательно проявляются в действиях, то мысли твои, казалось бы, принадлежат только тебе, поскольку появляются в твоей голове и обитают только в ней, и совершенно не известны никому, кроме тебя. Но что есть мысль сама по себе, без воплощения её в жизнь? Для других – ничего, но для тебя она имеет большое значение. А это значит, что она, с одной стороны, значима только при её воплощении в действия и в итоге становится известна многим, а с другой стороны, если ты не претворяешь её в жизнь, то она остаётся в твоей же памяти, и ты живёшь с ней дальше вне зависимости от того, гложет она твою совесть или нет. Получается, что мысль, породившая поступок, и мысль, не породившая его, имеют равную значимость для тебя, поскольку обе они связаны с твоей совестью. Для совести важно – благая твоя мысль или же зловредная. Если первое, то ты живёшь спокойно, но если второе – теряешь душевный покой. К тому же очень важно, к каким последствиям они привели», – прервав думы, куньбек Янгуй обулся, накинул на плечи шубу, вышел из левого крыла, миновал главную юрту и шагнул под открытое небо.

Стояла глубокая ночь. Стражники у двери и на всей террасе перед главной юртой тут же поправили осанки и склонили головы. Куньбек Янгуй спокойным шагом прошёл до ступенек, спустился и направился к берегу, окидывая взором чёрный небосвод с тусклыми редкими далёкими звёздами. Двое стражников с факелами последовали за ним. Остановившись в нескольких шагах от воды, он плотнее запахнул на себе шубу и стал смотреть на тёмную водную гладь, сливающуюся вдали с небесной теменью. Прерванные раздумья вновь потекли в его голове.

«Как хорошо, что наконец-то состоялся этот непростой разговор с главным шаманом. Сколько раз я порывался сделать это, но всегда что-то мешало. Верно говорят, что всегда и всему есть своё время. Вчера наступило оно для нашего разговора. Я не знаю того, легче ли ему стало от этого или нет, но мне этот разговор облегчил душу, хотя я сказал ему большую часть правды, но не всю до конца. На такое решиться я пока ещё не могу… Надеюсь, что и ему полегчало. Он очень мужественный и терпеливый человек. За столько лет страданий он ни разу даже намёком не дал понять о душевной боли от утраты самого дорогого ему человека, не позволил себе проявить слабость и бросить мне в лицо обвинение в содеянном, хотя имел на это право, и слабостью это не счёл бы никто. Он сильный, не мстительный, не злопамятный и преданный делу человек. Я понимаю, почему он ограничивает себя во всём, хотя при его положении и заслугах мог бы жить в роскоши, позволяя себе многое. Таким образом жизни он заглаживает вину перед памятью о своей избраннице за то, что не сумел её спасти, за то, что не успел отвести от неё беду. Вот так он существует и показывает, что без неё в этом мире его ничто уже не радует и не прельщает. Да, это так. У него, в отличие от меня, и совесть чиста, и честь не запятнана, – куньбек Янгуй тяжко вздохнул. – Достаточно бередить душу этими размышлениями. Всё получилось так, как получилось, и изменить уже ничего невозможно. Теперь следует подумать над тем, что он сказал мне напоследок». Куньбек Янгуй вдохнул полной грудью холодный свежий воздух, развернулся и пошёл обратно. Стражники последовали за ним. Войдя в юрту, он направился в левое крыло, скинул шубу с плеч, устало опустился на лежак, покрытый мехами, стянул с ног тяжёлые сапоги, откинулся на спину, заведя руки за голову, стал смотреть на дымоходное отверстие в купольном своде и отдался думам: «И рассвет и закат, и голод и насыщение, и жажда и утоление, и всё остальное тоже в своей паре – как день и ночь. Что же он хотел сказать? Он явно догадывается о том, что я задумал, вернее, знает об этом и дал мне подсказку, как делал это всегда, но что он имел в виду, вот над чем следует подумать. Что из всего сказанного может мне помочь? Усталость и отдых, вина и покаяние… Что ещё он сказал? Болезнь и исцеление… Как что-то из этого всего может мне помочь?! – Куньбек Янгуй присел и устало провёл ладонью по лицу. – Усталости во мне хоть отбавляй. Что есть, то есть. Это уж точно мне не поможет. Покаяние уже случилось вчера. Я поведал главному шаману о вине перед ним. Рассвет, голод, и жажда, и всё, что связано с ними, также в моей ситуации бесполезны. Остаются только болезнь и исцеление. Но что это значит? Болезнь и исцеление от неё… Может быть, он имел в виду, что меня скоро ожидает какое-то недомогание? Но я, хвала Небесам, здоров и чувствую себя не хуже, чем раньше. К тому же он всегда в таких случаях, при его видениях о возможных болезнях или ранениях, посылал мне весточку и вчера сказал бы об этом. Так что же он спрятал за этими словами? Я уверен, что именно они важны и помогут найти нужное решение. Так-так, похоже, я на верном пути. – Куньбек Янгуй оживлённо поправил одну из подушек и облокотился на неё. – Болезнь… Болезнь… Он имел в виду не чью-то болезнь, иначе дал бы мне понять. Значит, он сказал о болезни моей, но болезни не явной, а мнимой. Выходит так, что я должен притвориться, что болен. Вот что он имел в виду! Мне нужно поступить так, и об этом сразу узнают в ставке канглов. Для правдоподобности следует скрыть правду ото всех и у себя, чтобы все мои подданные тоже искренне поверили в это. Так будет достовернее выглядеть на тот случай, если среди моих людей есть лазутчики Фатих-шаха… Всё правильно, но что это всё мне даёт? Какая польза для меня от этого?.. А ведь есть она! Фатих-шах, узнав о моём серьёзном недомогании, явно обрадуется и начнёт активно действовать. Он не упустит такой возможности, а я буду следить за ним и влиять на него. Так вот что имел в виду мой главный шаман! В который уже раз он удивляет прозорливостью или же, вернее сказать, удивительными способностями. В это сложно поверить, но это так. Ай да шаман! Ай да мудрец! Ну что же, всё верно. Он помог мне, и пора начинать действовать… Уже светает. Нужно срочно вызвать Наби-бека. Только ему да ещё и Хаан-беку я могу сообщить о своём решении, только они будут знать всю правду. Ну и, конечно же, от главного шамана не стоит утаивать, да это и невозможно, поскольку он подвёл меня к решению мудрым советом… Так… А теперь необходимо вспомнить, как должен выглядеть тяжелобольной человек». Куньбек Янгуй запустил руку за пазуху и, поморщившись, потёр грудь.