Пещера, в которой теперь обосновались разбойники, располагалась ещё выше в горах, нежели прежняя, откуда им пришлось уйти по причине обнаружения их воинами усуней. Места здесь были более суровыми для обитания. Снежная зима сильно затрудняла переходы по ельнику. Глубокие сугробы между деревьями и расщелинами изматывали людей во время охоты, зачастую оставляя их без пропитания. Оголодавшие волчьи стаи уничтожали почти всю живность, что обитала в окрестностях, загоняя её остатки в труднодоступное высокогорье. Холод и голод ожесточили людей до предела, постепенно превращая их в безумных существ, доводя до грани каннибализма, и только сила духа и крепкая рука предводителя сдерживали их от последнего шага, до которого каждый из них ещё оставался человеком. Страх, который разбойники испытывали перед предводителем, пока преобладал над нарастающими в них животными инстинктами, и они хотя и с большим усилием, но всё же подчинялись, исполняя его приказы, однако уже взращивали в своих мелких душонках ненависть к нему, как это обычно происходит со слабовольными людьми в экстремальных условиях, считая только его причиной бедственного положения, в котором они оказались, и напрочь забыв, что именно он дважды спас их всех от неминуемой гибели: однажды от окружившей их огромной стаи волков, когда они впервые увидели его, в другой раз – от уничтожения сотней воинов усуней. В их глазах предводитель выглядел неким сверхчеловеком, поскольку они все стали очевидцами того, как он, казалось бы, в одно мгновение истребил целую стаю волков: большую часть застрелил из огромного лука, не допустив при этом ни единого промаха, других добил мечом, настигая каждого стремительным бегом. Такого они не видели никогда, и о таких человеческих способностях им не доводилось слышать ни от кого. Помимо этого, он, обладая даром лекаря, не раз спасал их от ран и болезней. Разбираясь в целебных свойствах трав, ягод, грибов, растений и даже воды, земли и камней, он, казалось, творил чудеса, и от этого его боялись ещё сильнее. К тому же за всё время знакомства с ним и его предводительства, принятого разбойниками сразу как нечто само собой разумеющееся, никто из них не видел его лица и не знал его имени. И эти таинственные факты влияли на них с огромной силой и довлели, как рок, ниспосланный Небесами. И всё-таки невыносимые условия теперешнего существования неизбежно гасили в них всё человеческое, постепенно превращая их в некое жалкое подобие людей, едва ли оставляя отличия от диких хищных зверей.
Ослабшие, раздражённые, психически сильно истощённые, разбойники, за исключением здоровяка, крепко спавшего после очередной многодневной неудачной охоты, однажды ночью, подкравшись к пологу, за которым отдыхал предводитель, ворвались туда, подбежали к лежанке и стали злобно наносить удары ножами сквозь шкуру, которой обычно он накрывался, но, к их удивлению, под шкурой никого не оказалось, как не оказалось и вообще в пещере. Удивлённые этим фактом, они вышли и увидели его, стоящего на входе в пещеру, а у его ног – добытого им горного барана. Растерянно и стыдливо переглянувшись, убрали они ножи, отошли от полога, встали у стены и виновато опустили головы. Проснувшийся здоровяк вскочил на ноги, взглянул на предводителя, на добытое им животное, затем на всех разбойников, стремительно забежал за полог, выскочил оттуда с изрезанной шкурой в руке и, поняв ситуацию, выхватил из-за голенища плётку, подбежал и стал изо всех сил хлестать разбойников по головам, а когда подошёл к старшему из них по возрасту, всегда самому недовольному, убрал плётку, вытащил огромный нож и полоснул того по горлу. Кровь брызнула из раны. Смертельно раненный разбойник схватился за горло, медленно опустился на колени, захлёбываясь кровью, а затем рухнул вниз лицом, несколько раз дёрнулся всем телом и затих.
– Я не держу на вас зла. Каждый есть тот, кто он есть, и никто из нас уже наверняка не изменится. Я не знаю, плохо это или хорошо, но это данность, ниспосланная нам Великим Небом, и сущность каждого из нас, определённая им. Вы решили, что в происходящем с вами повинен я. Оспаривать или отрицать этого я тоже не буду, коль однажды, впервые увидев вас, сам, по своей воле пришёл вам на помощь и с тех пор остаюсь с вами. Одно скажу: дальше нам не по пути. Всё это время, что мы провели вместе, я сдерживал вас всех от нападений на людей, от причинения им зла, от воровства и грабежа, от убийств, дабы каждый из вас имел возможность вернуться к нормальной жизни и мог без угрызения совести смотреть в глаза людям… Больше я не желаю быть с вами. Живите, как хотите. Я в последний раз говорю с вами и кормлю вас, – как всегда, спокойно произнёс предводитель, дождавшись, пока все насытятся горячим мясом, и обвёл их взглядом. – Я лечил вас, когда вы страдали от ран и болезней. Я заботился о вас, как о своих братьях, когда вы были голодны, несмотря на то что вы разные и по-разному относитесь ко мне. Я никогда не возвышал кого-то из вас над другими и не принижал никого. Для меня вы все были равны, хотя вели себя по-разному, трудились неодинаково и друг к другу испытывали разные чувства. В разное время и в разных ситуациях я видел и ненависть, и зависть, и злобу, которые порой одолевали каждого из вас, но, несмотря на это, старался избавить вас от неверных помыслов и поступков, дабы оградить от непоправимого. Теперь же, когда вы совершили шаг, за которым уже не будет доверия ни у меня к вам, ни у вас ко мне либо друг к другу, я не имею желания ни видеть вас, ни заботиться о вас, ни даже слышать о вас. Мне отныне безразлично, как вы будете жить, – предводитель замолчал, задумчиво смотря на огонь.
Разбойники молча, с напряжением в глазах взирали на него. Предводитель поковырял палочкой в костре, затем вновь окинул всех внимательным взором и продолжил:
– Напоследок расскажу одну маленькую, но значимую историю. Очень надеюсь, что вы извлечёте из неё пользу, каждый для себя… Мой покойный наставник был круглым сиротой. Он жил где попало, питался чем попало, ходил из селения в селение, ночуя со скотом, но ни у кого ничего не просил. В одном из небольших отдалённых стойбищ, где обитали простые люди, полуголодные, полураздетые, но гордые и трудолюбивые, ему довелось пробыть почти год. Но это было особенное селение, а всё потому, что старейшиной в нём был удивительный, особенный человек. Все мы знаем, что порой в жизни бывают такие ситуации, когда человек вынужден обращаться к другому человеку с просьбой дать ему что-то взаймы, то есть в долг с обязательным возвратом в установленное время. В том селении всё так и обстояло. Нужда заставляет человека идти на такие поступки. Так вот, к старейшине стали часто обращаться селяне с жалобами друг на друга на невозврат долгов. Он понимал, что все они живут почти в равных условиях, и невыполнение долговых обязательств не связано ни с обманом, ни с жадностью, ни с какими-то хитро задуманными причинами. Он знал, что условия их жизни и их возможности равны, а значит, решения о наказании кого бы то ни было он принять не мог, так как тогда пришлось бы наказывать всех, и в итоге он бы не добился справедливости. Всё осталось бы как прежде и, более того, усугубилось, так как долги бы росли, сроки по их возврату продлевались, но возврата не было бы. Так случилось, что каждый кому-то задолжал, а тот в свою очередь ещё кому-то, и это был замкнутый круг должников. Старейшина долго размышлял над этой сложной проблемой и однажды, созвав всех селян, объявил свою волю. То, что он огласил, повергло их в изумление. Согласно принятому им решению, во-первых, коль каждый из селян что-то должен каждому, то все долги они должны простить и забыть о них, следовательно, никто никому ничего не будет должен. Во-вторых, при условии, что все согласны с первым решением, впредь берущий что-то в долг у другого обязан оставить ему в залог исполнения обязательств по возврату долга своё имя. Получалось так, что если кто-то из селян не соглашался с первым решением старейшины, то он оставался без имени до полного погашения задолженности, что было едва ли возможным в его положении. Люди были удивлены и в большинстве своём не совсем согласны с решениями старейшины, но долги, довлевшие над ними, заставили принять эти условия. Удостоверившись в единогласном согласии по обоим решениям, старейшина также объявил, что отныне всем в селении, от детей и до стариков, запрещено обращаться по имени к человеку, взявшему что-то в долг и не вернувшему этой задолженности. Помимо этого, безымянный должник, а это, как правило, был мужчина, не имел права заводить семью либо нести воинскую службу в сотне, составленной из жителей селения, что, в свою очередь, являлось позором среди селян. Вот таким образом мудрый старейшина решил очень сложную проблему, возникшую среди его людей. Со временем, когда старейшины уже не стало, селяне с благодарностью вспоминали его, так как именно с той поры в селении, как никогда, чтили имя человека, а значит, его честь. Имя есть честь. Честь есть имя. Не дорожишь своим именем, значит, не дорожишь честью, а равно – наоборот, – предводитель вновь ненадолго замолчал и продолжил: – Всё то время, что я жил с вами, я не называл своего имени. И причиной этому не моя гордыня, как вы могли подумать, не высокомерие по отношению к вам, не пренебрежение. Нет. Это не так. Истинная причина в том, что у меня есть долг перед памятью моего наставника. Я не брал ничего у него взаймы, хотя он дал мне всё, и я обязан ему в своей жизни всем. Я не обещал ему ничего, хотя он и не просил меня ни о чём. Он не сделал меня своим должником, но я сам воспитал в себе обязанность перед ним за милость, проявленную ко мне. Да, его уже нет рядом со мной и нет в этом мире, но я должен знать, что иду по жизни по пути, к которому он готовил меня долгие годы…
Обильный снегопад длился всю ночь. Снег продолжал валить и на следующий день, застилая горы ослепительной искрящейся белизной, наполняя все расщелины, огромными подушками нависая на еловых лапах и мягко и тихо соскальзывая с них под собственной тяжестью в высокие сугробы, опоясывая каждое дерево, словно крепостные валы. Свежий покров скрыл все звериные следы и тропы. Предводитель с трудом, то и дело проваливаясь почти до пояса, продвигался по горному склону, изредка останавливаясь на короткий отдых, во время которого откидывался на спину, переводя учащённое дыхание. Он шёл всю ночь и, к полудню окончательно выбившись из сил, решил немного поспать. Выбрав подходящее место под скальным выступом, он стал медленно к нему подбираться. До скалы оставалось всего с десяток шагов, когда снег под ногами предводителя и вокруг него словно ожил и начал плавно оседать, покрывшись многочисленными трещинками, со всех сторон бегущими к его ногам. Предводитель от неожиданности замер, удивлённо смотря на появившееся под ним углубление, и не успел ещё ни о чём подумать, как вдруг вместе с сугробом полетел куда-то вниз, в бездну.
Очнувшись и разлепив глаза, предводитель посмотрел вверх, где светло-серой извилистой полоской виднелось хмурое небо, затем огляделся. Он понял, что провалился в горную расщелину, но сколько времени оставался в ней без сознания, он не знал. Дно расщелины было засыпано толстым слоем снега, и поэтому ему удалось обойтись без тяжёлых увечий, но расщелина была глубокой и довольно узкой с почти отвесными и ровными стенами, за которые не было возможности ухватиться. Пошевелив ещё раз руками и ногами и помотав головой, он осторожно встал и осмотрелся. Пройдя вдоль расщелины, он выяснил, что она имеет в длину почти пятьдесят шагов и с обеих сторон сужается до трещин, заполненных снегом. Выходов из неё не было. Попытки упереться спиной в одну стену и ногами в другую и таким образом выбраться наверх не увенчались успехом: он тут же соскальзывал вниз и падал на спину. В очередной раз упав, он поднялся на ноги, с яростью ударил кулаком по стене, затем присел, положил руки на колени и низко опустил голову.
– Эй, предводитель, ты жив там? – вдруг послышался чей-то негромкий голос.
Предводитель очнулся ото сна, открыл глаза и поднял голову. Было очень темно, настолько, что он не мог увидеть даже свою руку, поднесённую к лицу. Он прислушался, но вокруг царила почти звенящая тишина. «Послышалось», – подумал он и вновь закрыл глаза и опустил голову.
– Эй, там, внизу, подай голос! – вновь кто-то сдержанно произнёс наверху, и последнее слово эхом прокатилось по расщелине.
Предводитель вскочил на ноги, задрал голову, приложил ладони ко рту и крикнул:
– Кто там? Я здесь, внизу!
– Это я, предводитель, Аззам. Ты там цел? – предводитель узнал голос здоровяка. – Лови верёвку. Я не знаю, где ты, могу скинуть не туда, поищи.
– Бросай! – крикнул предводитель.
Тяжёлая верёвка из конского волоса упала концом прямо на лицо предводителя, и он, едва успев отвернуться и пригнуться, тут же схватился за неё рукой.
– Нашёл? – спросил Аззам.
– Да! – крикнул предводитель.
– Обвяжись ею! Как только дёрнешь её, я начну вытаскивать тебя! – скомандовал Аззам.
– Всё, я готов! – дёрнув за верёвку, крикнул предводитель.
Вскоре сильный Аззам вытянул предводителя на поверхность, и они оба упали навзничь на снег, успокаиваясь и переводя дыхание, смотря в беззвёздное ночное небо.
– Как ты здесь оказался? Ты что, шёл за мной? – приподнявшись на локоть, повернул голову к Аззаму предводитель.
– Я тоже ушёл от них. С ними мне теперь не по пути, – имея в виду остальных разбойников, ответил здоровяк. – Вот я и пошёл за тобой.
– Я признателен тебе за спасение, но, когда мы выберемся из этих гиблых мест, каждый из нас пойдёт своей дорогой, – сурово произнёс предводитель.
– Хорошо. Как прикажешь, предводитель, – приподнявшись, кивнул здоровяк. – Пора где-то развести огонь и отдохнуть. Холодно очень.
Они поднялись, стали осторожно спускаться к деревьям, удаляясь от зияющей чернотой расщелины, и растворились в густой ночной мгле.
Последний месяц зимы, словно не желая сдавать позиции наступающей весне, проявлял всю свою мощь обильными снегопадами, стремясь продлить пребывание на земле и показать особую силу, гораздо большую, нежели у предыдущих его сезонных собратьев.
Иджими ехал верхом по огромной долине, где прежде, сразу после прибытия усуней в эти земли, находилось их первое стойбище. Теперь же здесь, на самых их южных рубежах, располагалось одно небольшое, но сильно укреплённое войсками селение. Обутый в огромные меховые сапоги, облачённый в долгополый овечий тулуп и утепливший голову лисьим треухом, Иджими не чувствовал холода и явно наслаждался поездкой. Ельник, чернея вдали, полумесяцем охватывал долину, огибая её с трёх сторон и полностью отсутствуя на западе, подобно распахнутым широким воротам открывая виды до самого горизонта. Остановив коня, Иджими обратил взор туда, где прошлым летом он с друзьями столкнулся в лесу с волчьеголовыми. От жутких воспоминаний стало не по себе, и он нервно дёрнул плечами и ударил пятками в бока скакуна, продолжив движение.
Когда до селения оставалось проехать совсем немного, Иджими оглянулся и увидел, как вдали, на окраине долины, из леса появились два пеших человека, едва заметные для глаза. Он вновь остановился, приложил ладонь козырьком ко лбу, приподнялся в седле и всмотрелся. Хотя до фигур было очень далеко, то, что это мужчины, не вызывало сомнений. Эти двое едва передвигались, часто останавливаясь, опираясь на посохи и подолгу отдыхая. Иджими взглянул на селение и увидел, как оттуда быстро приближаются конные воины, не меньше десятка. Иджими развернул коня и стал, поглаживая его по гриве, наблюдать за теми двумя, что появились из леса. Они тоже стояли и смотрели в его сторону. За спиной Иджими слышал приближающийся топот конских копыт, и вскоре всадники уже были рядом с ним.
– Властитель Иджими? – услышал он своё имя и повернул голову. – Властитель, – приложив руку к груди и склонив голову, произнёс ближний из подъехавших с лисьим хвостом на шлеме. – Я сотник Лачин из тысячи Ихласа.
– А, Лачин, я помню тебя, – увидев знакомое лицо, Иджими приложил ладонь к груди и тоже слегка склонил голову в приветствии. – Ты теперь в этом селении в дозоре?
– Да, властитель, тысячник Ихлас часто меняет нас в этом месте, и вот теперь я нахожусь здесь со своими воинами. Властитель, позволь спросить. Если ты на охоте, то вон те двое с тобой? – указав плёткой на фигуры у леса, спросил Лачин.
– Нет, Лачин, я пока один, но вскоре сюда должны прибыть мои друзья. Этих людей я тоже заметил и наблюдаю за ними. Странные они какие-то, – взглянув в сторону незнакомцев, ответил Иджими. – Нужно узнать, кто они такие и что здесь делают. Только будь осторожен. Они могут быть не одни.
– Я всё понял, властитель, – Лачин приложил руку к груди. – Будь гостем, поезжай в селение, а я скоро прибуду. С этими двумя только разберусь, – он кивнул в сторону пришлых людей.
– Хорошо, Лачин, я буду ждать там. Приведи их туда, – приложив ладонь к груди, Иджими развернул скакуна и направил его к селению, где от каждой юрты к утреннему зимнему серому небу тянулись струйки белёсого дыма.
Айю, Баркут, Акташ, Габи, Кассак, Куньми и Кабат прибыли в селение почти сразу за Иджими. С прошедшего лета они, как и Иджими, очень возмужали и были уже истинными мужчинами, суровыми внешне, сдержанными в словах и степенными в поведении. Встреча друзей была очень тёплой и состоялась перед юртой старейшины селения, грозного вида могучего мужчины средних лет.
Друзья, оживлённо общаясь, угощались горячим мясом в юрте гостеприимного старейшины, когда туда вошёл сотник Лачин. Он приложил ладонь к груди, приветствуя всех, затем тщательно сбил с обуви снег, подошёл к сидящим и замер. Все ответили на приветствие.
– Проходи, сотник Лачин, присаживайся и поешь, – предложил старейшина.
– Благодарю, старейшина, я не голоден, – Лачин слегка склонил голову, перевёл взгляд на Иджими и, кашлянув в кулак, замолчал.
– Что-то случилось? – спросил Иджими.
– Властитель, там эти… – кивнув себе за спину, запнулся на полуслове Лачин, сомневаясь в том, ко времени или нет он побеспокоил Иджими и его друзей, отвлекая их от трапезы.
– Ты доставил их сюда? Больше никого там не было? – заметив его смущение, одобрительно кивнул, вытирая руки, Иджими.
– Да, властитель, они здесь. Никого больше там не было. Но… – вновь запнулся Лачин и, подбирая слова, продолжил: – Они полуживые… Сильно обморожены… Я не знаю, что с ними делать…
– Понятно. Лачин, пусть лекарь осмотрит их и сделает всё, что положено, – распорядился Иджими и вновь спросил: – Но ты хотя бы понял по их виду, кто они?
– Нет, властитель… Оружия при них нет… Ни луков, ни мечей… Одежду на них и одеждой-то назвать трудно… – пожал плечами Лачин. – Как они ещё живы в таких лохмотьях…. Ну, я пойду, иначе они умереть могут, – Лачин приложил руку к груди, склонил голову, отступил и вышел из юрты.
– Откуда они здесь появились и кто это такие? – задумчиво произнёс старейшина. – В такую погоду на охоту пешком не ходят. Зверь-то завёлся в лесах после того, как волчьеголовые исчезли, но и настоящих волков много стало. От них вся живность в округе частью в высокогорье поднялась, а частью к стойбищам жмётся, словно защиты ищет. Да и шальных людей много появилось. Сам я их не встречал, но охотники замечали следы. В эту пору они соперники хищникам из-за пропитания. Столкновения между ними неизбежны. Вот я и думаю, что эти двое из оголодавших разбойников. Если выживут, то узнаем всё. Лекарь у нас умелый, всё, что сможет, сделает, – старейшина посмотрел на Иджими и слегка кивнул.
Иджими отложил тряпку и ловко подхватил ножом кусок мяса. Друзья также продолжили прерванную трапезу.
– Волков много стало, это верно. Вот мы и убавим в эти дни их поголовье. Не зря же мы все здесь собрались, – смачно прожёвывая мясо, задорно произнёс Иджими, окинув взглядом друзей. – Заодно и разбойников отгоним от стойбища или же пленим и приведём сюда.