Чёрная волчица, выбранная вожаком стаи из трёх соперниц, ещё долго бродила в одиночестве после страшного столкновения с людьми, пытаясь обнаружить хотя бы след своего верного спутника. Но все её усилия были тщетны, и надежды на встречу с ним с каждым днём неумолимо таяли.

Силы, не восполняемые нормальной пищей, очень быстро иссякали, заставляя её подолгу отдыхать после непродолжительных перемещений по глубокому снегу. Её тело грузнело, и ходить становилось всё тяжелее. Редкая в этих местах падаль теперь была её единственным источником питания.

Но однажды ей несказанно повезло. Как-то уставшая до изнеможения волчица, уже прекратившая поиски вожака, выбралась из тесноватого, но уютного и столь нужного ей теперь логова, скрытого недалеко от водопада в зарослях кустарника, и увидела, что прямо у входа в её укрытие, подмяв под себя хрупкие ветки, запрокинув окровавленную голову с высунутым длинным языком, бело-серой пушистой массой лежит сорвавшийся с почти отвесной скалы архар. Его очень большие винтообразные рога, наполовину ушедшие в снег, свидетельствовали о его весьма почтенном возрасте, что наверняка и стало причиной смерти. Для обессилевшей самки, к тому же готовящейся стать матерью, это была огромная удача, перевесившая чашу жизни в самый трудный момент её судьбы.

* * *

В один из весенних дней Руса предложил Далайе навестить тайник. После недолгих сборов они направились к водопаду уже известной им обоим дорогой.

Пережив довольно долгое добровольное заточение в крепости, они с наслаждением совершали этот путь, обнаруживая знакомые приметы среди буйной растительности, радуясь их неизменности и относясь к ним как к старым друзьям.

Прежде казавшийся женщине чудовищным и опасным, теперь водопад воспринимался ею словно давний умудрённый приятель, древний старец, терпеливо ожидавший их долгие дни. Ещё на значительном отдалении он встречал их своим громогласным величием, приветливо искрясь огромным количеством сияющих солнечных лучей в нитях потоков, радуя глаз, ослепляя мерцаниями подвижной россыпи ярких осколков светила.

Наводить переправу из бревна не стали, лишь удостоверились в его наличии в потаённом месте. Руса, вплавь одолев преграду, скрылся за ниспадающим потоком, оставив ненадолго свою спутницу в ожидании. Вскоре он уже выбирался из ледяной воды, насквозь промокший, но взбодрённый купанием.

Всё было в порядке, груз находился на месте в неизменном состоянии.

Время близилось к полудню. Было жарко. Яркое солнце щедро нагревало землю, словно понимая, что всё живое истосковалось по теплу.

Полулёжа у самого валуна, с удовольствием вкушая нехитрую снедь, предложенную Далайей, Руса наслаждался почти летним днём, приятно ощущая на себе подсыхающую одежду.

Женщина же, как и раньше, зачерпнув ладонями студёную воду, с упоением прижимала её к лицу. Кругом царила благодать.

Людям было совершенно неведомо, что за ними с самого прихода их сюда из кустов на противоположном берегу водоёма внимательно следит пара глаз.

Они и не подозревали о том, что своим появлением нарушили чей-то покой, что одним лишь своим запахом наводили ужас на скрывающееся животное, которое не могло ни напасть, ни уйти подальше от ненавистного врага.

Четверо волчат, почуяв тревогу матери, бесшумно сидели в логове.

Чёрная волчица, готовая ценою своей жизни спасти от кого угодно потомков славного вожака стаи, нервно, но неподвижно сидела в кустах. Она улавливала каждое движение людей, вбирая в себя и запоминая их запах, отчётливо исходящий от женщины и почему-то отсутствующий у мужчины. Но по мере высыхания его одежды, она унюхала до боли знакомый запах, исходящий и от него. Это был запах её погибшего спутника, отца её детей, могучего вожака стаи.

Слегка приподнявшись на передние лапы, волчица оглянулась назад. У логова всё было тихо. Поведя ноздрями в разные стороны, принюхиваясь к каждому порыву воздуха и вновь уловив родной запах, она на мгновение поверила в то, что он жив и находится где-то рядом. Она ждала, что он бесшумно подойдёт и нежно ткнётся ей в шею, как это было всегда. Но чуда не произошло, и даже его запах становился всё слабее, словно он передумал приближаться.

Люди удалялись, поднимаясь выше по склону.

Проследив весь их путь, уставшая, но окрылённая страстью мести, волчица к ночи вернулась в логово.

* * *

В первые летние дни шёл мелкий дождь, нагнетающий скуку и уныние. Потускневшие от мороси краски уходящей весны действовали на всех отнюдь не ободряюще. Несколько облачных хмурых дней повлияли на настроение людей, проявившись угрюмостью на их лицах и скупостью в общении. Неприятная сырость не располагала к возвышенным размышлениям и желанной активности, как это обычно бывает в преддверии долгожданного лета. И лишь вечерние посиделки под навесом у костров, где велись тихие беседы молодых саков о своеобразии здешней весенней поры, как прежде, согревали людские души приятными воспоминаниями о недавних ясных днях.

Далайя в задумчивости сидела у костра, вытянув ладони, словно пыталась нащупать пальцами исходящее от него тепло. Руса и сотник Даг также молчаливо взирали на всполохи огня, полулёжа на мягких шкурах.

Заметно подросшие щенята, вдоволь нарезвившись за день, почти бесшумно отдыхали, сгрудившись возле своих родителей на их излюбленном месте у колодца. Это были единственные существа, кого не омрачало ненастье.

Всегда увлечённые друг другом и занятые игривым соперничеством, они постоянно были бодры и подвижны, но с каждым днём, вырастая, всё больше разбираясь в премудростях жизни, они уже стали чутко улавливать перемены в поведении своих хозяев.

Словно почуяв неладное в состоянии женщины, от дружной собачьей семьи отделился один из щенков, самый крупный и самый заметный рыжий самец. Повиливая куцым хвостом и мягко ступая по шкурам толстыми лапами, рыжий прошёл между возлегающими мужчинами, приблизился к Далайе и, чуть помедлив, присел рядом с ней, не нарушая её покоя.

Далайя прервала размеренный ход своих размышлений, почувствовав возле себя присутствие собаки, взглянула на щенка и протянула к нему руку. Словно ожидая её внимания, он лизнул горячим шершавым языком её пальцы, по-своему выказывая взаимность.

Это был забавный щенок, отличавшийся от своих собратьев не только огненным окрасом шерсти, но и завидной мощью и сообразительностью. Даже в играх, сколько наблюдала за ним Далайя, он старался экономно тратить силы, словно выверяя каждое своё движение, причём делал это не от ленивости или слабости, а больше из смекалки и серьёзности, будто уже сейчас готовился к большой и насыщенной жизни. Удивительным было то, что издали таким поведением он напоминал больше родителя, нежели ровесника своих братьев.

Погладив его по голове, потрепав по сильной шее, Далайя заглянула ему в глаза. Они были полны доверия и преданности, и ещё что-то, напоминающее мудрое человеческое сострадание, таилось в их глубине, проникая в самую душу, невольно вызывая искреннее, беспредельное уважение к нему, как к самому близкому существу на земле.

Это было странное ощущение.

Отведя от него взгляд, пытаясь удержать внезапно возникшую догадку и понять то, что вдруг оно, это ощущение, ей напомнило, Далайя внутренне напряглась.

– Этого не может быть! – от осенившей её мысли шёпотом произнесла она, вновь, но уже иначе, взглянув в глаза щенку.

То, что промелькнуло у неё в голове, казалось ей вздором, глупостью и вообще запредельным и чуждым для здравого рассудка. Но, к её изумлению, взгляд рыжего был неизменен. Он смотрел ей в глаза как прежде, будто убеждая её в правильности догадки.

Далайя была поражена.

Медленно поднявшись на ноги, прижав к губам ладонь, не обращая внимания на удивлённые мужские взоры, она направилась к себе и лишь там, опустившись на колени перед огнём, тихо произнесла:

– Томирис…

* * *

Наутро Руса и сотник Даг, пробуждавшиеся всегда раньше других, узнали от Рушти, стоявшего на охране ворот, что Далайя ещё до рассвета в полном вооружении выехала из крепости.

* * *

Неверно рассудив поступок женщины, Руса, заверив Дага в том, что знает направление, в котором она отбыла, и место, где она пребывает, уверенно двинулся к водопаду, по пути стараясь понять причину столь внезапного её отъезда.

Временами его посещала мысль о недоверии Далайи к нему, и тогда он с горечью думал: «Неужели она во мне сомневается? Выходит, да. Иначе как объяснить такое её поведение, ведь до сих пор мы вместе бывали там? Что произошло?»

Затем, успокаиваясь, он убеждал себя в том, что она попросту не стала его тревожить из-за его больной ноги. Но что-то внутри подсказывало ему, что причина заключена не в этом, и тогда он вновь начинал закипать от такого несправедливого отношения к нему: «Ничего, скоро всё прояснится. Во всём разберёмся. Недолго осталось».

Как бы быстро он ни добирался до водопада, но всё же прибыл туда к полудню.

Ещё на месте, где всегда оставляли лошадей, он сильно насторожился, не увидев коня Далайи. Следов недавнего пребывания кого-либо здесь он также не обнаружил, хотя был первый ясный день, и они должны были отчётливо отпечататься на подсыхающем грунте.

Напряжение возросло, когда, спустившись к водопаду, он также не обнаружил там ни единого следа, ни человеческого, ни даже животного.

Не теряя больше времени, Руса бегом поднялся по крутому склону к скакуну, взлетел на него и, не давая ему отдыха по дороге, как можно скорее примчался в крепость. Сотник был поражён его известием об отсутствии Далайи в том месте, где Руса рассчитывал её найти. Ни о самом тайнике, ни о его местонахождении Руса, как и было условлено с Далайей, не обмолвился ни словом.

Лишь теперь Дагу стало понятно, куда направилась женщина. Он тут же бросился собираться в дорогу, но остановивший его горец, исключая напрочь все его возражения и примерно понявший её маршрут, попросил объяснить ему дальнейший путь, ведущий от местечка, где произошло его пленение.

Сотник назвал поселение, к которому, возможно, она направилась. В свою очередь, и он не назвал причин, побудивших Далайю к спешному отъезду.

Понимая отношения между ней и горцем, зная, что должен остаться здесь, так как просто не имеет права покинуть остальных, он протянул Русе свой колчан, туго наполненный стрелами. Взять всё остальное, нужное в пути, не составило большого труда и не заняло много времени.

* * *

Задолго до полудня Далайя покинула ущелье. Оно, оставшись позади своими стеснёнными скалистыми стенами, выпустило её на обширное плоскогорье с дальними горизонтами. Холодный и плотный воздух межгорья сменился жарким и свежим ветром просторов. После мрачных и пугающих каменных нагромождений яркое солнце радовало глаз, проникая мягким теплом в душу, наполняя её спокойствием и свободой.

Только теперь, проскочив на одном дыхании этот мрачный участок пути, она позволила себе спешиться, размять затёкшие ноги, пройтись и продумать до мелочей предстоящую дорогу.

До места битвы с сородичами, где покоятся её доблестные воины во главе со славным вождём, Далайя решила дойти за три дня. Затем за такой же срок ей следовало добраться и до урочища, где произошло сражение с персами. Дальше оставалось три-четыре дня до места, где находились дети.

При воспоминании о великом воине и вожде, могучем и храбром, и без того растревоженное сердце наполнилось болью и горечью. Дантал… Только теперь она смогла назвать его имя даже себе.

Вновь оседлав коня, Далайя продолжила путь.

«Мне придётся продвигаться только ночами, а в дневное время больше отдыхать самой и давать передых коню», – мысленно рассуждала она.

В тех местах, где прежде угадывались стоянки селений, многое уже изменилось, отчего она порой с трудом обнаруживала их истинное расположение, дабы не сбиться с дороги. Её цепкая, присущая сакам память, запечатлевшая нужные приметы во время прошлогоднего прихода в эти края, не изменяла ей. Но перемены, произошедшие за это время, заставляли её подолгу петлять, разгребать нанесённый ветром слой песка, чтобы найти под ним следы жилищ.

Возле одного из них, заметив пробивавшийся сквозь камни родничок, Далайя остановилась на ночлег, любуясь плавным закатом светила. Не разводя костра, она привязала на длинную верёвку коня, укуталась в тёплую козью накидку и тут же уснула, едва успев настроить себя на отдых.

Пробудилась Далайя ближе к полуночи, ощущая приятную свежесть ночи и чувствуя себя отдохнувшей. Недолго понежившись под тёплой накидкой, женщина поднялась.

Ночь была светлой.

Отвязав от ноги верёвку, она выбирала её руками и наматывала на локоть, пока не приблизилась к коню. Короткая тень, волнисто перекатываясь по песку, скользила у её ног, напоминая бегущую рядом собаку. При этом невольном сравнении она сразу вспомнила рыжего щенка, его своеобразные повадки и особенно его удивительный взгляд.

Вновь ощутив прилив сил, она напоила коня чистой холодной родниковой водой, сложила накидку и, оглядевшись вокруг, продолжила путь, изредка поглядывая на звёзды, чтобы свериться с их расположением.

Через два с половиной дня, к полуночи, быстро продвигаясь ночами, днями же отдыхая в тени нечасто встречавшихся курганов, Далайя прибыла к первому памятному месту.

Ещё издали различив отчётливые контуры знакомых холмов, она ощутила неимоверное волнение, словно сейчас произойдёт её встреча с седым вождём Данталом и его отрядом. Далайя остановила коня, пытаясь успокоиться и не решаясь приблизиться к святому для неё месту. Здесь всё было родным и в то же время уже чужим.

От гнетущей тишины и пустоты вокруг ей впервые стало страшно. Сама того не заметив, она направила коня прямо к этим холмам и у подножья ближнего спешилась.

Лошадь тоже почуяла знакомые места и, ощутив свободу, отошла в сторону и стала пастись, насыщаясь долгожданным сочным травостоем.

Присев и коснувшись ладонями земли, Далайя тут же почувствовала душевное облегчение, будто все её страхи кем-то другим, но очень близким и всесильным были вмиг подавлены. Она поняла, что верный друг Дантал продолжал оберегать её с небес.

Уставшая от постоянного неимоверного напряжения в эти дни и ночи, измождённая дорогой, она крепко заснула, прижавшись щекой к тёплой земле, вскинув руки вверх по холму, словно ей довелось обнять пришедшего во сне седого воина.

По её щеке в проглянувшую травную молодь долго стекали крупные капли слёз.

* * *

Ей что-то снилось, мелькали какие-то события и люди, и всё это было очень хорошим и наполняло её душу радостью, заставляя её улыбаться и плакать от счастья. Кто именно ей снился, она не могла уловить, но чувствовала и была абсолютно уверена в том, что это были только родные ей люди, и именно поэтому мир вокруг неё был наполнен теплом и нежностью.

Вот кто-то бережно коснулся её лица. Не понимая, что это происходит наяву, женщина, сонно проведя рукой по щеке, отвернулась в другую сторону, продолжая улыбаться. Вновь чья-то рука дотронулась до неё. Разомкнув слегка припухшие от слёз веки, она увидела склонившийся над ней силуэт человека. Ещё окончательно не проснувшись, но в глубине сознания уже ясно ощутив, что этот человек не видение, она вдруг быстро пробудилась и присела, упираясь руками позади спины.

Вокруг по-прежнему царила ночь. Не имея возможности рассмотреть этого человека, Далайя всё же почувствовала его и поняла, кто это. Ей не верилось в то, что случилось. Мотнув головой, словно отгоняя наваждение, она поднялась.

Руса молча стоял перед ней, пристально вглядываясь в её лицо.

Теперь она отчётливо видела его глаза, искрящиеся радостью. Сделав шаг к нему, она скинула с головы шлем и тихо прижалась к его груди, улавливая каждое биение его сердца.

Бережно обняв её, Руса с наслаждением вобрал в себя запах её волос, отдающий травой и пылью, и в этот миг ему казалось, что он всю жизнь знал его именно таким, самым родным, самым желанным.

Они ещё долго стояли у подножья холма, где покоилось тело человека, чья душа сияла над ними одной из ярких звёзд, словно благословляя их на большую и счастливую жизнь.

* * *

За тем самым валуном, где когда-то всем караваном коротали вечера и отдыхали у костра ночами, откуда в вечность ушли Дантал с отрядом, где впервые она заговорила с пленённым горцем, спасшим ей жизнь в бою, и где они долго смеялись из-за пустяка, в эту долгую ночь она впервые в жизни познала близость с мужчиной.

Их ласки и прикосновения друг к другу были столь трепетными, что больше напоминали отношения между мастером и его очень хрупким и единственным творением.

Её сдержанность исходила от незнания, от новизны чувств и ощущений, от боязни вспугнуть происходящее, к которому где-то в подсознании она готовилась всегда, зная, что оно однажды обязательно должно было случиться с ней.

Только теперь она по-настоящему поняла, что круг всех её желаний – и человеческих, и женских – замкнулся. Заполнилась та маленькая пустота в её душе, что всегда оставалась в ней оттеснённой иными заботами и переживаниями. Насытилась та частичка в её сердце, что прежде изредка давала знать о себе слабым ноющим призывным отголоском, но с годами словно разрасталась и беспокоила её всё чаще, сильнее и острее.

Руса же, довольно рано познавший вкус битв и побед, как и многие воины, поощряемый не только златом и серебром, но и женщинами, всегда брал их тела, не задумываясь об их душах. Так поступали все его собратья по оружию, перенося азарт и пыл едва затихшей битвы в жар продолжительных победных гульбищ, где женщины сменялись крепкими напитками, и трудно было разобрать, что из них приятнее и слаще.

Сегодня всё было иначе.

Ещё в пути, следуя за Далайей, он впервые ощутил страх от мысли, что её может не стать, что кто-то в этот самый миг причиняет ей боль и может отнять жизнь. От этих мыслей он скрежетал зубами и с дикой яростью на полном скаку не раз метал тяжёлое копьё в мнимого врага, являя собой довольно странное зрелище, и тогда для всего живого от него исходила угроза.

Поблескивая потными обнажёнными телами в тусклом предутреннем свечении последних звёзд, взявшись за руки, они направились к ручью, студёная вода которого показалась им едва ли не горячей. Получив огромное удовольствие от обоюдного созерцания и от того, что обдавали друг друга чистой водой, они, нежно соприкасаясь руками, вернулись на ложе, обнялись и безмятежно уснули, проспав до самого яркого полуденного солнца.

Ночь, поистине удивительная, открыла каждому из них очень много нового и доселе неизведанного в себе и целый мир для обоих.

* * *

До урочища, где был пленён Руса, они добрались к концу третьего дня пути. Ещё издали завидев лёгкий дымок, струящийся из зарослей, путники затаились у ближайшего холма.

Оставив Далайю с лошадьми в сгустившихся сумерках, Руса, хорошо помнивший окрестности, скрылся среди деревьев. Прислушиваясь к звукам, внимательно оглядываясь вокруг, он шаг за шагом продвигался в чащу, бесшумно ступая и таясь среди зарослей. Так он приблизился с подветренной стороны к поляне, где у разожжённого костра находились люди. На вертеле над огнём шипела от подгорающего жира баранья туша.

Всего их было девять человек. Судя по тому, что охрана не была выставлена, Руса понял, что они не опасаются чьего-либо нападения и ведут себя если и не безответственно, то, во всяком случае, весьма уверенно. Воинами они явно не были и внешне более походили на разбойников, которых в округе развелось огромное множество.

Основным их ремеслом был грабёж караванов, проходящих по этой земле из Персии далеко на восток и обратно с невиданными в этих краях товарами: диковинными тканями, скользкими и холодными на ощупь, разноцветными порошками со странным запахом и вкусом, называемыми пряностями, и разрисованной хрупкой посудой, не особо пригодной для применения по назначению. Такие грузы не нравились местным грабителям в силу непонимания их истинной ценности. Подобные товары, не имевшие для них никакого прока, всегда охранялись сильными отрядами сопровождения, и цена каждого набега становилась очень высокой из-за гибели многих собратьев, поэтому разбойники со зла вырезали всех, кто шёл с караваном, не щадя ни купцов, ни простолюдинов-погонщиков, ни женщин.

Предприимчивые вездесущие хорезмийские торгаши обменивали этот товар у разбойников на лошадей, оружие, одежду и пищу. Грабители смеялись над тупостью партнёров по обмену, принимая их за чудаков, не понимающих, что творят. Те же всегда были довольны результатами встреч с грабителями и не пытались разубедить их в своей умственной неполноценности, а потом очень выгодно обменивали всё полученное от них на золото и серебро у купцов-сородичей, чьи караваны с этим же грузом уходили уже на запад. Там всё это изобилие ещё более выгодно сбывалось знатным и богатым людям, понимающим толк в таком товаре и щедро оплачивавшим и названную за него стоимость, и услуги. Эти богачи, в свою очередь, тоже посмеивались над наивностью, жадностью и чаще всего глупостью купцов.

Зная, что именно находится в караванах, идущих теперь из Хорезма в Персию и дальше, разбойники с хохотом провожали их взглядами, не понимая, что можно было взять в обмен за такой бестолковый груз, и будучи абсолютно уверенными, что люди на западе ещё глупее этих торгашей и купцов. Разбойники, нужные и очень выгодные для правителя всё богатеющего Хорезма, куда по бесценку стекался весь награбленный товар, вели себя довольно нагло и чувствовали себя весьма уверенно, ощущая его покровительство.

Руса догадался, что именно такая группа грабителей отдыхала у костра, в ожидании обильной горячей трапезы проводя время в беседах и планируя очередное нападение на приближающийся караван.

Утвердившись в мнении, что за люд находится перед ним, Руса стал высматривать лошадей. Они стояли между деревьями, невдалеке от ручья, сбившись в круг, мерно похрапывая и отгоняя надоедливых слепней. Охраны при них не было.

На землю опустилась тёмная ночь, погрузившая всю округу во мрак, и только слабое мерцание костра тускло освещало людей, расположившихся на середине небольшой поляны, не доходя до её окраин, словно не смея заглянуть чуть глубже, в древесную чащу.

* * *

Далайя, готовая в любое мгновение прийти на помощь своему спутнику, пытаясь уловить хоть какой-то звук, напряжённо вслушивалась в ночную тишину, изредка нарушаемую порывами лёгкого ветерка, внезапно пробегавшего среди деревьев. Шурша листвой при каждом дуновении, он заставлял её вздрагивать и сильнее сжимать рукоять меча.

Услышав едва различимый топот конских копыт, она тут же вскочила на свою лошадь, держа на привязи вторую, и завертела головой, стараясь как можно чётче определить, откуда доносится звук. Вскоре она поняла, что лошадей много и что они приближаются с другой стороны холма.

«Неужели появился чей-то конный дозор? Если это так, то, судя по тишине, Руса пока не обнаружен, и кто бы это ни был, нужно отойти с их пути. Наверняка, они объезжают округу», – первое, о чём подумала Далайя.

Тут же как можно тише она отъехала в сторону, чуть ниже по склону и подальше от урочища.

Вопреки её ожиданию, невидимые пока всадники не миновали её, а направились прямо на неё. В тот момент, когда она, обнажив меч, уже была готова ринуться к ним навстречу, она услышала голос Русы, словно он вовсе и не отходил от неё, а всё это время находился рядом.

– Далайя, это я, – тихо произнёс он, приблизившись к ней.

Спрыгнув с чужой лошади и сразу забравшись на своего скакуна, без малейшего промедления он тронулся с места.

– Уходим, – услышала она брошенное им в темноте.

Лишь отдалившись от урочища на довольно большое расстояние, они остановили разгорячённых скакунов и пустили их шагом. Следом за ними, сбившись плотной массой, успокаиваясь, доверчиво бежали девять угнанных боевых коней.

* * *

Шли всю ночь. Далайя, вновь приноровившаяся к дальним и долгим безостановочным переходам, чувствовала себя бодро. Только лёгкий голод временами напоминал о себе, и тогда она на ходу делала несколько глотков воды, притупляя нарастающее желание поесть.

Небо посветлело, предвещая утро.

Кругом, насколько хватало зрения, простиралась ровная, как ладонь, долина. Лишь изредка над ней выпячивались невысокие холмы, у подножья которых клочками темнели заросли низкорослых деревьев и густых кустарников. Такое опасное место уставшим путникам следовало пройти как можно быстрее, любая встреча сулила бы им только неприятности.

С первыми лучами солнца Руса остановил коня, спешился, подошёл к угнанным скакунам и стал рассматривать их. Далайя присоединилась к нему.

На вид кони были сакскими, все как на подбор одномастные и почти одногодки, явно отобранные из табунов. По едва уловимым приметам и отличиям в их упряжи Далайя поняла, что они принадлежат племенам хаомаваргов, собратьям массагетов.

Но со слов Русы она знала, что те люди в урочище не были саками, из чего следовало, что этих коней они сумели каким-то образом добыть. По предположению Русы, они были угнаны.

– Если бы они напали на табуны, то угнали бы всех подряд лошадей, и такого подбора коней у них не получилось бы. Да и откуда взялась сакская упряжь? – вполне резонно возражала ему Далайя.

Не найдя ответов на эти вопросы, они в задумчивости направились к ближайшему холму.

Наступившее душное утро предвещало собой жаркий день.

* * *

– С самого раннего детства я была воспитанницей царицы Томирис.

Далайя, зная о близости родной земли и понимая, что с ними в этой дороге может случиться всякое, решила больше не держать благородного спутника в неведении о своём истинном происхождении, о цели всего похода и этого возвращения.

– Своих родителей я совсем не помню. Из всех девочек-сирот, живших в кочевьях, она выбрала только меня. Это была удивительная женщина. Подобных ей людей не было в сакской степи, и впредь, наверное, никогда уже не будет…

Последние слова она произнесла с такой тоской и болью, что даже у Русы, бывалого вояки, видавшего много горя и бед, что-то колыхнулось в груди, скользнув щемящим отголоском в сердце. Взглянув украдкой на замолчавшую женщину, он ковырнул веточкой в костре, на котором поджаривались небольшие куски мяса.

Он знал из житейского опыта, что днём, если разводить огонь из особых сухих бездымных веток, костёр не будет заметен для чужого глаза даже в относительной близости, и теперь из осторожности поступил именно так, заранее подобрав нужный хворост.

Чуть успокоившись от нахлынувших воспоминаний, Далайя продолжила своё повествование. Руса понимал, что это её откровение было проявлением настоящего доверия к нему.

– Я жила при ней, поначалу лишь видя и слыша её, затем подрастая и уже чувствуя её всей душой. Даже в самые трудные дни она уделяла мне внимание, всегда находя для меня тёплые слова. Теперь я понимаю, какое нужно иметь горячее и огромное сердце, чтобы таким добром одаривать других, даже когда оно едва бьётся… Да, сейчас я многое понимаю из того, что не было почему-то мне доступно там, рядом с ней. Наверное, это она своей заботой не давала проникнуть в моё сердце всему, что могло раньше времени его потревожить…

Не всем вождям было по душе такое её покровительство над простолюдинами. Именно поэтому, умирая, она отправила втайне от всех наш караван вместе со своими детьми. Иначе и их, и нас постигла бы горькая участь… Всегда преданный царице могучий вождь Дантал вместе с теми воинами, которых ты видел, исполнил свой долг перед ней. Я же, к сожалению, по своей глупости думала, что тоже выполнила её просьбу, вверив детей названным ею людям… Но ведь не нужно было иметь много ума, чтобы понять, что из всего её окружения наиболее близкой для них оставалась только я. Томирис при расставании велела доставить детей к этим людям и дальше уходить до определённого ею места, где нас должны были встретить другие преданные ей люди, кому и следовало передать все ценности. Лишь там, на том месте, мы поняли, что никому больше не нужны. Она всего лишь увела нас от возможной беды и вознаградила за преданность… К тому же царица дала мне возможность жить отныне только для себя, не обременяя меня своими детьми…

Я недостойная женщина… Глупая и неблагодарная… Разве можно было не догадаться, не понять её истинного желания? Ведь она мне, как женщине, доверила самое ценное, что было у неё, – детей… Так, как поступила я, случается только с теми чёрствыми людьми, кто привык к заботе о себе со стороны других, а сам не умеет творить подобное…

Далайя вновь замолчала. Она скорбно взирала на огонь. Из её глаз по пушистым ресницам крупными, тяжёлыми каплями часто сбегали слёзы и, сверкая на солнце, скатывались по щекам. Больше она не проронила ни слова и сидела, словно оцепеневшая, уйдя в гнетущие душу раздумья.

Руса всегда чувствовал, что эта женщина не просто подданная сакских правителей, но о том, что она являлась человеком, приближённым к великой степной царице Томирис, взявшей верх над самим Киром, он не мог даже предположить. В его голове никогда не возникала такая мысль. Её, казалось бы, незатейливый рассказ поразил его до глубины души.

Далайя не стала говорить ему ни о коннице сакских юношей-сирот, которую она создала втайне от всех по велению самой царицы, ни о себе, возглавившей эту конницу в решающий момент в битве с персами. Сейчас, как понимала Далайя, это потрясло бы Русу ещё сильнее, но она не хотела особо выделять свою прошлую значимость и из-за этого выглядеть нескромной и хвастливой. Но и от того, что довелось услышать, Руса не мог даже пошевелиться, лишь покачивал головой от удивления.

Так они долго сидели в полном молчании, размышляя каждый о своём, пока наконец Руса не протянул ей кусок ароматного горячего мяса и кувшин с ледяной водой.

Словно вернув вспорхнувшую было душу обратно в тело, ненадолго покинутое на земле, Далайя вздрогнула, повернулась к мужчине, лёгким движением головы откинула иссиня-чёрные локоны и взглянула ему в глаза. Затем, по-детски вытирая тыльной стороной руки влагу на щеках, бережно приняла пищу и мягко улыбнулась, извиняясь, что оставила его без внимания.

От её восхитительной красоты, какой-то особенной в этот миг, от удивительной женственности в её движениях и нежности в её улыбке всё нутро Русы наполнилось счастьем. Его душа воспарила до самых небес. Совсем недавно он не поверил бы, что такое может случиться в жизни простого человека, подобного ему. Но удивительное ощущение счастья только что посетило его и оставалось в нём. Он чувствовал его и теперь уже верил в него.

Ему вдруг вспомнились времена тяжёлых походов, когда он не знал, что такое счастье, но изредка слышал о нём из уст удалых вояк, чьи глаза всегда светились по-иному, а поступки были величавы. Он тоже хотел быть таким, как они.

Сейчас ему было очень приятно осознавать, что счастье явилось и к нему, причём в тот самый момент, когда он почти полностью разуверился в его существовании. Согревало душу и то, что через этот дар он теперь отнесён к тому малому числу людей, кого, словно оберег, оно защищает от бед, наделяя удивительными качествами, достойными уважения среди любого народа.

* * *

Отдохнувшие за день путники и их кони двигались в прохладе ночи довольно бодро, но не спеша. Места, незнакомые Русе, были для Далайи почти родными, хотя до её степей было ещё далеко.

Всадники появились внезапно и со всех сторон. Принять бой или скрыться от них уже не представлялось возможным. То, как они бесшумно приблизились, свидетельствовало лишь об одном: это были настоящие воины.

Руса, вертясь на своём коне в плотном кольце напавших, пытался находиться как можно ближе к Далайе. При тусклом звёздном свечении он не мог определить, что за люди окружили их, но он был абсолютно уверен, что это не разбойники.

Его беспокойное поведение не понравилось их предводителю, и вскоре на него, хлёстко оцарапав лицо жёсткой щетиной, были наброшены несколько арканов, мгновенно затянувшихся на шее и туловище. Он был сдёрнут на землю, словно пушинка. От удара головой о камень, оказавшийся в этом месте, у него на миг помутилось сознание.

– Кажется, это наши кони, – послышался чей-то могучий голос.

– Если вы из племён хаомаваргов, то это ваши скакуны.

Руса, очнувшись, услышал спокойный голос Далайи. Он пытался встать на ноги, но его тут же одёргивали за верёвки, и он вновь падал под ноги лошадям, задыхаясь от пыли.

– Кто ты, женщина? – низким, хриплым голосом спросил кто-то из всадников, скорее всего, старший.

– Поднимите моего воина. Мы не враги вам. Не думала я, что саки вот так встречают сородичей, – произнесла Далайя.

Она уже поняла, кому в плен угодили они с Русой, но выхода иного не было, и следовало вести себя уверенно, даже если это может поначалу им слегка навредить. Она знала и помнила, что степные люди не уважали трепета и всегда преклонялись перед храбростью. Сейчас важнее всего было умерить их пыл и постараться внушить им доверие, при этом выказывая спокойствие. Похоже, ей это удалось.

С её последним словом к ней приблизился огромного роста воин и с укором в голосе бросил:

– В моей сотне все саки, и мы знаем и чтим обычаи степей. Тебе не следовало так говорить.

Развернувшись на своём могучем коне, он махнул рукой в сторону Русы и уже более миролюбиво добавил:

– Поднимите его и следуйте за мной.

Дальнейший путь был недолгим. Они остановились в урочище, очень схожем с предыдущим.

Русу после команды сотника сразу же освободили и вернули коня, не тронув оружия, что само по себе уже было хорошим признаком.

У одного из разведённых костров Руса и Далайя ненадолго остались наедине. Женщина, не поворачивая головы, успела шепнуть ему, чтобы он не вступал в разговоры, а лишь внимательно слушал и запоминал всё, что она будет говорить предводителю саков.

Тот появился внезапно, отдав распоряжения по охране лагеря, и, как истинный хозяин, уверенно расположился у огня. Упершись огромной ладонью в мясистое колено, другой рукой часто поглаживая густую, в пол-лица бороду, сотник исподлобья внимательно разглядывал то ли пленённых, то ли гостей, чего пока сам не мог определить.

Далайе его молчание было понятно, ведь он теперь должен был помнить сказанное и им самим, и ею о гостеприимстве и, видимо, как она догадывалась, по этой причине в ожидании угощений для них не начинал расспросов. Его безмолвие было удобным для неё, так как она вовсе не собиралась откровенничать с ним до конца.

Кроме того, ей следовало срочно придумать оправдание своему пребыванию в этой части степи, основываясь на факте, что она является сакской женщиной из племени массагетов. При этом ей надлежало быть осторожной, так как их народы прежде не раз решали споры войной.

Решив, как она будет себя вести, Далайя сумела успокоиться и тоже стала рассматривать этого огромного, с устрашающей внешностью сотника. К удивлению женщины, при столь безобразном внешнем виде он отличался умным проницательным взглядом, отчего ей стало не по себе.

Неприятная мысль пронзила жалящим холодком: «Этого человека мне трудно будет обмануть. Он словно знает обо всём наперёд. Неужели для нас всё закончится здесь, в этом месте? Так нелепо. Не успев начаться. Я даже не сумею исправить свою ошибку перед памятью Томирис!»

Последнее обстоятельство было сейчас, как никогда, важным для неё и больше всего томило обидой её душу.

Несколько воинов принесли нехитрую походную пищу: вяленое мясо, лепёшки и холодную родниковую воду. Приступили к еде.

Заметив, что Руса не прикоснулся к пище, Далайя украдкой взглянула на него и чуть было не охнула. Вся правая часть его лица сильно опухла. Кожа в этом месте стала настолько чёрной, что казалось, будто она покрыта слоем сажи. Поверх неё запеклась густая, вперемешку с землёй кровь. Похоже, как поняла Далайя, рана находится где-то под волосами, так как оттуда продолжала сочиться сукровица.

Приторный горьковато-кислый ком, мгновенно поднявшись откуда-то изнутри, подступил к самому горлу, перекрывая ей дыхание и заставляя её почти судорожно сглатывать воздух.

Едва сдерживаясь от закипающей злости, стиснув зубы, она, стараясь быть как можно спокойнее, обратилась к сотнику:

– Мой воин получил ранение, и ему нужно помочь. Надеюсь на то, что ты не будешь возражать, если я займусь им, а уже потом отвечу на все твои вопросы?

Сотник опустил глаза. Было понятно, что он недоволен её просьбой и ранение Русы увидел сразу, но он знал, что, отказав, может нарушить святое правило содействия сородичам, которыми вполне могли оказаться эти люди, и кивнул в знак согласия, вопреки свои чувствам.

Промыв чистой водой небольшое рассечение на голове Русы и сумев остановить кровотечение, Далайя уложила его недалеко от костра, укрыв накидкой.

К её удивлению, сотника у огня уже не было. Еда находилась на прежнем месте. Отпив воды и прождав его довольно длительное время, она прилегла здесь же, у костра, и через некоторое время заснула.

* * *

С первыми лучами солнца Далайя проснулась и тут же вспомнила все ночные события. Оглянувшись по сторонам, она увидела воинов, заполнивших всё урочище. Они изредка переговаривались между собой, занимаясь делами.

Русы на месте не оказалось, что очень взволновало её, но размеренное спокойное поведение окружающих людей вселило в неё уверенность, и она поняла, что с ним всё в порядке. И действительно, она застала его у ручья, что струился в небольшой расщелине среди урочища. Вид у него был гораздо лучше, опухоль спала, лишь синева кожи свидетельствовала о полученном ночью увечье. Увидев её, он поднялся с колен.

По пояс раздетый, с мокрыми волосами, которые, слегка завиваясь, спадали на плечи, он, утирая мокрые руки о штанины, взглянул на неё и улыбнулся.

Не подходя к нему, а лишь прикрыв глаза, чтобы дать понять, что всё хорошо, Далайя, пройдя ниже по течению ручья, также приступила к утреннему умыванию.

Ночное поведение сотника, не ставшего досаждать ей расспросами, тревожило её больше всего. «Его не может не интересовать, кто мы. Тогда почему он до сих пор не задал ни единого вопроса? Как понимать такое его поведение? Я не знаю его и точно уверена, что мы с ним никогда прежде не встречались. Но ведь это не значит, что он не видел меня и не может знать обо мне, и если это так, то ничего хорошего не следует ожидать ни мне, ни Русе. То давнее поражение их племён от нас не забыто никем. Что же делают они здесь, вдали от своих кочевий? Остаётся ждать и, главное, не совершить ошибки».

У потухшего костра по-прежнему никого не было. Поднявшись и посмотрев по сторонам, она увидела, что воины заняты приёмом пищи. В воздухе стоял запах печёного мяса.

Сделав шаг, она случайно взглянула себе под ноги и с удивлением обнаружила, что чуть не наступила на исходящее паром мясо на деревянном сакском блюде, рядом с которым стоял кувшин со свежей водой.

Тут же присев на корточки, хотя и чувствуя сильный голод, Далайя с интересом стала рассматривать искусно изготовленную, уже постаревшую посуду, очень бережно прикасаясь пальцами к её низким щербатым бокам, потемневшим от времени. Даже аромат мяса не мог перебить кисловатого запаха дерева, столь родного и так давно не осязаемого ею.

Вновь тоска по родным кочевьям и родной земле захлестнула её душу.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, она приподняла голову. Рядом с ней, не мешая её раздумьям, сидел Руса.

Не ведала Далайя о том, что за нею с самого утра издали внимательно наблюдал сотник, этот странный в своём поведении человек.

Свернув лагерь, отряд был готов двинуться в путь. Не зная предстоящего направления и дальнейших планов хаомаваргов, Далайя направила своего коня к стоявшим в ожидании на небольшой возвышенности сотнику и двум воинам. Завидев её, приближённые вожака почтительно отступили в сторону, сдерживая лошадей и усмиряя их шаг, но при этом не сводили с неё глаз.

Сотник, мельком скользнув по подъезжающей женщине цепким и колючим взглядом, вновь стал всматриваться прищуренными глазами в долину, словно пытаясь отыскать кого-то.

– Не знаю причин твоего молчания, но хочу поблагодарить тебя за покой и пищу. Захваченные нами кони по праву принадлежат тебе.

Далайя не успела договорить. Вдали, быстро приближаясь, вздымались клубы пыли, и уже отчётливо слышался стук копыт несущихся во весь опор скакунов. Сотник, слегка приподнявшись в седле, подался вперёд, успокаивая коня, похлопывая огромной ладонью по его шее. Его волнение невольно передалось и Далайе.

Двое молодых воинов, с места пустив вскачь лошадей, умчались навстречу всадникам. Из-за поднятой ими пыли невозможно было увидеть, повстречались они с ними или нет.

Уловив чьё-то приближение, она оглянулась. Это был Руса. За его спиной, чуть ниже, влево и вправо от него, бряцая оружием, выстроилась грозная сотня. Давно не видевшая такого количества сакских воинов, Далайя на миг невольно залюбовалась ими.

Вскоре осевшая пыль явила взорам ожидавших пятерых всадников, в том числе и двух встречавших. Когда до них оставалось расстояние полёта стрелы, сотник, сдерживая горячие порывы своего коня, стал медленно спускаться вниз, стараясь не выказывать своего нетерпения и в то же время желая быстрейшей беседы с прибывшими людьми.

Отряд, направленный на разведку день назад, должен был вернуться ещё прошлым вечером, но его появление затягивалось, и это очень беспокоило сотника. Теперь же, увидев своих воинов, он несколько успокоился, однако, не ведая пока о том, какую весть они несут, он вновь стал нервничать, отчего его душа наполнилась тревогой. Самые худшие ожидания, к сожалению сотника, сбылись. В сравнительной близости от этого места его дозорные обнаружили противника.

Два хорезмийских отряда, состоящие из сотни и полусотни наёмников, следовали на небольшом отдалении друг от друга, постоянно меняя направление движения, словно выискивая оставленные кем-то следы.

Больше не мешкая, сотня хаомаваргов двинулась из урочища на юг, выслав во все стороны дозорные отряды.

* * *

Правитель всё богатеющего Хорезма, сатрап властителя всей Персии Ардава, своим молчаливым согласием поощрявший грабёж караванов, чьи пути неминуемо пролегали по его землям, много раз заверял послов владык западных стран, что покончит раз и навсегда с разбойниками, по чьей вине причинялись огромные убытки купцам и в итоге казне царствующих семей, на самом же деле не собираясь исполнять обещанного.

Соседствующие с ним сакские кочевья, прежде наводившие на него ужас, но с некоторых пор ослабленные и персидскими нашествиями, и частыми внутренними войнами между союзами их племён, и постоянными межродовыми распрями, теперь не представляли для него особой угрозы, что также было благоприятно для процветающего Хорезма.

С подачи разжиревшей знати, не желавшей, чтобы их отпрыски служили в его армии, и вносившей взамен службы огромные выкупы, властитель нанял себе на службу огромное воинство, дав богатеям приучать своих чад с юношеского возраста ко всем тонкостям придворной жизни и торговому ремеслу.

Окружив Хорезм со всех сторон многочисленными поселениями, переполненными наёмниками, он без сомнений доверился уверениям своих придворных в их исключительной преданности, установил им плату за верное служение и строго наказал не трогать людей, приносящих благо, иными словами, разбойников, а сам погряз в распутной жизни, на людях жалуясь на свою тяжёлую судьбу.

Плата, назначенная правителем за службу, доходила до наёмников в мизерном размере, причём в виде скупой снеди, почему-то всегда, то ли от жары, то ли от дорожной тряски, сильно усыхавшей при доставке к ним. Со временем наёмники уже сомневались в том, насколько правильно они расслышали при поступлении на службу, какова будет величина их вознаграждения, и, путаясь на этот счёт в оголтелых спорах между собой, стали постепенно забывать, что им изначально обещали. В конце концов получалось так, что все они служили хорезмийскому властителю всего лишь за скудную пищу и захудалый кров, превращаясь из бывших воинов, пришедших из разных стран мира, в обыкновенный сброд убийц и мародёров.

Назначенные правителем ответственные лица, исполняя его веление, изредка лично объезжали эти поселения, и тогда, к радости оголодавших защитников, улучшалось их питание, за что после отъезда визитёров все они вдруг по оглашению своих сотников становились ещё большими должниками своего покровителя.

Прослужив одну зиму и не дождавшись никакого вознаграждения, некоторые из сотников, соображавшие в тонкостях жизни, поняли, что по долгам рано или поздно, а придётся расплачиваться, и нашли единственно правильное и простое для себя решение – грабить грабителей караванов.

Опасаясь доносчиков, почему-то расплодившихся в последнее время, парочка хитроумных сотников под предлогом проведения разведки округи с целью предупреждения о приближающихся врагах собрала самых отчаянных вояк, коих набралось у одного из них с целую сотню, а у другого полсотни, и однажды они двинулись в поход, очень желая скорейшей встречи с разбойниками.

За всю весну, не учитывая того, что в это время года ни один купец не рискует куда-либо направлять свои караваны, опасаясь сезонных природных преград: сильного разлива рек, таяния снега и схода лавин в гористых местах и прочих, – оба сотника, не раз выводившие своих людей, так ничего и не сумели добиться.

Несмотря на это, к началу лета они всё же вновь отправились на поиск добычи.

* * *

Не сбавляя высокого темпа хода, сотня саков быстро продвигалась по долинам, где всё чаще появлялись невысокие скалы, чередуясь с холмами, заросшими ярко-зелёной свежей травой.

Сотник, зная свой огромный вес, старался тяжёлым телом как можно мягче, в такт каждому шагу приседать на спине своего крепкого скакуна, облегчая ему поступь, отчего сам терял силы, сильно потея, но поступал верно, помня из опыта, что слабая лошадь в бою обязательно подведёт.

Двое молодых воинов, что постоянно находились возле него, иногда отставали, о чём-то переговаривались между собой и изредка оглядывались на отряд.

На Далайю и Русу уже никто не обращал внимания. Они вели своих коней обособленно, сбоку от сотни, примерно вровень со срединной частью отряда, не отставая, дабы не дышать поднятой до небес пылью.

Остановились лишь единожды в полдень у неприметного ручейка. Не позволяя разгорячённым лошадям пить, что привело бы их к неминуемой гибели, лишь освежили их, слегка обдав водой, и, наспех утолив свою жажду и приведя в порядок упряжь и оружие, сотня двинулась дальше.

Солнце быстро клонилось к горизонту, забирая с собой дневной жар, уступавший место вечерней прохладе.

* * *

Внезапно размеренный ход был нарушен. Последние всадники стали наскакивать на передних, едва избегая столкновений и разлетаясь в стороны, словно брызги. Оттеснённые воинами Далайя и Руса оказались позади всех, ничего не понимая в происходящем.

Подав сигнал поднятой вверх рукой, сотник остановил свое го скакуна, вглядываясь в сторону единственного холма, находящегося у них на пути. Сотня, от неожиданности с полного шага рассыпавшаяся по флангам, быстро поправила свои ряды, затихая в ожидании команд.

То, что увидел сотник, теперь было видно всем. На небольшом расстоянии от них из-за холма навстречу к ним мчались трое саков, прежде высланных вперёд по движению отряда. За ними лавиной вылетела конница, не менее сотни человек, почти настигая беглецов.

Пущенные преследователями стрелы угодили в двоих вои нов, один из которых тут же слетел под копыта их лошадей и вмиг был растоптан. Второй же воин с торчащей в спине стрелой держался ещё некоторое время, сильно припав к конской гриве, но ловко брошенный аркан снёс его через круп лошади, резко опрокинув, словно он был сбит ударом дубины в лицо.

Больше не медля, сотник развернулся всем торсом к своим воинам, взметнул обнажённый акинак над головой, махнул им в сторону врага и двинул вперёд скакуна, всё сильнее разгоняя его ударами мощных ступней по крутым бокам.

Его воины по мере движения быстро выстраивались в ровную линию и, натягивая до самого уха страшные по мощи луки, выпускали с огромной силой тяжёлые стрелы, вдвое превосходящие в полёте подобное оружие, имевшееся у противника.

Третий дозорный сак, завидев приближающуюся к нему свою сотню, пригнулся ниже, на полном скаку описал полукруг и, выпрямившись в рост, выпустил раз за разом несколько стрел в преследователей. Четверо ближайших к нему всадников были сражены наповал, исчезая в густой пыли под копытами надвигающейся лавы.

Успев до сближения с противником выпустить ещё тьму стрел в его сторону, саки выхватили мечи и с диким воем ударили полумесяцем, не давая врагу опомниться и видя, что его ряды не представляют пока какого-либо построения.

Далайя и Руса, оказавшиеся на самом конце правого фланга, не имея иного выбора, также ввязались в стремительно начавшуюся бойню.

Саки охватили кольцом хорезмийскую сотню, не позволяя выскользнуть из неё никому, всё сильнее сжимали свои ряды, но не углубляясь и стараясь держать линию.

Такую тактику ведения боя Руса увидел впервые.

Каждый второй сак, по команде десятников одновременно с другими отступив из строя, очень быстро выпускал несколько стрел в самую гущу противника, зажатого в центре, затем вновь вступал в битву, заменяя своего напарника, совершавшего тот же манёвр.

Повторив такие перемещения многократно, теперь уже по команде сотника все воины враз отступали от противника на небольшое расстояние, расширяя круг и оставляя его на месте, и, тут же развернувшись, с молниеносной быстротой вновь выпускали по нему свои стрелы, после чего опять устремлялись на него с диким воем.

Враг от этого нёс большие потери.

В один из таких манёвров Руса, не сумев понять подаваемых ему Далайей знаков, чуть было не остался наедине со всей массой врага, и лишь чутьё бывалого воина да природная смекалка спасли его от неминуемой гибели.

Кровавый полудиск огромного светила, исчезая за линией дрожащего горизонта, с холодным безразличием продолжал отбрасывать последние в этот день остывающие косые лучи, бледно-красными мазками обдавая небо и землю, на которой на маленьком участке люди вновь затеяли очередную мирскую суету, названную их далёкими предками довольно странным и жалящим слух словом – война.

Битва близилась к печальному для хорезмийцев завершению. Оставшиеся три десятка их воинов, ощетинившись копьями, сбились в одну плотную группу, со всех сторон окружённую вдвое превосходящими силами хаомаваргов.

– Мне кажется, что нам с тобой нет необходимости оставаться здесь, в этом месте. Исход столкновения уже предрешён. Казнь – это не сражение, и в ней нет чести. Сейчас на этой равнине будет главенствовать лишь злобная месть, – Руса, устало посмотрев на Далайю, круто развернул своего коня и направил его шагом в сторону холма, за которым продолжалась их дорога в степь.

Далайя последовала за ним, понимая, что он прав. Обходя невысокую возвышенность, закрывшую собой всю панораму битвы, они вдруг очень отчётливо услышали топот лошадей и лязг оружия, доносившиеся из-за неё, но со встречной стороны, оттуда, куда они направлялись.

В недоумении переглянувшись, они подстегнули лошадей и осторожно объехали склон, почти обогнув холм. Увиденное было неожиданным для них. Чья-то конница численностью в полсотни воинов надвигалась с юга, приближаясь к сражающимся спешным ходом.

Отбрасываемая холмом тень, чернея и удлиняясь, предвещала скорое наступление сумерек.

– Это не саки, – вглядевшись внимательнее в появившихся всадников, подавленно произнесла Далайя.

Метнув на неё быстрый взгляд, повелев ей оставаться на месте, Руса, с силой ударив пятками в бока лошади, взлетел на вершину холма, едва не опрокинувшись на скользкой траве. Отсюда были видны и те, и другие.

Расстояние, разделявшее приближающийся отряд и хаомаваргов, по-прежнему державших вражеские остатки в плотном кольце, очень быстро сокращалось.

Руса, не теряя больше времени, помчался к сакам, показывая рукой на юг. Находящиеся ближе к нему воины, увидев его, развернули коней, пока не понимая, кто он и что ему нужно. Наконец подскочивший к нему сотник во всём разобрался и, быстро отдав распоряжения, стал вглядываться в указанную им сторону.

Оставив с окружёнными хорезмийцами тридцать своих воинов, при этом приказав десятникам быстрее покончить с ними, остальную часть отряда, почти столько же всадников, он повёл навстречу новой вражеской коннице.

Не имея стрел, построившись клином, во главе которого встал сотник, саки на бешеном скаку всей своей массой врезались в наскочившую на них вражескую полусотню, которая пребывала ещё в полном беспорядке. С ходу разметав противника на две части, словно на обычном ученье, распределившись равно в обе стороны, не выдерживая как прежде линии, саки стали врубаться в самую гущу, понимая, что нужно как можно больше сразить врагов, пока они не оправились от внезапного натиска.

Теперь битва велась сразу в двух местах на сравнительно небольшом расстоянии друг от друга.

Окружённые саками остатки первой хорезмийской сотни, окрылённые подоспевшей к ним помощью, яростно сражались с равным по численности отрядом.

Одному небу было известно, как в таких сумерках, где все казались мечущимися тенями, враги узнавали врагов, не нанося увечий собратьям по оружию. Если даже такое и случалось, то кто мог понять в этом адском пекле, в чьё тело вонзил свой акинак? Важна была лишь победа, прощавшая всё. Только исход мог явить людям её истинную цену.

* * *

Руса, захваченный потоком нагрянувших событий, не успевал подумать, для чего ему это нужно, больше подчиняясь в себе тому человеку, кто всю жизнь провёл в сражениях, совершая обычную для себя работу. Он попросту исполнял долг закоренелого воина.

Забрызганный кровью, словно само воплощение смерти, он носился по полю битвы, сметая всех, кто попадался ему на пути, не понимая, что с ним происходит, но чувствуя, что совершаемое им, вопреки рассудку, нравится ему. Он не мог осознавать, что причиной его небывалой раскрепощённости и дикого азарта являлось отсутствие среди воюющих сторон близких ему людей. Хаомаварги, как и хорезмийцы, ничего для него не значили. Он равно не нуждался ни в тех, ни в других.

С наступлением полной темноты по командам сотников остатки враждующих отрядов разошлись, причём каждый отошёл в ту сторону, откуда явился к этому месту. Так было всегда при подобных столкновениях.

Отдалившись друг от друга на безопасное расстояние, измождённые жестокой схваткой, израненные воины валились с лошадей на землю и, едва коснувшись её, засыпали мертвецким сном.

Из двоих хорезмийских сотников в живых оставался лишь последний, тот, кто привёл полусотню.

Не ожидая ночного нападения врага, но всё же не разжигая костров, дабы не выказывать своего местонахождения, и не выставляя дозоров, вскоре все погрузились в сон, включая самых выносливых, коими всегда были вожаки.

Руса при отходе повернул коня в сторону холма, куда тот и привёл его тихим шагом в кромешной тьме. Почуяв вблизи присутствие собрата, скакун остановился, встряхнул гривой, чуть шире обычного расставил передние копыта и устало опустил голову. С трудом перекинув ногу через спину лошади, Руса соскользнул на землю, держась за гриву. Превозмогая боль в каждом суставе, пытаясь размять одеревеневшее тело, горец повёл невидящим взглядом по сторонам. В голове зашумело. Только сейчас он ощутил усталость, навалившуюся на него огромной массой, не позволяя пошевелить даже пальцем. Словно в одно мгновение потяжелев в сотню раз, едва держась на подламывающихся ногах, он всё сильнее придавливался к земле какой-то незримой силой.

Понимая, что не сможет сделать даже шага, Руса бессильно опустился на мягкую траву, почти в полусознании плавно заваливаясь навзничь, и провалился в бездну, не чувствуя подхвативших его рук.

Далайя неподвижно просидела до рассвета, оберегая сон мужчины, бережно положив его голову себе на колени.

* * *

Чуть посветлевшее небо, поднявшее на ноги сотников, было проклято ими же при обозрении жалких остатков своих войск.

Пятнадцать саков, почти все израненные, с трудом пробуждались от тяжёлого сна. Большинство из них, опираясь на луки, вставали с прохладной и сырой от росы земли и, пошатываясь, направлялись к лошадям, мирно пасущимся тут же. Некоторые же пока ещё лежали, но уже протирали глаза.

Хорезмийцев было на полдесятка больше.

На небольшом пространстве невдалеке от холма двумя страшными лилово-чёрными островками громоздились тела сражённых воинов, отныне представлявших собой какую-то единую массу, вовсе не напоминавшую о жизни, бурлившей лишь вчера в каждом из них. Там всё было залито кровью, ставшей как бы уже не нужной своим хозяевам и щедро отданной ими земле в этом диком игрище, придуманном задолго до них.

Живые не менее мёртвых были вымазаны в своей и чужой крови, не различимой между собой по цвету, но струившейся прежде в столь разных телах. Теперь, когда она выплеснулась из ран наружу, казалось, что её было пролито гораздо больше, нежели могло вместиться в обычном человеке при жизни.

В прошедшей бойне перемешалась кровь противников, таким странным образом объединив две сотни мужчин, не сумевших по воле судьбы понять другу друга до её начала.

Как бы в насмешку над гибелью разумных существ, чьи изуродованные тела уже начали превращаться в прах, глупые, но живые лошади разбрелись по округе, совершенно не мешая друг другу, и обыденно пощипывали траву, безразлично поглядывая по сторонам.

* * *

Два молодых воина, наиболее приближённых к сотнику хао маваргов, были живы и уже находились рядом с ним, ожидая его указаний. Тот молчал, пребывая в раздумьях.

Вновь уходило спасительное время, как это было накануне, когда следовало быстро покончить с остатками первой сотни хорезмийцев, попавших в их окружение.

Уже все саки были верхом на конях. Они очень старались не обращать внимания на раны, боль в которых, отступившая во сне, нарастала с удвоенной силой. Взгляды людей были потухшими и отрешёнными.

Солнце давало знать о скором своём появлении бело-жёлтым маревом, всё больше растекавшимся в неяркой небесной синеве.

* * *

Руса пробуждался подобно тяжелобольному человеку. С ним творилось нечто неладное: он то что-то бормотал, не размыкая век, то, приоткрыв глаза, вдруг сразу же умолкал, то, стиснув челюсти, начинал скрежетать зубами, мечась в судорожных порывах, при этом устремляя странно блуждающий взгляд в пустоту, то вновь впадал в забытье.

Несмотря на прохладу ночи и свежесть утра, он взмок от пота, обильно выступавшего при каждом его движении.

Держа всю ночь его голову на своих коленях, Далайя ладонями часто утирала ему лицо, забрызганное кровью, не смея даже на миг покинуть его и, склонившись над ним, иногда впадала в дремоту.

Ближе к утру она уже не могла понять, где явь, а где сон, настолько всё перепуталось в её сознании, и лишь вдруг притихший Руса невольно напугал её и окончательно отрезвил её разум. Нутром она почувствовала, что та невидимая и никогда не ощущаемая человеком граница, что присутствует в нём с самого момента рождения и до последнего его вздоха и разделяет равно все его возможности, в том числе и на ведущие к его гибели, и уберегающие от неё, в эту ночь в Русе едва не была нарушена на крохотном своём участке, где господствовал Его Величество Шанс.

Её посетило странное по своей сути видение: ей показалось, будто бы Руса, пребывая в одиноко-обездоленном состоянии, балансирует над бездной на тонкой нити, уже не подчиняясь ни единым мускулом ещё тлеющим своим желаниям, а находясь в чьей-то абсолютной власти, и улавливает своим потухающим сознанием, что он преждевременно ощутил себя властелином судьбы.

«В этом мире многое доступно человеку, но ничто ему не подчинено», – подумала Далайя.

Она пристально всматривалась в лицо мужчины, пытаясь уловить на нём малейший признак жизни, но не допуская ни на миг мысли о худом. Её ожидание было вознаграждено. Дрогнув веками, Руса открыл глаза и удивительно спокойно и ясно посмотрел на неё, даря ей беспредельное родное тепло.

«Лицо не излучает жизни при закрытых глазах, потому что они есть единственный светоч души. Ведь даже спящий человек не так приятен и притягателен, как бодрствующий», – вновь промелькнула странная мысль в голове у женщины.

Они долго смотрели друг на друга, словно встретились после разлуки. Руса повернулся на бок, приподнялся на локоть и свободной рукой бережно провёл по её щеке. Она, тут же склонив набок голову, прижала ею его ладонь к своему приподнятому плечу.

Солнце тоненьким оранжевым краешком появилось у дрожащей линии горизонта, наполняя землю теплом и белым светом.

Едва услышав в прозрачной утренней тиши гулкий неспешный топот копыт, всё больше нарастающий откуда-то сбоку от холма, с той стороны, где располагались хаомаварги, Далайя и Руса вскочили на ноги. Могучий сотник в сопровождении одного воина приблизился к ним, остановив коня в десятке шагов от них.

Оба вместе с лошадьми были полностью покрыты запёкшейся кровью и пылью. Измождённые, будто бы явившиеся из преисподней, в этот момент они больше всего напоминали призраков, и вновь только лишь глаза выдавали в них обычных живых людей.

Вперившись цепким и умным взглядом в стоящих перед ним мужчину и женщину, сотник в задумчивости провёл взором по ним несколько раз и, метнув взгляд в сторону пасущихся лошадей, молча развернул своего коня.

Отъезжая от них, он, не поворачивая головы, скупо и отчётливо бросил:

– Спасайся, Далайя.

Она не была уверена, правильно ли она расслышала сказанное, но, посмотрев на удивлённого Русу, поняла, что не ослышалась.

Таким же неспешным шагом всадники удалялись от них. Неподвижно и громоздко восседая на своей похрапывающей лошади, изредка размахивавшей длинным пыльным хвостом, сотник всем видом источал обречённость.

Проводив его недоумённым взглядом, Далайя присела. Она была поражена тем, что он назвал её имя.

«Выходит, сотник знал, кто я, и только поэтому не учинил расспросов», – пронеслось у неё в голове.

Ей было не по себе от охватившего её двоякого чувства. С момента встречи сотник постоянно держал её в напряжении, пугая и одновременно сильно раздражая её, но сейчас, после его поступка, столь расхожего с её изначальным мнением о нём, ей было стыдно за то, что она не оценила по достоинству этого благородного человека.

* * *

В тот момент, когда Руса, не мешая думам Далайи, молча подвёл к ней лошадей, из-за холма вновь донеслись звуки битвы. Устало посмотрев ей в глаза и уловив в них тревогу, но отнюдь не запрет, он кивнул ей, словно сказав: «Да, я знаю, как мне поступить. Ничего не нужно говорить. Всё изменилось, и надо скорее помочь сакам». Затем ловко запрыгнул на коня, развернул его и помчался к сражающимся.

Задержавшись на миг, она тут же взлетела на своего скакуна и пустила его вскачь следом за ним. Руса, увидевший это, развернулся и, преградив ей путь, спокойно, но жёстко спросил её:

– Ты забыла о своём долге?

Не дожидаясь ответа, он исчез за холмом.

* * *

Зная, что до родных очагов теперь им не дойти, сотник хаомаваргов решил дать последний бой, дабы прекратить мучения своих воинов, желая совершить это очень достойно, как подобает сакам по заведённым обычаям славных предков.

Его отряд был направлен вождями для наказания тех шальных людей, что посмели посягнуть на их табуны. При единичном случае не стали бы гонять целую сотню за горсткой разбойников, но то, что происходило с недавних пор, становилось бедой для их окраинных племён. Уничтожив с начала лета с десяток небольших групп грабителей, сотня возвращалась обратно в родные края. Поживиться самим им не удавалось. Всё богатство грабителей состояло из ненужных сакам лошадей и простого вооружения, на которое не позарился бы даже юнец.

Сотник наёмников, желая избавиться от соперников, ведущих охоту на грабителей караванов, несмотря на малочисленность своего отряда и не ведая о количестве сакских воинов, всё же решил атаковать их.

Руса подоспел на помощь к сакам в самый разгар возобновившегося сражения. Ещё издали разглядев, где находится их сотник, он стал пробиваться к нему.

Лишь в начале нового столкновения силы казались равными, но через некоторое время стало сказываться превосходство хорезмийцев, причём не столько в числе, сколько в бодрости их духа и свежести их сил.

Усталость, воспалённые, кровоточащие раны и соответствующий такому состоянию настрой никогда ещё не приводили кого-либо к победе, и этот случай не был исключением. Но прежде чем наступил губительный для хаомаваргов итог, рухнул их сотник, сражённый в грудь копьём.

Двое молодых воинов, приближённых к нему, ещё были живы, но один из них едва держался на коне и уже не отвечал на удары противника, продолжая из последних сил уклоняться от них.

На глазах Русы было покончено со всеми остальными саками, каждый из которых пытался унести с собой хотя бы по одному сопернику, но не всем такое удалось. Теперь против него и этих двух воинов на поле битвы оставался вдвое превосходящий враг во главе со своим сотником.

Шестеро хорезмийских наёмников стали кружить вокруг троицы, из которых один был ещё жив только чудом. Всё это действо продолжалось недолго. Ловко брошенные арканы вмиг сковали Русу и саков. Их не стали стягивать с лошадей.

Подскочившие к ним воины разоружили их, крепче связали по груди и рукам и, забрав поводья лошадей, по команде сотника двинулись в путь.

Следом поодиночке и небольшими группами тронулись осиротевшие боевые кони, вытягиваясь вереницей от покидаемых мёртвых наездников до удаляющихся в спешке всадников.

Каждое из этих животных, за долгие годы ставших одним целым со своими хозяевами, теперь вдруг странным образом ополовинилось и от этого казалось полуживым.

* * *

Далайя, порывавшаяся на помощь Русе, но сдерживаемая правотой его последних слов, была поражена исходом схватки.

Продолжая находиться в тени холма, она спешилась и, отпустив скакуна, бессильно опустилась на землю, ещё не веря в то, что случилось, но уже понимая, что среди уходящих всадников находится пленённый Руса.

«Мне нужно что-то делать, пока не стало поздно. Как же помочь Русе? Что будет с ним? И что будет со мной?» – от этих вопросов у неё зашумело в голове, отдаваясь пульсирующей болью в висках.

Несмотря на нахлынувший ужас, она всё же нашла единственно правильное решение – скрытно следовать за Русой, куда бы ни привела его дорога хорезмийцев.

* * *

На исходе дня отряд наёмников остановился на ночлег у небольшой реки, несущей свои чистые воды широким, но мелким потоком.

Прибрежные пыльные камни, за день прогреваемые солнцем до жара, находясь вблизи от воды, казалось, завидовали подобным себе осколкам, лежащим под хрустальной прохладой влаги.

Усадив пленных на землю спиной друг к другу, воины дружно и очень быстро подготовили своему сотнику место для отдыха и занялись пищей и лошадьми, стараясь как можно скорее управиться со всей этой работой и предаться долгожданному отдыху.

Далайя при тихом движении впереди идущих держалась за ними на значительном расстоянии, дабы не выдать себя пыльным следом из-под копыт. При их ускорении она приближалась вплотную к последним лошадям.

Она чуть поотстала на подходе к этому месту и только теперь настигла их и расположилась среди огромных валунов несколько выше по течению реки, с подветренной стороны.

Понимая, что она ничего пока не может предпринять, а силы ей будут нужны, Далайя решила отдохнуть. Опасаясь ядовитых змей, она окружила себя конской колючей верёвкой, отпугивающей гадов запахом и жёсткими ворсинками, и тут же уснула.

Чуть забрезжил рассвет, отряд двинулся в путь.

Далайя проспала его уход. Вскочив на коня, она помчалась к месту ночлежки отряда в надежде, что Руса оставил ей какой-нибудь знак, но увиденное было ужасным: на месте, где находились пленные, по-прежнему связанный лежал один из молодых хаомаваргов, что всегда находился при сотнике. Он был мёртв. На его лице и в огромной, зияющей на груди ране роились мухи.

Определив по следам направление всадников, напившись свежей воды и набрав её в дорогу, женщина устремилась за ними.

* * *

К селению хорезмийских наёмников Далайя, догнавшая отряд с пленными и осторожно следовавшая за ним на некотором отдалении, добралась под вечер, по первой прохладе.

Пять десятков приземистых мазанок были расположены квадратом на довольно обширном участке земли. Их каркасы вместе с потолками были изготовлены из плотно связанных прутьев и обмазаны изнутри и снаружи глиной, густо замешанной на конском навозе вперемешку с сухой травой.

Справа от селения, подступая к жилищам своим подножием, начиналась невысокая горная гряда. Слева пологий склон в несколько десятков шагов завершался берегом неглубокой, но бурной реки.

Полсотни наёмников готовились ко сну, выставив охрану по углам стана. Увидев появившихся собратьев, они поспешили к ним навстречу.

Выслушав распоряжения, отданные прибывшим сотником, несколько воинов, стащив с лошадей пленных, повели их в дальний конец лагеря, где напротив загона, в левом углу, располагалась яма-тюрьма, в которую их и опустили. Отдельной охраны возле ямы выставлять не стали, так как невдалеке от неё находился один из дозорных селения.

Жилища были небольшими, на три-четыре человека. Все входы были обращены в сторону центральной площадки. Возле некоторых из них горели костры.

Выбрав для себя наиболее удобную, скрытую позицию на безопасном расстоянии от ближнего дозорного, Далайя изучала лагерь.

Вскоре жизнь в стане затихла.

Наступила ночь.

Отведя коня подальше за гору и оставив его там, она опустилась ближе к берегу и стала тихо пробираться к дальней окраине селения. Поравнявшись с последним жилищем, бесшумно пробежала к нему по мягкой траве и, припав к земле, замерла, сдерживая учащённое дыхание.

В услышанное со стороны дозорного Далайя поначалу не поверила. Приподнявшись, она быстро и ловко подползла поближе к охраннику и вновь прислушалась. Она не ошиблась: он спал, громко похрапывая. Спиной охранник прислонился к камню, копьё зажал между колен и обхватил его древко руками.

Часто озираясь по сторонам, низко пригнувшись, Далайя осторожно подошла к нему и приставила к его шее остриё акинака, свободной рукой потянув на себя его копьё. Почувствовав холодное прикосновение стали, тот вздрогнул и в явном недоумении вытаращил на неё глаза, не смея произнести ни слова.

– Хочешь жить? – сквозь зубы, но отчётливо процедила женщина.

Перепуганный дозорный, сразу уловив угрозу в её словах, торопливо кивнул и, тут же напоровшись на приставленный к горлу меч, захрипел, пытаясь схватиться за него руками. Опасаясь шума, она резким толчком глубже вонзила остро отточенное полотно, затем, так же быстро вытащив его, придержала рукой обмякшее и заваливающееся на бок тело. С ним было покончено.

Прислушиваясь к звукам, останавливаясь и оглядываясь по сторонам, она быстрым шагом приблизилась к яме, входное отверстие которой было накрыто решёткой из крепко связанных ремнями прутьев. Разрубив ударами акинака узлы, которыми та была привязана с боков к торчащим из земли клиньям, Далайя склонилась вниз и тихо окликнула сидящих внутри. Руса отозвался немедля.

Наспех, но крепко привязав к одному из клиньев конец прихваченной конской верёвки, другой она сбросила в яму, прошептав:

– Держите.

Но вновь услышала голос Русы:

– Мы связаны. Не теряй времени, уходи.

Быстро соображая, она вернулась к мёртвому дозорному, схватила его копьё, опробовала пальцем остриё его кованого широкого наконечника и метнулась обратно к яме.

– Освободите середину, – шепнув вниз, Далайя вытянула руку с копьём по центру входа и, чуть выждав, разжала пальцы.

Тяжёлое оружие полетело вниз, гулко вонзясь в утоптанное днище.

Вернув решётку на прежнее место, она отбежала в спасительную темноту, продолжая очень внимательно вглядываться в сторону костров.

Теперь ей казалось, что время окончательно остановилось. Её внутреннее напряжение нарастало, но со стороны ямы не было никаких движений.

Не выдержав томительного ожидания, она вновь побежала к ней и в этот момент увидела, что решётка медленно поползла в сторону. Чья-то рука отодвинула её. Вовремя подоспев, Далайя потянула за запястье. Вскоре на поверхности появилась голова молодого сака. Русу вытягивали вместе с верёвкой.

Прихватив копьё, мужчины направились за ней. У сражённого ею дозорного оказались меч со щитом, нож и лук со стрелами, которые они тоже забрали.

Спустившись к воде, туда, где её шум мог скрыть их голоса, они стали определяться с дальнейшими своими действиями.

Нужны были кони, без которых вся эта затея с побегом оказывалась глупым предприятием, но животные размещались только в загоне, а возвращаться туда становилось очень опасно, так как дозорные не могли находиться на постах всю ночь, следовательно, их в какое-то время должны были сменить, и это время могло наступить в любой момент.

Молодой сак молчаливо кивнул, соглашаясь с принятым решением, в соответствии с которым, больше не рискуя, Далайя возвращалась к своему схрону. Они же вдвоём с Русой должны были попытаться добыть лошадей. Иного выхода не было. В случае неудачи Далайя уходила дальше одна, больше не помогая им и тем более не вызволяя их из возможного нового пленения.

Взяв лук со стрелами и копьё, Руса первым бесшумно исчез в темноте. За ним поспешно удалился сак.

Далайя, с тревогой проводив их взглядом, пустилась в обратный путь.

* * *

Добравшись без помех до переполненного от добавившихся лошадей загона, Руса присел за жердями, всматриваясь в сторону жилищ. В селении по-прежнему царила тишина.

Теперь следовало, не обнаружив себя, подобраться к дозорному, расположенному позади загона. Молодой сак, не отставая ни на шаг, продвигался за ним.

Низко пригнувшись, они снова отошли от лагеря и оказались между двумя постами, причём, со слов Далайи, охранник оставался только на одном из них.

Припав к земле, они стали ползком приближаться к нему, примерно определив место дозора за темнеющей грудой камней. Часто останавливались, внимательно вслушиваясь, но стражник пока не выказывал своего присутствия ни единым звуком.

Беглецы подползли вплотную к камням, решив перевести дыхание и успокоиться перед решительным броском. Руса присел на корточки, прислушался, тихо развернулся и стал очень медленно подниматься, упираясь одной рукой в ближний валун, а в другой держа наготове копьё.

В это же время с обратной стороны нагромождения до них донеслись звуки какого-то движения, вначале что-то лязгнуло, затем стали слышны шаркающие шаги и разлетающиеся камешки.

Руса замер, внимательно вслушиваясь. Шаги смягчились травой.

На мгновение они вдруг затихли, и когда, отдаляясь, опять послышались, он опустился на землю и стал проворно обползать преграду.

В очередной раз, но уже услышав звук струи, он вновь замер и поднял повыше голову. Невдалеке от себя он увидел силуэт человека. Тот справлял малую нужду, стоя к нему спиной.

Стараясь не шуметь, Руса поднялся на ноги, выставив для удара копьё, сделал несколько осторожных шагов, невольно предоставляя дозорному возможность закончить начатое, и рванулся вперёд, желая в быстром броске покончить с ним одним сильным и точным ударом.

В самый решающий момент у него под ногой оказался небольшой острый каменный осколок, не давший ему как следует оттолкнуться, и он, оступившись, выбросил вперёд длинное древко копья, лишь слегка зацепив остриём наконечника разворачивавшегося воина. Успев в ужасе издать душераздирающий крик, дозорный был сражён ударом меча подоспевшего сака.

Но сигнал был подан, мгновенно подняв на ноги весь лагерь. Селение тут же осветилось множеством факелов, заметавшихся по всей площади.

Две тёмные фигуры проскользнули к реке, пока не замеченные хорезмийцами.

* * *

Далайя, услышав из своего укрытия яростные крики, доносящиеся от дальней окраины лагеря, поняла, что там всё пошло не по их плану, и, когда увидела ожившее селение и множество огней, закрыв глаза, опустилась на землю. То, к чему она стремилась, чем жила эти дни, рушилось на её глазах. Она сидела опустошённая, в жутком оцепенении, не размыкая век.

Усилившийся шум со стороны стана, пробив оглушившую её завесу, поднял её на ноги.

Ярко освещённых факелами Русу и сака, избиваемых окружившими их наёмниками, привели к стоявшему посреди площадки сотнику. Тот, вопреки её ожиданию, не стал долго разбираться, отдал какие-то распоряжения и удалился на покой.

Пленённых вновь затворили в той же яме, но теперь у входа, разведя костёр, оставалось пятеро караульных.

Несколько воинов принесли тела двух убитых дозорных к одной из мазанок, укрыли их и скрылись в соседних жилищах.

Охрану лагеря сменили и усилили дополнительными парами стражников, остальные разошлись по постройкам, продолжив прерванный отдых.

Далайя, постояв так ещё некоторое время, перебралась через камни, уже не таясь, как прежде, но и не шумя, и направилась к своему коню. Забрав скакуна, она спустилась ниже по течению реки, где, напоив и искупав животное, отпустила его пастись.

Оставшись на берегу, отмыла одежду от пыли и крови и разложила её на тёплых прибрежных камнях для просушки, а сама вошла в поток и долго купалась, обдумывая сложившееся положение.

Холодная вода взбодрила её. Голова освободилась от роящейся в ней путаницы, постепенно пришла ясность мыслей, упорядоченных и лишённых всего ненужного и лишнего, подведя к самому главному, в чём она нуждалась сейчас больше всего. Как только она поняла, что выход, пусть и рискованный, но найден, она ощутила душевное облегчение и даже почувствовала телесное удовольствие от соприкосновения с поистине живительной влагой.

На ночь вернув коня на место и забравшись в своё укрытие, Далайя ещё раз обдумала принятое во время купания решение относительно своих действий на предстоящий день и, убедившись в их верности, заснула.

* * *

С первыми лучами солнца дозорные наёмников, находящиеся со стороны основного въезда в лагерь, доложили своему военачальнику о том, что к селению приближается одинокий всадник.

Несколько воинов, исполняя веление сотника, запрыгнули на лошадей и помчались к путнику. Встретив его на самых подступах к стану и, к своему удивлению, распознав в нём женщину, сопроводили её к предводителю, к этому времени уже восседавшему у входа в одно из жилищ.

При виде подъезжающей женщины он поднялся с места, разглядывая её с нескрываемым интересом.

Она ловко и грациозно сошла с коня, на мгновение замерла, предоставляя возможность лучше рассмотреть себя, и лишь после этого сделала шаг навстречу к нему.

Ещё на подъезде к встречавшим всадникам, а в этот момент вдвойне она мысленно умоляла небеса о том, чтобы среди наёмников, вернувшихся с этим сотником, не было в живых тех, кто состоял в первой их сотне, с кем довелось сражаться и ей.

Сгрудившиеся на приличествующем расстоянии воины, не сводя с неё глаз, тихо о чём-то перешёптывались.

Прежде чем обратиться с приветствием к сотнику, Далайя обвела всех внимательным взглядом и лишь после этого, почтительно склонив голову, прижав правую ладонь к груди, спокойно произнесла:

– Я, подданная властителей саков-массагетов, приветствую тебя, достойного военачальника властителя Хорезма! Да продлятся его и твои дни!

При этих нарочито громко сказанных словах она как бы невзначай коснулась рукой своего пояса и дотронулась пальцами до висящего на нём ножа в дорогих ножнах с вправленными в них драгоценными камнями, тут же заигравшими на солнце разноцветными искрами.

Сотник, дольше положенного задержавший свой взор на этом очень дорогом оружии, явно принадлежащем, как он сразу догадался, не простой женщине, поспешно перевёл взгляд на её лицо, выражая и своё ответное приветствие:

– Пусть будет долгим и чистым твой путь и путь твоих правителей!

Пригласив её жестом присесть на приготовленную для неё скамью, он также опустился на прежнее место.

– Я исполняю волю своих повелителей в недалёких отсюда местах, но тебя посетила с одной небольшой просьбой, – Далайя уже не сомневалась в том, что среди присутствующих её никто не узнал, и это придало ей ещё большей уверенности в себе.

– Мы не находимся во враждебных отношениях с вашим народом. То, что не вредит интересам Хорезма, не может помешать нашему общению и тем более мне – исполнить твою просьбу, – произнёс сотник.

– Буду тебе весьма благодарна, если всё произойдёт именно так, как ты сказал, – Далайя многозначительно улыбнулась.

По её непростому поведению, манерному обращению к нему сотник уже понял, что прибывшая особа, хотя и была без свиты, но принадлежала к знатным кровям. Следовательно, подумал он, ему нужно вести себя с ней очень осторожно. Быстро сообразив, что от этого общения можно неплохо поживиться, он, подозвав стоящего наготове десятника, распорядился убрать всех, дабы не мешали разговору. Всё было исполнено, но не так, как ему хотелось. Воины расходились нехотя, без спешки, с явным недовольством.

Провожая их злобным взглядом, сотник размышлял: «Очень хорошо, что эта женщина прибыла одна, ведь мне нечем даже её угостить, не говоря о свите. Интересно, о чём она желает просить? Раз она прибыла в одиночку, значит, не хочет лишней огласки, и просьба её, наверняка, связана только с ней и не касается её владык. Что ж, это мне на руку. По пустяку не стала бы являться. Видимо, хорошо оплатит мою услугу. Нужно для порядка выслушать её, хотя я готов исполнить любую её просьбу. Была бы плата достойной. Теперь важнее всего не прогадать в цене».

– Вижу, горе случилось в вашем поселении? – Далайя вежливо кивнула в сторону, где по-прежнему у мазанки находились тела убитых дозорных.

– Да, можно и так сказать. Ночью пытались от меня сбежать несколько пленных, – сотник недовольно отмахнулся. И, взглянув на тела, тут же добавил: – А эти решили остановить их.

По его отношению к мёртвым собратьям, да и к живым тоже, было видно, что они его мало интересуют. Далайя поняла, что воины для него представляли собой лишь то, чем он был вынужден командовать, за что ему и платили, вернее, должны были платить, одним словом, наёмники.

– Те, что хотели сбежать, все целы? – Далайя пристально смотрела ему в лицо.

«Так вот кто её заинтересовал! Вот за кем она прибыла в мой лагерь. Интересно, кто они ей? Впрочем, какая разница. Это даже хорошо, что они понадобились ей, иначе я казнил бы их без какого-либо прока для себя. А так, может, мне разжиться чем-то удастся. Наверняка, не с пустыми руками она появилась здесь», – приятная мысль подняла ему настроение.

Не отводя глаз, он ответил:

– Живы они. В яму брошены. Только вот много воинов моих загубили. Казнить собираюсь… – Запнувшись, он тут же спохватился: – Оба нужны?

– Да, оба, – Далайя посмотрела по сторонам.

Помимо небольшого котла рядом ничего не было.

– Всё на земле имеет свою цену… – хотел было продолжить сотник.

Но в этот момент женщина вновь взглянула ему в глаза, деликатно прервав его слова, и кивнула головой в сторону той посудины, при этом опять как бы случайно коснувшись рукой дорогого ножа.

Заметив его заминку, она тихо спросила:

– Хватит тебе, если я наполню его серебром?

Сотник, уставившийся на нож, с трудом перевёл растерянный взгляд на неё, словно переспрашивая, затем недоумевающе и даже как-то туповато скользнул им дальше, на стоящий в шаге от него котёл, пытаясь представить его наполненным серебром.

Видимо, как она догадалась, такое зрелище никак не укладывалось в его голове, и он вновь вопрошающе уставился ей в глаза.

Далайя спокойно наблюдала за переменами на его лице.

– Да, да. Это очень хорошая цена, – подтвердила она.

Не давая опомниться ошалевшему от счастья наёмнику, она добавила:

– Я ведь могу уйти и без них, но кому от этого будет прок?

Её последние слова полностью совпадали с его желаниями. Он, судорожно сглотнув, подался вперёд и быстро кивнул, пытаясь улыбнуться.

– Откуда ты? Где твоя земля? – к его удивлению, слегка откинувшись, спросила женщина.

– Мои деды из Кармании, ну а я где только не был, – с досадой махнув рукой, сотник замолчал.

Впервые в его облике проявилось что-то человеческое, неподдельное.

– Я вернусь за ними позже, тогда и привезу обещанное. Ты можешь до моего возвращения содержать их не в яме?

– Нет. Не могу. Ведь я хочу получить плату от тебя, а её ты дашь лишь за живых пленников. Только в этой яме их спасение. В противном случае их могут убить.

– Хорошо. Я всё поняла. Вот, возьми в залог эту вещь. Она мне очень дорога, – Далайя отстегнула от пояса ножны и вместе с ножом незаметно передала сотнику.

Тот дрожащей рукой проворно спрятал полученное за пазухой, не умея скрыть своей радости.

– Береги и хорошо корми их. Смотри не скупись, тебе всё окупится.

Она встала, ловко вскочила на коня и, не оглядываясь, покинула лагерь.

* * *

День подходил к своей середине.

Остановив скакуна у реки, Далайя спешилась, подошла к валуну и упала ничком на траву, вдыхая её сочный запах. В том, что за ней никто не следил, она убедилась, пропетляв часть пути и неоднократно возвращаясь к одному и тому же месту.

О предстоящей дороге думать не хотелось.

Отдохнув, она проверила упряжь и оружие. Десять стрел, оставшихся в колчане, и радовали, и огорчали её. Первое исходило от того, что они вообще были у неё. Ну а второе было связано с их количеством, ничтожно малым для долгого пути.

Решив вновь продвигаться ночами, Далайя осмотрела ещё раз округу и прилегла за валуном, настраивая себя на отдых.

* * *

К полуночи она добралась до места, где на берегу реки был оставлен умерший от ран молодой сак. Тело, ещё издали замеченное ею, находилось, как прежде, у воды, но вблизи было видно, что оно изрядно разодрано хищниками. Обложив дурно пахнущие останки воина камнями, Далайя двинулась дальше. Спешить не следовало, нужно было беречь силы и свои, и коня. Главное было сделано.

«Сотник наёмников не упустит такой возможности поживиться. Он будет оберегать день и ночь своих дорогих пленников, ожидая обещанной награды». От этой мысли и от того, что удалось хоть как-то обезопасить Русу от пыток и гибели, её наполняла радость. На душе становилось легче.

Конь шёл спокойным шагом, изредка чутко навостряя уши, улавливая ночные звуки.

К началу дня она уже находилась у места страшной битвы, где с обеих столкнувшихся сторон в общей сложности полегло около двух с половиной сотен воинов. Приблизившись к нему с первыми рассветными лучами, она остановила коня, осматривая равнину.

Огромная стая птиц, встревоженная ею, как бы нехотя и с ленцой покружившись невысоко в небе, вновь шумно опустилась на разбросанные человеческие останки. Потяжелевшие от сытной пищи, громко хлопая большими крылами, они невольно разгоняли по округе зловонные запахи гниющих на жаре тел, изуродованных теперь ещё и ими.

Прикрывшись рукой, Далайя стала медленно объезжать эту местность, сплошь покрытую тёмно-красным месивом, состоящим из развороченной человеческой плоти, но уже не имеющей ни малейшего сходства с некогда живыми существами.

Внезапно её конь остановился. Прямо перед ним, на его пути лежало тело какого-то воина, почему-то оказавшееся в стороне от остальных. Спрыгнув на землю, она обошла его.

Это был не сак.

Воин лежал на животе, широко раскинув руки и неестественно лбом уткнувшись в траву.

«Похоже, рана в области груди. Надо же, дошёл до чистой травы и умер. Или конь донёс. Убит не в спину, значит, не бежал от битвы. А вот это ему теперь уже не нужно, но мне пригодится», – её рука по привычке скользнула к поясу за ножом. Только сейчас она вспомнила, что оставила нож сотнику наёмников в залог. Выхватив меч, ловко просунула его под кожаный ремень, перекинутый через плечо убитого хорезмийца, без усилия разрезала его и забрала туго набитый стрелами колчан.

Больше не задерживаясь здесь, не желая ни на миг предаваться этому страшному зрелищу, она двинулась дальше, стараясь поскорее подыскать подходящее место для дневного отдыха.

Теперь ей следовало найти воду и поохотиться для пропитания.

* * *

Облачный ветреный день к полудню разразился непродолжительным дождём. Пытаясь найти какую-нибудь дичь, Далайя не заметила, как подступил вечер.

Ниспадающая моросью влага не отнимала много сил, и она решила продвигаться до первой усталости. Ближе к полуночи она остановила коня у небольшой дождевой лужи. Следовало отдохнуть.

«Когда вся живность после дождя везде и всюду имеет возможность утолить жажду, она не пойдёт постоянной тропой к водопою, это плохо для меня, – размышляла она, занимаясь конём. – Придётся мне немного поголодать, но ничего, завтра на моём пути будет урочище, а уж там-то я обязательно добуду пищу», – успокаивала она себя.

Отпустив скакуна пастись, Далайя прилегла на влажную траву. Спать не хотелось. Усталость была, но не сильная и больше ощущалась в занывшей спине.

Небо прояснилось, открывая сияющие звёзды. Чистый и лёгкий воздух вдыхался свободно, мягко проникая внутрь, наполняя бодрящей свежестью.

«Жаль, что мне пришлось расстаться с подарком царицы Томирис. Но это ненадолго. Я верну его обязательно, вот только доберусь до крепости, а там и до своего тайника. На душе что-то неспокойно. Теперь мне стало ещё хуже, чем было до сих пор. Наверное, это оттого, что всё у меня получается пока как-то неправильно и даже нелепо. Странно, но мне уже кажется, что что-то ведёт меня совсем не туда, куда мне нужно попасть. Чем сильнее моё желание добраться до детей правительницы, тем дальше от них уводит меня дорога. Всё-таки что я делаю не так, как надо? Может быть, я уже сама не очень хочу совершить всё то, что задумала? Нет. Я нисколько не изменила своих помыслов, и тем более не обманываю себя. Тогда почему я ещё не с ними? Что, если они нуждаются во мне именно сейчас и ждут, как никогда ещё не ждали?» – Далайя присела.

Мысли и сомнения сильно разбередили её душу, но останавливать их поток ей не хотелось. Глубоко в подсознании она понимала, что наступил тот момент, когда ей нужно во всём спокойно разобраться, чётко определить для себя самое главное.

«Вместо того чтобы лететь, спешить к ним, я возвращаюсь обратно, и ещё неизвестно, доберусь ли. Но разве я была бы жива, если бы не Руса? Бросить его я не могу. Особенно теперь, когда он там и ему никто, кроме меня, не поможет. Так нельзя поступать. Не приучена. Я обязательно спасу его, и мы вместе с ним однажды придём к детям», – успокоившись от ясности и правильности принятого решения, женщина вновь откинулась на спину.

* * *

Местность была знакома. До урочища, где Руса угнал разбойничьих лошадей, оставалось совсем немного. Сытый конь шёл уверенно, не сбавляя взятого ещё с полудня шага.

День был душным от испаряющейся влаги. Всё чаще утираясь от пота, обильно стекавшего по лицу, неприятно ощущая его скользкие бусинки на спине, Далайя сожалела, что сбилась с взятого поначалу темпа передвижения, который держала во время ночных переходов.

Голод, усиливаясь, уже не утолялся глотками сильно потеплевшей воды, хотя она всё чаще стала прикладываться к ней, размышляя при этом: «Как только добуду пищу, буду днём отдыхать, иначе мне не хватит сил дойти к своим в крепости. Не мешало бы окунуться где-нибудь поблизости. Интересно, есть ли в этих местах живность? Если нет, то всё. Мой путь закончится через день-другой».

Сплюнув тёплую влагу, протерев лицо, она достала стрелу и заложила в лук.

Слева от неё, чуть ниже возвышенности, вновь показались холмы. Земля под ногами стала покато уходить к их подножьям, где уже были видны деревья и низкие густые кустарники.

Умерив шаг, она приблизилась к урочищу на расстояние полёта стрелы и остановилась, внимательно оглядывая заросли.

«Интересно, куда подались без лошадей те лихие люди? Находиться здесь можно, но ведь это не выход для них. Если так, то я для них добыча небольшая, вот только конь мой, он бы выручил их. Ведь кто-то из них добрался бы на нём до своего селения и привёл лошадей. Да. Опасное место. Приближаться к нему не следует. Как быть?.. Не входя туда, не смогу добыть пищу», – тронув коня, Далайя огибала подножье, выдерживая безопасную дистанцию и зорко всматриваясь в гущу урочища.

Вскоре до неё донёсся странный звук, который не могли издавать ни дикие звери либо птицы, ни люди, возможно, скрывавшиеся в зарослях. Вновь остановившись, она стала прислушиваться, пытаясь понять, что это за звук, и определить источник его происхождения. Доносясь будто отовсюду, он больше напоминал отдалённый гул, от которого ей становилось не по себе. Конь тоже стал выказывать сильное беспокойство, кружась под ней, словно на раскалённых углях, мотая гривастой головой, высоко задирая её и при этом издавая сдержанное ржание.

Оставаться здесь, на виду, было ещё опаснее. Далайя, ничего не понимая и всё сильнее ощущая нарастающую тревогу, исходившую от неизвестно чего, но явно таящего в себе нечто грозное, очень сильное и огромное, пустила скакуна вскачь вниз, ближе к урочищу, за которым была холмистая местность, удобная для укрытия.

Приблизившись к крайним деревьям, она прежде почувствовала, нежели заметила какое-то движение за ними. Резко повернув коня в сторону от урочища, она направилась к холму, огибая его справа. Там оставила в небольшой расщелине своего скакуна и взобралась по скользкой траве на вершину холма, где тут же прилегла за камень, скрытно осматривая с высоты и урочище, и всю округу.

Отряд в полсотни воинов появился внезапно, влетев в лесок с северной стороны. Тут же оттуда послышались крики и лязг оружия. Сверху было видно, как всадники быстро мелькают среди деревьев, спешно уничтожая всех, кто там был.

Она не сомневалась и даже была уверена, что в урочище притаились те самые разбойники. Но кто были эти воины, она не могла понять.

Подавшись назад и оглянувшись вниз, Далайя убедилась, что её конь спокойно пасётся.

Вскоре, покончив со всеми в лесу, отряд выскочил из него на простор, обогнул холм и устремился дальше на юг.

Только теперь Далайя смогла внимательно рассмотреть их. Это были саки, родные ей массагеты. Из какого они были племени, она не определила, но это для неё уже не было так важно. Сердце заколотилось, будто вот-вот собиралось выпрыгнуть из груди. Слёзы, пробившись сквозь ком, вдруг сперший дыхание, освобождая его, обильно потекли по её щекам, капая на близкую к лицу траву. Она перевернулась на спину, приподнялась на локтях и проводила взглядом быстро удаляющийся отряд.

Только когда он скрылся из вида, она откинулась на траву, утирая руками лицо. Потрясённая волнительным зрелищем, будто находясь в полузабытьи, но постепенно успокаиваясь, словно прозревая, она увидела над собой синее, бездонное небо, где плавно кружили птицы, разглядывая добычу среди деревьев.

Вновь до неё донёсся гул, заполнявший собой всё пространство и явно нараставший с каждым мгновением. Теперь он уже не ужасал её, а был понятен и воспринимался совершенно иначе, трепетно, заунывно бередя её душу, будоража каждую частичку её тела.

* * *

Передовые отряды сакской армии приближались к холму, следуя за прошедшим дозором. Сплошь покрытые пылью всадники на своих гривастых конях имели весьма жуткий вид и являли собой нечто единое целое, схожее с каким-то чудовищем.

К острию кожаных шлемов и к их бокам были прикреплены длинные пучки конского волоса. Им же были оснащены наконечники задранных вверх копий и круглые кожаные щиты. Всё это вместе с густыми гривами и тугими хвостами ширококрупых коней, к уздам которых были прицеплены зловещие трофеи битв – людские волосы, содранные вместе с кожей у сражённых врагов, развевалось при каждом дуновении ветерка.

Устрашающими для всех, кто сталкивался хотя бы один раз в своей жизни с этими воинами, были и их огромные пластинчатые луки, в чужих руках непременно превращавшиеся из грозного оружия в предмет зависти и постыдного бессилия.

До самых закатных лучей продвигалось воинство кочевников мимо Далайи.

Когда за кибитками прошёл последний его отряд, она встала, одиноко провожая в неизвестность двадцать тысяч соплеменников.

* * *

В урочище среди деревьев лежали убитые люди. Судя по их количеству, это и были те самые грабители, с которыми довелось повстречаться Далайе с Русой. Во всяком случае, размышляла она, ни одной лошади поблизости нет, что и свидетельствовало в пользу её догадки.

У едва тлеющего костра на шкуре лежала освежёванная баранья туша, оставалось только испечь мясо на углях.

Оттащив все тела подальше в расщелину и отпустив пастись коня, Далайя с наслаждением обдалась холодной водой и, понимая, что в эту ночь её уже никто не потревожит, расположилась у костра, готовя себе аппетитное мясо. Все думы она отложила до следующего утра.

* * *

До могил Дантала и саков Далайя добралась через два с половиной дня к рассвету.

Это место было поистине удивительным, несмотря на трагедию, произошедшую когда-то здесь. Так же, как и в прошлый раз, почувствовав сердечный покой, ощутив в душе умиротворение, уловив всем своим нутром возникающее только у этих курганов состояние нежной опеки и защищённости, Далайя решила отдохнуть до заката.

Она понимала, что сородичи совершают набег, что их сотни и тысячи, ведомые вождями, двинулись на войну в чью-то страну или даже страны, из которых либо часть их вернётся с добычей, либо не вернётся никто.

«Вновь в степи правят вожди, прежде недовольные властью царицы, те, кто всегда был ненасытен в своих желаниях и кто не хотел подчиняться воле другого, даже во имя единения и мира среди собратьев», – подумала Далайя.

Ей стало жаль покинутых ими кочевий. Было больно и очень печально осознавать, что вновь осиротеют дети, и никто о них уже не будет заботиться так, как это делала покойная властительница.

Купаясь в заводи, уже ставшей родной, она вспоминала ту ночь, когда здесь её нагнал Руса… От дум о нём ей становилось невыносимо тоскливо.

Нахлынувшие чувства переполняли её душу, разрывая сердце на части, но желания освободиться от них у неё не было. Она понимала, что нет в мире сил, способных облегчить её участь, да ей это и не было нужно. То, что ей сейчас тяжело, она воспринимала как нечто святое, исходящее от столь желанных чувств, хотя и приносящих страдания, но очищающих душу и наполняющих её новым, неизведанным доселе смыслом.

Вечером она решила идти до крепости без остановок.

* * *

Сотник Даг, оставшийся старшим в крепости, по минованию нескольких дней после отъезда Далайи стал ежедневно в полдень выезжать на тот горный подъём, за которым находилось ущелье, приведшее их всех сюда, через который ушла она и куда следом за ней направился Руса.

Он подолгу сидел на камне, вглядываясь в дорогу, уходившую от его ног и превращавшуюся там, внизу, в узкую тропу, петлявшую в туманной прохладе межгорья, вечно недоступного солнечным лучам и оттого сильно отдающего, как казалось ему, могильной сыростью.

Здесь, наверху, было светло и тепло, что хоть как-то радовало душу, но шли дни, а из этого жуткого «прохода в жизнь» не доносилось ни звука.

Сотник терпеливо ждал.

И вот однажды, когда он в очередной раз поднялся на своё место, ещё не успев присесть, он вдруг отчётливо расслышал неспешный стук конских копыт, доносившийся из ущелья. Замерев, словно зверь перед броском на дичь, затаив дыхание, он стал внимательно всматриваться в едва различимую в тенистой темноте тропу, исчезающую в дымчатой кисее.

Сомнений не было, кто-то верхом на коне продвигался в его сторону. Эхо гулко отражало каждый звук цокота копыт лошади, многократно повторяя его и унося ввысь, разбивая у горных вершин на затихающие осколки.

Вскочив на своего скакуна, рискуя при каждом его шаге сорваться по крутому склону, он с нарастающим волнением поспешил вниз, навстречу пока неизвестному путнику.

Звуки, вроде бы раздававшиеся близко, оказались обманчивы. Вопреки его ожиданию, всадник находился ещё довольно далеко.

Густой туман плотной массой заполнял всё днище ущелья, не давая возможности рассмотреть тропу дальше десятка шагов.

Сотник вёл коня шагом, стараясь как можно меньше шуметь, часто останавливался и вслушивался в каждый шорох, доносившийся спереди, и, уловив его, вновь продвигался дальше.

Расстояние между всадниками медленно сокращалось. Приближающийся конник был уже рядом. Сотник остановил скакуна. Его сердце уже бешено колотилось в груди, разгоняя по телу горячую кровь, сильно отдаваясь тугим напряжённым гулом в висках и ушах, своим пульсирующим стуком мешая слуху.

Вскоре он сумел увидеть, как в вязкой серой дымке появился тёмный, подрагивающий в тумане и оттого расплывчатый силуэт всадника.

Сотник замер, не смея даже шелохнуться.

Всадник неспешно приближался, всё чётче вырисовываясь в тумане. По очертаниям уже можно было понять, что это воин, но с ним было что-то не так. Его голова была низко опущена, словно он спал или дремал, а его руки безвольно свисали по бокам, при каждом шаге коня болтаясь как плети. Даже скакун под ним шёл устало, широко расставляя передние копыта, будто готовясь упасть в случае остановки. Было понятно, что он не смог бы преодолеть предстоящий подъём.

Тронув коня, Даг двинулся навстречу.

Это была Далайя.

* * *

Радости обитателей крепости не было предела. Остаток этого дня и весь следующий день они разговаривали лишь шёпотом, боясь потревожить спящую Далайю. Девочки постоянно находились при ней, готовые исполнить любое её желание. Но женщина просто спала.

На её худобу и невероятную измождённость было больно смотреть.

Первые слёзы радости сменились на слёзы жалости, часто сбегавшие по щекам повзрослевших Зелы и Мире, иногда в обнимку тихо сидевших возле Далайи, не сводя с неё глаз.

Бурчэ, Габу, Дуару и Рушти с удовольствием занимались хозяйством. За день ими было проделано столько работы, сколько хватило бы на десяток дней.

Сотник Даг, чья душа была переполнена счастьем, с удовольствием наблюдал за невиданной доселе аккуратностью в действиях молодёжи. Ему было приятно всё, что творилось вокруг.

Оттого, что их мир с возвращением Далайи вновь наполнился теплом и уютом, люди, казалось, светились. Сами того не замечая, в эти мгновения все они были влюблены друг в друга и во всю живность, что обитала рядом с ними – лая, блея, мыча и ржа, на которую в минувшие тяжёлые дни они почти не обращали внимания.

Вечером, когда под навесами, как всегда, запылали костры и аромат готовящегося мяса заполнил собой всю округу, а девочки в ожидании скорого пробуждения Далайи покинули её, чтобы вовремя принести ей воды и пищи, она вдруг вышла во двор.

Увидев её, все невольно замерли, не сводя с неё глаз. Их взоры были полны нежности, сострадания и восторга. Первыми не выдержали девочки. Бросив всё, они подбежали к Далайе, обхватили её и молча прижались с двух сторон, стараясь не причинить ей боли.

Покрепче притиснув их тельца к себе, Далайя прикрыла дрогнувшие веки, пытаясь сдержаться, но слёзы выскользнули на пушистые ресницы и горячими каплями, искрясь, скатились тяжёлыми прозрачными блёстками по щекам.

От сильного волнения к самому горлу откуда-то снизу, изнутри, поднялся ком, не давая ей возможности вздохнуть. Стараясь избавиться от него, она несколько раз с усилием сглотнула. Ей стало легче.

Обе девочки, приткнувшись к ней, встревоженными глазёнками смотрели на неё, и когда она, взглянув на них, улыбнулась, сильнее прижав к себе, они дружно засмеялись.

Этот вечер был одним из самых лучших, что довелось им пережить в этой крепости.

* * *

В полночь, когда все уже спали, Далайя, сидя у костра, поведала Дагу обо всём, что случилось с нею и Русой, не затрагивая личного. Сотник молча слушал её, изредка отрывая взгляд от огня и внимательно всматриваясь в её лицо.

Рассказ был недолгим. Закончив его, она, похоже, сама была поражена такой краткостью, несоразмерной с пережитыми событиями, но так или иначе, а дополнить его было нечем.

– Завтра я покажу тебе место, где находится груз. Теперь и ты должен знать о нём. Затем на рассвете я уйду обратно. Возьму обещанную плату. Нужно спешить, – после недолгого раздумья тихо произнесла она.

Сотник молчал.

– Саки начали войну. Никто не знает, что она принесёт для степи. То, что двести сотен пошли в земли подданных царя Дария, не останется тайной для Хорезма, и ещё неизвестно, что предпримет его владыка. Наёмники в этой стране голодны и готовы ради наживы пойти войной куда угодно. Если он не укажет им путь, то может сам стать их жертвой. Хоть наша степь теперь бедна, они найдут в ней чем утолить свои желания.

Далайя взглянула в сторону соседнего костра, где спали девочки.

– Может, я пойду с тобой? – Даг смотрел на неё.

Она долго и пристально вглядывалась ему в глаза, затем мотнула головой и опустила её, давая понять, что не согласна с ним.

– Тогда хотя бы отдохни немного, наберись сил. В таком состоянии, думаю, не дойти тебе до Русы, – предложил сотник.

– Я и так очень долго добиралась сюда и боюсь совсем другого. Боюсь не успеть, – не поднимая головы, печально произнесла она.

Они замолчали, каждый думая о своём. С досадой в душе он понимал, что, кроме предложенного, больше ничем не может ей помочь. Она знала, что нельзя принять от Дага такой помощи: хотя ей этого очень хотелось, но следовало думать и о других – тех, кто останется здесь, кому он гораздо нужнее.

– Хаомаварги не простят хорезмийцам гибели своей сотни. В отместку они, наверняка, уже совершили набег. В отличие от нас они сейчас сильны и могут позволить себе войну с кем бы то ни было. Уж лучше пусть направят своих коней на Хорезм, чем повернут их на ослабших массагетов.

Далайя вновь мыслями была в событиях, происходивших у границ родных земель.

– Я не смогла разглядеть вождей, поведших свои сотни в поход. Или вождя. Хотя это могут быть и объединённые силы.

– Выходит, в степи для защиты кочевий осталось не больше ста сотен, – включился в разговор сотник. – Такого войска слишком мало, если не вернутся остальные.

– Вся надежда только на тиграхаудов, но они поддерживали царицу и недовольны тем, что творится у нас сейчас. В случае войны теперь они не окажут помощи.

– Может быть, всё не так уж и плохо?

– Не знаю, кто захватил власть в наших кочевьях, но уверена, что у них с тиграхаудами нет дружбы. Ведь всегда в большие походы выступали совместно с ними, а здесь пошли без них, и надеяться на них в случае беды массагетам не следует. Дарий, властитель персов, – вот кто более всех опасен. Он не простит своего отступления из степи. Сам туда больше не пойдёт, но в покое её не оставит. Соседей наших будет натравлять на нас, словно дикого зверя на ослабшую лань. Он богат, у него везде есть уши и глаза, а это значит, он всесилен. В землях Бактрии, куда двинулись саки, его наместник, думаю, готов к вторжению, и битва предстоит жестокая. Сатрап наверняка стянул к границе большое войско.

Вновь наступила тишина.

Женщина в раздумьях прилегла на мягкую овечью шкуру, подтянув её под локоть.

Сотник не отрывал взгляда от костра, но огня, похоже, не видел. Все его мысли были там, в родной степи, наполнявшей его воспоминаниями и будто проплывавшей знакомыми видениями перед его взором.

Далайя устало прикрыла веки. Несмотря на столь продолжительный отдых её тянуло ко сну. Она задремала. Ей снилось вечернее кочевье.

Вот у каждого шатра тонкой струйкой к небу тянется белый дымок. Солнце почти ушло, оставляя лишь розоватое марево. Между кострами, дразня собак, при этом заливаясь звонким смехом, бегают озорные детишки. Вот один из них подбежал к ней. Она что-то ему протянула. Он быстро выхватил грязной ручонкой это что-то, показал ей язык и убежал. Но догонявший его пёс остался.

Рыжий окрас крупного щенка был так знаком ей, но вспомнить, откуда она его знает, сколько она ни старалась, не смогла. Он сидел перед ней, явно в ожидании чего-то, забавно склонив голову набок. Не сводя с него глаз, она пошарила руками около себя, пытаясь найти хоть что-нибудь и дать ему. Но ничего не нашла, а он всё ждал. Ей было жаль, что не может его угостить. От нахлынувшей обиды она, маленькая девочка, заплакала навзрыд, со всхлипыванием размазывая кулачком горькие слёзы по лицу.

Далайя проснулась. Всё тело содрогалось от плача, а слёзы обильно стекали по её щекам. На её душе ещё оставалась детская обида из сна. Возникшие в этот момент ощущения были сродни сильной тоске по огромной утрате и некоторое время продолжали щемить её сердце, будоража сознание. Вскоре они уже стали освобождать её, постепенно возвращая в окружающую явь, пока, наконец, не исчезли полностью, вернув в прежнее состояние.

Она тут же вспомнила, что рядом находится сотник. Ей стало стыдно перед этим невольным свидетелем её слабости.

Но его не оказалось на своём месте, а вблизи от неё, чуть в стороне, на расстоянии вытянутой руки, действительно сидел рыжий пёс, похожий на того самого, из её сна, только гораздо крупнее.

На душе маленькой песчинкой оставался горький осадок от сна. Он ещё подавал свои тихие сигналы, и когда женщина протянула руку и дотронулась до собаки, он исчез.

Рыжий, как когда-то прежде, тут же лизнул ей руку своим горячим, шершавым языком, тяжело поднялся, подошёл ближе и вновь присел, поводя носом, обнюхивая её. Он очень подрос, налился мощью и силой, стал ещё более степенен и могуч. Вот только его удивительный взгляд оставался неизменным и выражал поразительное участие и некое таинство, так не присущие животным.

Тихие шаги сотника отвлекли Далайю. Она повернулась к нему.

Он подошёл и бережно укрыл её тёплой накидкой, подаренной Русой.

* * *

Солнце уже стало припекать, забравшись своими яркими лучами под навес и скользя одним из них по лицу спящей женщины. Она отвернулась от него, как от назойливой мухи, но вдруг резко пробудилась и присела, оглядываясь вокруг.

Приближался полдень.

«Проспала! Опять проспала. Нужно было с раннего утра добраться до пещеры и к этому времени уже быть здесь», – Далайя злилась на себя за допущенную оплошность, мысленно нещадно ругая себя за такое глупое и безответственное поведение.

Большой кувшин, из которого она умывалась, набирая воду в ладони, выскользнул, ударился у ног о камни и разлетелся на множество мокрых осколков. Она замерла, опустив низко голову и прикусив губу. Затем, повернувшись, присела на край колодца, с раздражением смахивая с рук стекавшие капли. Волосы тяжёлыми локонами, играя синевой на свету, закрыли её лицо, оставляя взору лишь глиняные черепки у ног.

Подбежавшие к ней девочки стали весело прибирать остатки посуды, смеясь и пытаясь в шутку вновь собрать её из кусочков.

Подошедший сотник Даг, поставив возле неё другой кувшин, тихо произнёс:

– Всё будет хорошо. Успокойся. Твоим планам суждено свершиться в твои же сроки.

Она взглянула на него, не понимая сказанного, но тот повернулся и ушёл под навес к кострищу, как бы приглашая её туда для разговора.

Успокоившись и завершив умывание, Далайя прошла в тень навеса и присела на своё место, готовясь выслушать Дага. Тот не заставил долго ждать.

– К твоему тайнику не нужно отправляться. Пусть всё останется так, как было прежде. Когда вы все вместе вернётесь, сама его покажешь детям, – он ненадолго замолчал. Затем, отпив воды, продолжил: – То, что нужно тебе, есть и здесь, и оно уже приготовлено.

Он взглянул в лицо женщины, внимательно слушавшей каждое его слово. Его взгляд источал столько тепла и доброты, что она не посмела возразить ему даже лёгким жестом.

Тем временем он продолжал говорить:

– Тебе придётся взять ещё одну лошадь, а может, и двух. Меняя их в пути, быстрее достигнешь нужных мест. Ты сама знаешь об этом. Но учти, что опасность быть замеченной значительно возрастёт. Одинокому всаднику, без сменных лошадей, всегда легче укрыться от чужих глаз. Может, всё-таки возьмешь с собой кого-нибудь?

– Нет. Легче самой, в одиночку. Не хочу потом сожалеть об ошибках. Слишком дорого они обходятся тем, кто находится рядом со мной.

Сотник понятливо отвёл взгляд, задумчиво кивнул.

Далайя пребывала в раздумьях.

В крепостном дворе, как всегда, люди занимались своими делами, изредка поглядывая в их сторону.

Девочки принесли еду и вновь убежали, не мешая старшим.

– Все так сильно подросли! А ведь времени прошло не так уж и много, – Далайя с улыбкой взглянула на Дага, ощутив от этого общения с ним неимоверное облегчение. – А где Рушти? Что-то не видно его здесь?

– У него теперь хватает забот, он пасёт вола и овец внизу, в перелеске. Раньше у них всегда было помногу такой живности, вот он и напросился заниматься любимым делом. Иногда охотится с собаками, что также ему по сердцу. Правда, зверя здесь мало, как и птицы, однако он уверяет нас, что видел однажды волчицу с молодым выводком, но упустил.

– Опять волки?

– Думаю, что ему они померещилось. Мы двумя глазами их не видели, а он одним рассмотрел, – Даг незлобливо, искренне рассмеялся, содрогаясь могучим телом, расплёскивая воду из чаши в руке.

Глядя на него, Далайя тоже рассмеялась от души, представив лишь на миг одноглазого юношу Рушти, скрывающегося среди деревьев с луком в руке, а вместо волка дрожащую от страха овцу.

Насмеявшись, они приступили к еде, с удовольствием наслаждаясь ароматом и вкусом мяса. Оно было особенным из-за трав, добавляемых молодыми хозяйками. Девочки разбирались в них и иногда подолгу занимались сбором в лесу.

Некоторые травы как-то очень особенно пришлись по вкусу сакам, их следовало есть вприкуску к мясу, они были кислыми и даже горьковатыми, но очень сочетались с ним. Иные травы очищали людей от разных хворей, изредка появлявшихся у них, особенно зимой. Такие травы заваривались в кипятке и своим диковинным, противным вкусом не нравились мужчинам, но, к их удивлению, быстро исцеляли.

Среди разнообразия такой растительности были и ягоды, и корни, и широколистные, и стеблевидные травы, и у каждой из них были свои особенности воздействия на людей. Всё это было удивительным для степняков.

– А что юноши, не засиделись ли в этих стенах? Как они ведут себя? Не сожалеют о приходе сюда? – Далайя, отщипнув кусочек мяса, направила его в рот, откусывая сочный кисловатый стебелёк травинки из лежащего перед ними ярко-зелёного пучка.

– Ты права, время проходит очень быстро, и вместе с ним происходят перемены во всём живом, – Даг был серьёзен. – Габу и Дуару очень ждали тебя.

Исправляя допущенную оплошность, он смущённо взглянул на неё, слегка откашлялся и продолжил:

– Мы все беспокоились за вас и ждали. Просто они ожидали по-особенному.

Тут он вновь улыбнулся, но уже с искоркой озорства и добавил:

– Хотят твоего благословения.

– Я, кажется, уже догадываюсь на что.

Далайя перевела взгляд от сотника на девочек, затем вопросительно посмотрела на него.

– Угу, – кивнув, промычал в знак согласия тот, пережёвывая большой кусок мяса.

Не спеша проглотив его, он неожиданно спросил:

– Ты потеряла свой нож?

– Нет, – она опустила голову, взглянув на свой пояс. – Я оставила его наёмнику в залог о моём возврате с выкупом.

– Не печалься, ты обязательно вернёшь его, а пока прими от меня вот это, – Даг протянул ей красивый, но без излишней отделки нож в железных ножнах, обтянутых мягкой кожей.

Далайя бережно приняла его. Ей было очень приятно от того, что он так чуток и внимателен к ней, от того, что заметил её утрату, и, главное, от того, что он преподносит ей, как она полагала, одну из своих любимых вещей. Не принять этот его дар означало обидеть его, и поэтому она не стала противиться и возвращать оружие, с благодарностью взглянув ему в глаза. Он был тронут.

Подцепив ножны застёжками к своему поясу, вынув из них нож, она с удовольствием остро отточенным лезвием отрезала кусочек мяса и по-сакски ловко подцепила его губами прямо с ножа, улыбнулась, встряхнув игриво головой и сверкнув ровными рядами белых зубов, как никогда оттеняемых бронзовым загаром лица и смолью волос.

Сотник смотрел на неё с восхищением, не сводя глаз.

Далайя была, как всегда, искренна и не пыталась скрыть своих радостных чувств.

– Мы не знакомы с обычаями горцев. Как нам быть? – вытирая нож, спросила она.

– Даже если бы мы их и знали, я не думаю, что всё нужно было бы исполнить в строгом соответствии с ними. Нам достаточно испросить их желания, утвердить своим одобрением совершаемый ритуал и дать правильные напутствия.

– Да, ты прав. Надуманных сложностей хватает в жизни. Может быть, здесь, прямо на наших глазах, зарождается нечто новое, совершенно другая жизнь, другие люди и обычаи. А? – Далайя, пребывая в возвышенных чувствах, мечтательно взглянула на собеседника.

– Здесь всё у всех иначе, нежели было до этого. От чего-то не очень нужного мы все освободились, что-то важное, пока не столь определённое, приобретаем. Главное – мы живём так, как хотим, не мешая друг другу, не являясь никому обузой. Наверное, пока существует вот такое истинное уважение между собой, многое зависит от нашего поведения, от нас, старших, в том числе и его сохранность. Во все времена вода чиста только у истоков, и лишь потом с ней может случиться всякое. От доблести всегда рождается доблесть, от храбрости – храбрость. Наверное, ты права, отсюда пойдёт новое начало, будет строиться иная будущность молодых, – Даг окинул взглядом двор, присматриваясь к людям.

Далайя внимательно слушала его и, когда он замолчал, мысленно повторила сказанное им, поражаясь точности и здравому смыслу его слов.

– Ты ведь знаешь, что ночью я ухожу, – после недолгого молчания она возобновила разговор.

– Да, я помню. – Сотник в задумчивости пожёвывал кислую травинку, гоняя её во рту из одного уголка в другой. – Получается так, что всё это нужно совершить сейчас.

Он отбросил в сторону остаток сжёванного им зелёного стебелька и с улыбкой взглянул на женщину, как бы призывая к действию.

– Что ж, будь по-твоему. Думаю, ты прав. Когда есть возможность, нужно стараться вовремя оправдывать ожидания тех, кто верит в тебя. То, что угодно небесам, не может быть отменено ни одним человеком. Пусть будут готовы, – Далайя встала и направилась к себе.

Сотник, одобрительно кивнув, сразу вскочил на ноги, отыскал глазами Бурчэ и направился к нему. Тот, выслушав его, запрыгнул на коня и умчался из крепости.

Даг подозвал Габу и Дуару.

– Вы не напрасно ждали Далайю, она готова благословить вас сейчас. Всё будет не по нашим обычаям, к которым мы привыкли, пусть это вас не тревожит. Объясните Зеле и Мире, что и их обычаи не будут здесь соблюдены. Мы решили, что так будет правильнее, ведь такое средь нас свершается впервые, и некому нас упрекнуть в каких-то нарушениях. Идите за снаряжением и подготовьте коней. Рушти позаботится об остальном.

Молодые саки, внимательно слушавшие каждое слово сотника Дага, переглянувшись с радостной улыбкой, опрометью помчались исполнять столь приятный и долгожданный наказ.

Вскоре в воротах появился Рушти, ведя на поводу своего коня. Рядом с ним, высунув язык, шёл рыжий.

Не увидев охраны, юноша в недоумении приблизился к ожидавшему его сотнику.

– У тебя всё в порядке? – увидев его озабоченный вид, спросил Даг.

Тот кивнул, утирая пот на загоревшем лице.

– Рушти, ты понял, для чего я тебя вызвал? – вновь спросил сотник, вглядываясь в единственный глаз молодого горца.

Тот вновь кивнул.

– Да, многословием ты не отличаешься, – Даг улыбнулся, что бывало не так уж и часто. – Всё будет происходить по-новому. Ваши обычаи, как и обычаи саков, сегодня не будут нужны. Огорчаться не следует. Отныне из всех устоев – и ваших, и наших – мы сами будем выбирать те, что придутся нам по душе, и может случиться так, что нам всем вместе придётся создать кое-что новое. Ты понимаешь меня? – словно маленькому ребёнку объяснял сотник.

Рушти, не сводя с его лица своего половинчатого взгляда, снова кивнул.

– Ну вот, всё хорошо, а теперь иди к девочкам и постарайся всё это объяснить им.

Даг ласково похлопал его по плечу и легонько подтолкнул, кивнув в сторону строения.

Оставив скакуна в загоне, юноша неуклюже побежал, соображая, как правильнее объяснить сказанное своим соплеменницам.

Рыжий, вытянув передние лапы, гибко прогнулся своим мосластым телом и ленивым движением встряхнул волнистую шерсть. Важно ступая, он направился в тень к колодцу, где, лизнув влажные камни, улёгся, высунув язык, учащённо дыша и оглядывая округу.

* * *

Все в ожидании находились во дворе.

По левую руку от входа в строение стоял Рушти. По бокам от него расположились взволнованные девушки. Они были в чистеньких нарядах, тех, что когда-то сшила и подарила им Далайя.

Лицом к ним, напротив, по правую руку, стояли молодые саки, между которыми возвышался Даг. Все были в полном вооружении. Габу и Дуару по указанию сотника держали на поводу своих коней.

С дверного проёма откинулся кожаный полог, Далайя с присущей ей природной грациозностью переступила порог.

При виде её мужчины враз подтянулись, невольно поправив оружие, и не сводили с неё восторженных глаз. Девушки от восхищения тихо охнули в один голос, хлопнув в ладони и тут же прижав их к зардевшимся румянцем щекам.

Далайя была прекрасна. Её наряд был прежним, как всегда, опрятным и чистым. Только две вещи дополняли его впервые, преображая обыденность в торжественность, подобающую происходящему событию.

Доселе невиданный урартцами широкий красный пояс, изготовленный из тонко выделанной кожи, туго обтягивал её узкую талию, подчёркивая и без того безупречную осанку этой красивой женщины. Сбоку на нём на трёх массивных округлых металлических бляшках-застёжках сверкали три маленьких камня.

Но более всего подчёркивала её женственность вторая вещь. Её не видели даже саки. На голове Далайи поверх её распущенных волнистых волос тонкой сияющей змейкой красовался ободок с изящным переплетением в передней части, посреди которого был вправлен небольшой, но сильно искрящийся на солнце камень.

Такого не ожидал никто. Зрелище было потрясающим. В эти мгновения невозможно было представить человека, кого бы оно оставило равнодушным.

Вначале Далайя подозвала обеих девушек. Те, не чувствуя под собой ног, быстро подбежали к ней и, чуть дыша, склонили перед ней головы, замерев в шаге от неё.

Оглядев их обеих, лишь на миг задумавшись и улыбнувшись каким-то своим мыслям, она кивнула старшей из них, Зеле, а когда та приблизилась, бережно сняла обеими руками ободок и опустила его ей на голову. Затем пальцами она нежно приподняла её голову за подбородок и внимательно заглянула ей в глаза, пытаясь определить для себя, всё ли она понимает должным образом. В ясных глазах девушки сквозь пелену слёзной поволоки помимо безбрежной преданности чётко читалась осмысленность.

Довольная увиденным, Далайя кивнула младшей, Мире. Ловким движением сняв с себя пояс, она протянула его ей, при этом тихо, но проникновенно сказав:

– Это тебе. Надень.

Та трепетно приняла подарок, но от охватившего её сильного волнения руки не слушались, так что она чуть было не выронила его.

Далайя, улыбнувшись, застегнула пояс на талии девушки, которой он был слегка великоват, и, так же как и Зеле, заглянула ей в глаза. В них она увидела то же, что у старшей сестры.

«Это хорошо. Выходит, есть между ними чувства», – взглянув на Габу и Дуару, подумала она и жестом пригласила их к себе.

Подойдя к девушкам, по-прежнему стоящим перед Далайей, юноши, накоротке левой рукой придерживая скакунов, приложив правую руку к сердцу и низко склонив головы, опустились перед ней на колено. Далайя взяла за руки обеих девушек и подвела их к склонённым воинам.

Повелев и Габу, и Дуару подняться, она протянула уздечки их лошадей вначале Зеле, а затем и Мире. Девушки послушно приняли их.

Юноши, увидев одобрительный кивок Далайи, уверенно запрыгнули на своих коней.

Зела, не зная, что делать дальше, взглянула в глаза Далайи. Та вновь улыбнулась и указала рукой в сторону ворот. Пары, следуя друг за другом, покинули крепость. Нарождённый обряд был завершён. Молодые стали мужья ми и жёнами. Отныне у них появилась обязанность делить всё в жизни поровну.

За пределами крепости, как объяснил обоим юношам Даг, в эту ночь они должны были принять решение – возвращаться с зарёй обратно или же уйти в другие края.

С этого дня, одобренная Далайей и исполненная ею вместе с Дагом, такая традиция должна была соблюдаться и впредь.

* * *

Бурчэ, сменивший Рушти возле его пасущихся овец, не сводил глаз с крепостных ворот, пытаясь представить, как и что там происходит, но, к его сожалению, у него из этого ничего не получалось. В голове царила неразбериха.

«Это всё от жары», – успокаивал он себя, сгоняя к ручью разбредшихся среди деревьев животных.

Раздевшись до пояса, он стал обдавать себя студёной водой, получая хоть какое-то удовольствие от этой нелепой работы.

«И чего она так по душе Рушти? Целый день в одиночку быть на такой жаре я бы не смог. Странный он какой-то. Ну да ладно. Кому-то нужно и этим делом заниматься. Пусть сегодня отдохнёт. Всё же он один от своего народа, и в такой момент обязательно должен находиться там, в крепости. Это правильно», – продолжал размышлять он, пригоршнями бросая себе на грудь и в лицо холодную влагу.

Находящиеся рядом притихшие собаки вдруг встревожились и поднялись из травы.

Бурчэ оглянулся, натягивая одежду.

Там, вдали, из крепостных ворот, ведя на поводу коней, неторопливо спускались Габу и Зела, а за ними Дуару и Мире.

От увиденного что-то дрогнуло внутри молодого мужчины, защемило в груди, подпирая обильную горькую слюну к самому горлу. В сердцах сплюнув прямо перед собой, он стоял, опустив руки, не смея оторвать от них глаз. Этого момента он ожидал не меньше своих собратьев, но всё же, как оказалось, не был готов по-настоящему к тому, что произошло. В его представлениях всё было иначе, совсем по-другому, легко и забавно, не так, как сейчас, слишком остро и больно, задевая его душу, словно при потере чего-то родного и значимого.

Он так и простоял, не шевельнувшись, прикрыв веки, пока к нему не подошли его друзья.

Втроём порывисто они обнялись и замерли, касаясь головами, сплетя руки, вцепившись пальцами в плечи друг другу.

Зела и Мире находились чуть в стороне, держа скакунов и наблюдая за происходящим.

В какой-то миг Бурчэ переставил ногу, заводя её за другую, при этом слегка поведя плечом. Этого было достаточно, чтобы двое других поняли его движение. Саки закружились в танце, ускоряясь и быстрее перебирая ногами, то откидывая назад головы, то вновь опуская их в круг. Всё в округе завертелось, наполняя азартом и жаром молодые, сильные сердца.

Они то дико вскрикивали, наращивая и без того высокий темп, пугая собак и овец, то, замедляясь, умолкали, бряцая оружием и шурша одеждой.

Зрелище было жутким и величавым одновременно. В одном танце, лишь движениями, саки умели показать, кто они такие, какие они, как относятся друг к другу и ещё много всего, чего никогда не произносили вслух.

Наконец остановившись, тяжело дыша, они расцепились. Каждый из младших обнял Бурчэ и, больше не задерживаясь, покинул его.

Не желая дольше находиться здесь, да к тому же в одиночестве, согнав овец, успокаиваясь, он направился в крепость. Рядом с ним дружной семьёй бежали преданные псы. Все, кроме рыжего, ни на шаг не отходящего от Рушти.

* * *

Вечером, как обычно, ведомый отважным жеребцом, во двор, источая жар, влетел табун. Бурчэ и Рушти по заведённому ими же правилу, затворив ворота, стали пересчитывать поголовье.

Далайя и Даг сидели у костра.

Без весёлых девочек, без молчаливых, но очень внимательных Габу и Дуару крепость выглядела как-то опустошённо, и от этого у всех на душе было по-особенному тяжко и тоскливо.

Далайя решила с заходом солнца выдвигаться в дорогу. Сотник уговорил женщину сопроводить её до конца ущелья.

Рыжий, послонявшись по двору и недолго постояв у загона овец, с ленцой прошёл к воротам, обнюхал их и вернулся к колодцу. Потеснив двух лежащих братьев, пару раз несильно ударив лапой по спине одного из них, он прилёг, потершись о его выпирающие лопатки тяжёлой головой. В этот вечер он так и не подошёл к Далайе, а лишь издали поглядывал в её сторону.

– Даг, как по-твоему, молодые пары остались довольны? – не сводя глаз с собаки, спросила Далайя.

– Всё прошло, как должно было. Они благодарны тебе. Такого уже никогда не будет в их судьбах.

* * *

Ущелье осталось позади. Открывшийся простор освежал дыхание, наполняя вольницей душу и радуя глаз своей необозримой широтой.

Ночь была лунной, светлой. Осмотрев ещё раз обоих скакунов, Далайя подошла к сотнику Дагу, впервые обнялась с ним, а затем вскочила в седло. Взглянув на Дага напоследок, она тронула коня и двинулась шагом, медленно отдаляясь.

Он долго стоял, пока она не скрылась в темноте, и только после этого, похлопав своего жеребца по упругой шее, развернувшись, повёл его за собой.

* * *

В пути, как прежде, ненадолго остановившись у могильных холмов воинов и светлейшего вождя Дантала, Далайя решила проверить состояние вьюков и их крепление на лошадях.

Когда она заглянула в них, то была поражена. В больших походных кожаных мешках находились слитки серебра, составляющие пять долей, которыми прямо здесь, на этом самом месте, она наградила саков и Русу. Все они были очень аккуратно завёрнуты в куски мягкого войлока и равномерно распределены в мешках. Воины словно возвращали ей свои доли.

Вновь, перемешиваясь с ощущением вины, огромная благодарность к родным людям наполнила всю её душу, пока не оставляя в ней места для успокоения.

– Ты видишь, мудрый Дантал, сколько бед я приношу им в этой жизни и сколько добра для меня творят они? – женщина шёпотом обращалась к небу, сплошь усеянному яркими мерцающими звёздами. – Когда и как я сумею отблагодарить их?

Застонав, она тихо заплакала. Слёзы стекали по её щекам, но она не замечала их и всё продолжала смотреть в звёздное небо, свято веря, что он её видит и слышит.

Душа, как всегда в этом месте, у святых могильных курганов, очень скоро облегчилась. Пройдя к воде, умывшись, напоив скакунов и поменяв их под грузами, она двинулась дальше.

На этот раз она шла очень быстро, с короткими остановками для пастьбы лошадей и утоления их жажды. Она шла полными ночами напролёт, прихватывая зачастую дневное время, питаясь вяленым мясом, в достатке уложенном в мешки.

К рассвету четвёртого дня после остановки у памятного места битвы она приблизилась к селению хорезмийских наёмников. Ещё издали уловив в нём что-то неладное, она решила подобраться к нему скрытно и налегке, оставив коней.

Забравшись в укрытие, откуда не так давно наблюдала за лагерем, Далайя стала внимательно его рассматривать. То, что предстало её взору, было ужасно и неожиданно. Всюду у мазанок и на площади среди селения лежали окровавленные тела. Загон был пуст. Сколько ни старалась она, но ни одного живого существа увидеть не смогла.

Сердце тревожно заколотилось в её груди.

Не теряя больше времени, оставила одного скакуна с грузом в схроне и повернула коня к реке, чтобы миновать главные ворота. Держась в отдалении от строений, она осторожно продвигалась между бурлящей водой и станом, держа наготове лук и заглядывая в каждый проход среди мазанок.

Всё по-прежнему было неподвижно и безмолвно, и только звуки реки нарушали гнетущий покой.

Вскоре она достигла последнего строения, за которым находилась та самая злосчастная яма-тюрьма, сошла на землю, подбежала к задней стене мазанки и замерла.

Недолго постояв, натянула тетиву и, резко развернувшись, выскочила из-за угла, тут же присев и поводя стрелой из стороны в сторону, готовая сразить любую цель, но, кроме неподвижных тел, она ничего не увидела.

Прямо перед ней, в шаге от неё, по траве в сторону побережья тянулся кровавый след. Ловко переступив через него, она побежала к яме, решётчатая крышка которой валялась в стороне.

С каждым шагом в ней всё сильнее нарастала тревога, усиливая самые плохие предчувствия.

Прежде чем заглянуть в яму, Далайя с опаской оглянулась, но всё было тихо.

– Эй, там, внизу, есть кто? Подайте голос, – стараясь быть как можно тише и сдержаннее, бросила она в тёмное отверстие.

Пустота ответила коротким гулким эхом.

Она замерла. Вновь оглянулась, положила на землю лук и наклонилась ниже, опершись руками о края. Затхлый запах гнили вперемешку с сырой прохладой сразу ударил ей в нос.

Глаза быстро привыкли к темноте. Яма была пуста.

– Подойди сюда, – чей-то хриплый, приглушённый голос неожиданно резанул её обострённый до предела слух.

Далайя вздрогнула, едва не вскрикнув.

Мгновенно тысячами мелких колючек по спине к затылку пробежали мурашки, жутко, словно чьей-то ледяной рукой стягивая кожу на голове, шевеля ожившими волосами. Она схватила в руки лук, быстро и до предела натянула тетиву и резко развернулась в полный круг. Никого не было. Ей уже не верилось, что она что-то слышала.

– Иди же скорей, – вновь раздался тот же мужской голос.

Теперь уже отчётливо уловив его, Далайя посмотрела в сторону реки и увидела торчащую из кустов окровавленную руку, которая тут же исчезла.

Женщина выпрямилась, ослабила тетиву, не опуская лука, оглянулась по сторонам и стала медленно продвигаться на голос. Кровавый след тянулся прямо к зарослям.

Трава была скользкой от утренней росы, а спуск к берегу в этом месте был немного круче. Пару раз едва удержавшись от падения, она с опаской приблизилась к кустарнику на расстояние вытянутой руки. Опустила на траву лук, выхватила акинак и, наклонившись вперёд, раздвинула листву.

Зажимая правой ладонью рану на животе, весь измазанный кровью, прямо перед ней в тени густого куста полубоком лежал сотник наёмников. Увидев её единственным целым глазом, он с усилием, тихо застонав, приподнял голову. Слипшиеся длинные волосы свисали прядями к земле. Рассекая левую бровь и кожу на скуле, чернея запекшимся сгустком в области глаза, оголяя синеватую кость, зияла почти свежая рана, с краёв которой сбегала каплями кровь.

Опустив меч, Далайя присела, придерживая над собой ветки.

Бессильно уронив голову, он тихо выдохнул:

– Я думал, это ты напала на нас, – и прикрыл подрагивающее веко.

– Я привезла обещанное тебе, – понимая всю нелепость сказанного, также тихо прошептала она.

– Оставь себе, – отдышавшись, прохрипел тот.

Из уголка его рта побежала тоненькая струйка крови. Было видно, что слова давались ему с огромным усилием.

– Я тоже исполнил… – он вновь замолчал. Затем, натужно и прерывисто дыша, продолжил: – Живы твои… в ущелье… с моим воином… одари его… и… отпусти…

Он повёл глазом вверх, как догадалась она, указывая сторону, где находится ущелье, и тут же перевёл взгляд на неё.

Она поняла и кивнула.

Он замолчал, набираясь сил. В какой-то момент, видимо от приступа боли, жуткая гримаса резко исказила его лицо, пробежав судорогой по всему его телу. Он застонал. Ей стало жаль его.

– Что мне сделать для тебя? – на самом деле не зная, как ему помочь, спросила Далайя, внимательно глядя ему в лицо и прислушиваясь к его дыханию, чтобы понять, жив ли он.

– Пусть воин… найдёт… моё тело, – едва слышно слипшимися губами прошептал тот, скользя по траве рукой в её сторону.

– Хорошо. Я даю тебе обещание, – дрогнувшим голосом произнесла она, коснувшись его сжатого кулака.

Сотник слегка приподнялся, совершенно иным, очень ясным взором здорового глаза уставился на неё, захрипел и откинулся. Он был мёртв.

Далайя, опустив голову, молча сидела возле него. Когда она решила уйти, то случайно увидела под его разжавшимися пальцами какой-то предмет. Это был её нож.

* * *

Подобрав около ближайших двух тел оружие, Далайя вернулась за вторым скакуном и направилась в поисках ущелья в сторону, указанную сотником, оставляя за спиной и селение наёмников, где этой ночью вдоволь нагулялась смерть, и дорогу, по которой пришла сюда уже во второй раз.

Справа от неё по-прежнему непрерывной стеной тянулась каменистая горная гряда, становившаяся всё более высокой и накрывавшая тенью округу от своего основания до бегущей вдоль неё реки.

Мягкая трава зелёным ковром стелилась под копытами бодро бегущих лошадей, скрадывая их дробный стук.

Царившая здесь прохлада в такой знойный день была поистине даром небес и для уставшей, но взбодрённой добрым известием женщины, и для животных, немного отдохнувших поутру.

Среди гор, внимательно осматриваемых ею, пока не попадались даже небольшие расщелины.

Близился полдень. Русло реки, сужаясь клином, прижималось ближе к скалам, всё больше выпирая каменистыми берегами над отступающей в сторону и редеющей травой.

Вскоре бурный поток воды преградил путь, резко повернув вправо, где находилось долгожданное ущелье. В том, что именно о нём говорил умерший сотник, сомнений не было.

Спрыгнув на землю, Далайя снарядила лук. Держа его в правой руке, другой покрепче сжав поводья, осторожно ступая, она направилась вдоль воды, оглядывая ступенчатые выступы скал, которые с обеих сторон подходили каскадами к берегам, оставляя у самой воды довольно широкий проход.

Уловив запах дыма, исходивший откуда-то спереди из-за очередного скального выступа, она, оставив лошадей, подбежала к нему и замерла, прислушиваясь к звукам. Не расслышав людских голосов, выглянула из укрытия. Шагах в десяти от неё, на камне, боком к ней сидел воин, остругивая ножом ветку. Чуть в стороне от него полыхал небольшой костёр, рядом с которым горкой лежал хворост.

У самого подножья отвесной скалы, скрываясь наполовину в её тени, стояла кибитка, самая настоящая сакская кибитка, войлочное покрытие которой зияло множеством дыр, обнажая ребра каркаса, изготовленные из потемневших прутьев.

Возле неё на брошенной на землю затёртой и грязной шкуре спиной друг к другу, с заведёнными назад руками, низко опустив головы, сидели Руса и молодой сак-хаомаварг.

Далайя бесшумно вышла из-за угла, сделала несколько быстрых шагов и остановилась. Стрела была наведена охраннику прямо в голову. Видимо, уловив какое-то движение, воин сразу повернулся в её сторону и растерянно уставился на неё. Утерев выступивший на лице пот и не сводя с неё глаз, он медленно поднялся, уронив на землю свой нож.

Она узнала его. Именно он там, в его селении, при её разговоре с сотником разогнал собравшихся вокруг наёмников.

Недолго постояв и придя в себя, он без лишних движений подобрал нож, медленно подошёл к сидящим пленникам, слегка наклонил сака, перерезал у обоих на руках верёвки и отошёл в сторону, вновь бросив нож на землю.

Всё это время Далайя прицельно вела его, не ослабляя тетивы, и, когда он склонился над её соплеменниками, едва не выпустила в него стрелу, но, на его счастье, вовремя сдержалась.

– Там, у реки, в кустах лежит тело твоего сотника, – она кивнула назад, в сторону селения. – Он умер при мне, сказав об этом месте и о тебе. Ночью в вашем лагере кто-то всех вырезал.

Она опустила лук, не сводя глаз с охранника, немного помолчала, затем спросила его, бросив быстрый взгляд в сторону неподвижно сидящих пленников:

– Что с ними?

– Мы здесь без пищи почти со времени твоего ухода. Я не сильно стягивал узлы. Они, – он кивнул на Русу и сака, – не зная о вашей договорённости, могли погибнуть, пытаясь бежать.

– Где твой конь? – с явным удивлением спросила Далайя, приближаясь к кибитке.

– Те, кто сопроводил нас сюда, видимо, по велению сотника забрали его обратно с собой, – недоумевающе пожав плечами, ответил воин.

«Всё правильно они сделали. Иначе ты уже давно сбежал бы на нём отсюда от такого голода, бросив пленных. Умный твой сотник, не оставил тебе никакого выбора, заставив тебя охранять их… Вот только Руса был бы жив и здоров. Больше мне не нужно ничего», – размышляла она, подойдя к сидящим и повелев стражнику отойти подальше к воде и не двигаться.

Тот всё исполнил в точности, присев на один из камней.

Встав на колени возле Русы, отложив в сторону лук, она бережно подняла его голову и слегка повернула её к себе.

Он был крайне худ и измождён. Кожа на его лице больше напоминала засохшую кору дерева, нежели живой человеческий покров. Растрескавшиеся, опухшие губы были слегка приоткрыты. Видимо, от боли он не мог их сомкнуть. Розоватая слюна паутиной свисала на бороду, в которой она впервые увидела тонкие пряди серебра. Он тихо дышал, изредка сглатывая, напрягая жилистую шею. Сак тоже был жив.

– Ну-ка, перенеси их подальше в тень да уложи по-людски, – вставая, приказала она охраннику, показав подобранным луком на тенистое место у подножья горы, и быстрыми шагами направилась за лошадьми.

Приведя скакунов, она привязала их с другой стороны кибитки, пока не трогая весь груз, а сняв лишь небольшой мешок с едой.

На подстеленных шкурах в прохладе скального выступа лежали двое мужчин. Один из них был для неё дороже всех на свете. Другой же, хоть и не был ей особо знаком, но, разделяя участь первого, был с некоторых пор уже не чужим.

Начав с мозолистых ступней, затем, раздев обоих по пояс, она обтёрла принесённой охранником водой их исхудавшие тела, промыла ссадины и раны, которыми они были сплошь покрыты, и, с его помощью переложив их на свою широкую мягкую накидку, присела у изголовья Русы, уже не в силах отвести от него жалостливого взора.

Дыхание обоих мужчин, надсадное и очень учащённое поначалу, к её радости, стало постепенно выравниваться и успокаиваться, а тела их были уже заметно расслаблены.

Теперь она была уверена, что их забытье перешло в нормальный сон.

* * *

К костру, возле которого тихо сидел наёмник, Далайя вскоре поднесла объёмистый мешок, вынула из него вяленое мясо и подала ему. Тот без излишней поспешности взял его двумя руками, сперва поднёс к лицу, с наслаждением вдохнув аромат, затем вцепился в него крепкими зубами, отрывая большие куски, проглатывая их почти не разжёвывая.

Пошарив рукой в мешке, набитом такой снедью, она вытащила оттуда пучки разной зелени, отщипнула от каждого несколько стебельков и также протянула ему. Он взял их и, вновь принюхавшись к ним, стал понемногу откусывать, чередуя с мясом. Довольно быстро расправившись со всей едой, он мельком взглянул на женщину и как-то нехотя вытер руки о штаны. Она вытащила ещё один кусок мяса и вновь подала ему, но когда он уже намеревался съесть его, она схватила его за руку.

Он в недоумении посмотрел на неё.

– Не торопись. Съешь его чуть позже. Иначе можешь навредить себе, – спокойно, с искренней улыбкой произнесла она.

Воин смутился, повертел в руках кусок и бережно отложил в сторону.

Потянувшись по привычке к поясу, только теперь она вспомнила о своём ноже. Она вытащила его из-за пояса и молча направилась к реке, где, присев у воды, стала отмывать его от крови, засохшей на рукояти и ножнах. Лезвие было чистым.

Завершив начатое, собрала грязную одежду Русы и сака, тщательно простирала её и разложила на горячих прибрежных камнях.

Вернувшись к огню, но прежде наведав спящих, она присела на своё место. Воин спокойно смотрел на неё.

– Ты устал, приляг. Утром я дам тебе коня. Твой сотник перед смертью просил передать тебе, чтобы ты нашёл его тело. Где оно лежит, ты знаешь. Я ничем уже не смогла ему помочь и всего лишь исполняю его последнюю волю. Больше, чем я сказала тебе, я ничего не знаю, – Далайя, упреждая лишние вопросы, говорила проникновенно, при этом внимательно рассматривая своего собеседника.

«Кажется, он одного со мной возраста, наверняка, тоже вступил в своё тридцать пятое лето. Он не степняк, больше похож на выходца из южных стран», – подумала она.

Она отрезала небольшой кусочек мяса и с наслаждением закусила его сочным стебельком. Немного помолчав, взглянула на кибитку и спросила:

– Откуда это здесь?

– С погибшим сотником мы были из одного селения, что находится в далёкой Кармании. Его звали Кард. Мы были давно знакомы. Когда-то он уговорил меня повидать мир вместе с ним и ещё с десятком собратьев. Выходит, из всех в живых остался только я один, – печально произнёс он и замолчал, скорбно опустив голову. Но вскоре, горестно вздохнув, продолжил: – Он был старшим среди нас, и наши отцы доверились ему, зная его характер, уважая в нём силу, надёжность и к тому же ловкость во всех делах. Служа разным хозяевам, он вскоре дорос до сотника, но нигде не оставлял нас, всегда проявляя заботу. Под его началом я стал десятником над своими людьми, так было легче и ему, и нам. Эту кибитку, брошенную кем-то, мы нашли ещё весной в небольшом урочище в дневном переходе отсюда. По его велению я тогда же спрятал её здесь, а для чего, знал только он. Наверное, он надеялся, что однажды наживём много добра и, нагрузив её доверху, вернёмся в родную землю.

– Скажи мне, здесь есть проход по ущелью? – меняя грустную тему, поинтересовалась Далайя.

– Нет. Это место самое широкое между рекой и скалами. Дальше вела только звериная тропа, но после обвала и её не стало.

– А на том берегу? – кивнула она.

– Там гиблое место. Скалы везде вплотную подходят к воде, как вот здесь, – он показал рукой на горы за рекой.

– По-твоему, получается так, что здесь тупик? И выход отсюда только один – обратно через ваше селение? – в раздумьях, почти заранее зная его ответ, вновь тихо, но с надеждой, что это не так, спросила она.

– Без кибитки можно перейти реку в одном месте. Даже с лошадьми. Ну а с ней – тупик, – согласился десятник.

«Если я отдам ему коня, то как мне быть со своими людьми? Да ещё груз? – терзалась она от возникших вопросов. – Но я уже пообещала ему, и нужно исполнить сказанное. Что ж, пища у нас есть, вода рядом, буду ждать, пока окрепнут мужчины, а там найдётся выход». Не желая изменять принятого решения и наконец определившись, она успокоилась и принялась за еду.

Десятник, нанизав на веточку кусок мяса, подогрел его на огне и стал с жадностью поглощать.

Испив воды, Далайя прошла к кибитке и заглянула внутрь, затем разгрузила коня, с трудом переложив все мешки в повозку. Туда же она бросила и привезённое оружие.

Напоив поочерёдно лошадей, искупав их и привязав на прежнее место, она вернулась к костру.

* * *

Ближе к вечеру, отдохнув в полудрёме и немного набравшись сил, Далайя, бросив взгляд на спящего воина, подошла к Русе. От её прикосновения он легко пробудился, разлепил густые ресницы и спокойно посмотрел ей в глаза. Такая его способность, однажды уже подмеченная ею, всё так же удивляла её.

Повернувшись к женщине, он стал приподниматься, помогая себе рукой, чтобы удобнее сесть. Было видно, что он сильно ослаб, движения давались ему с большим трудом.

Они долго смотрели друг другу в глаза, ощущая всю боль и тяжесть, что довелось им пережить порознь в эти дни. Но теперь они несмотря ни на что вновь были вместе, а это было самым главным для них, и они были счастливы.

За те дни, которые молодой сак провёл с Русой и в яме, и здесь, он настолько сильно привык к нему, что, даже будучи в полусознательном состоянии, чувствовал каждое его движение, каждый его вдох, словно стал с ним одним целым. Вот и сейчас он тоже пробудился и с явной тревогой раскрыл глаза, но, увидев сидящего спиной к нему Русу, сразу успокоился.

Далайя улыбнулась Русе, нежно коснулась пальцами его лица, встала и направилась за одеждой к реке, украдкой смахнув подступившие слёзы.

Проводив её взглядом, Руса обернулся, посмотрел на лежащего рядом с ним сака, задумчиво кивнул и начал подниматься. Тот, сообразив, что ему не следует отставать, повернулся на другой бок, едва шевеля руками и ногами, и, содрогаясь от участившегося сердцебиения, пошатываясь, тоже встал.

Мгновенно почувствовав слабость, он стал падать, и, если бы не Руса, вовремя подхвативший его заваливающееся тело, он бы рухнул на камни, наверняка ударившись об их острые грани. Немного постояв, опираясь на руку горца, слегка помотав головой, сак вскоре пришёл в себя, поблагодарил Русу взглядом за поддержку и сделал неуверенный шаг.

Собрав подсохшую одежду, Далайя обернулась. От увиденного она замерла, прижав её к груди. В сторону костра, возле которого стоял наёмник, на несгибающихся ногах, подпирая друг друга, медленно продвигались два исхудавших до самой крайности человека. Их косматые головы казались несоразмерно большими. Бока с выпирающими рёбрами изредка вздымались, обозначая слабое дыхание. Они больше напоминали иссохших мертвецов, нежели живых людей.

Весь вечер, до самой глубокой ночи все сидели молча у костра.

Руса и молодой сак, превозмогая боль, едва шевеля губами, ставшими сплошными кровоточащими ранами, откусывали мясо, долго и медленно пережёвывая его и сопровождая каждый глоток большими перерывами на отдых.

* * *

Уложив мужчин, Далайя всю ночь бессонно провела у огня. Десятник, собравшийся их охранять, был отправлен ею отсыпаться. Не смея возражать, он расположился, как все, недалеко от костра.

К утру прохлада стал наполнять дно ущелья, расплываясь по нему и неприятно пробираясь под одежду.

Подбросив хворост в затухающий огонь, Далайя подошла к кибитке и на ощупь из попавшегося под руку мешка достала слиток серебра.

Прихватив и оружие, она вернулась к огню.

* * *

Первые солнечные лучи, осветив верхушки гор, плавно заскользили по ним и стали опускаться вниз, неся с собой столь нужное людям тепло.

– Эй, пора вставать, – услышал десятник женский голос.

Наспех протерев глаза, быстро сообразив, кто его будит, он вскочил на ноги, озираясь по сторонам.

Женщина сидела на прежнем месте. Слегка покрасневшими от бессонницы и едкого дыма глазами она смотрела на него.

– Возьмёшь того, что стоит ближе, – она указала рукой на коня.

Поднявшись и обойдя костёр, она подошла к наёмнику:

– Это тебе за то, что они живы.

Она кивнула в сторону спящих и протянула ему слиток серебра. Поражённый совершенно неожиданным поступком этой странной и непонятной ему женщины, он принял дар, не зная, что ответить.

– Тебе следует поспешить. Туда, наверняка, слетелась уже целая армия падальщиков. Скачи же скорее, можешь ещё успеть, – она повернулась и отошла в сторону, внимательно наблюдая за ним.

Понимая, что все её поступки очень серьёзны и не следует допускать в свой адрес повторений и напоминаний, он засунул тяжёлый и очень холодный слиток за пазуху, быстрым шагом подошёл к коню, отвязал его и ловко запрыгнул на него. Не оглядываясь в сторону женщины, он направил скакуна к выходу из ущелья.

* * *

Когда дневное тепло наполнило ущелье, а мягкое солнечное свечение заискрилось в речном потоке, Руса и молодой сак, завершив умывание и приняв пищу, уже полулежали возле костра, рассматривая оружие, которое передала им Далайя.

Она же лишь теперь позволила себе прилечь и тут же уснула.

После полудня, отдохнув, как уже давно ей не доводилось, женщина, вновь покормив мужчин, прихватила с собой кусок мяса и на оставшемся скакуне покинула ущелье. Добравшись до сочных трав, она отпустила его пастись.

Сама же, полностью раздевшись, ополоснула одежду и, разложив её на горячем берегу, долго наслаждалась купанием, часто выходя из ледяной воды и жадно вбирая телом дневной жар.

Тем временем Руса и молодой сак, отойдя в другую сторону, сняли с себя одежду, долго стирали её и, бросив на нагревшиеся камни, сами забрались в воду, стараясь не порезаться об острые донные выступы.

Наступал вечер. Руса, понимая, что от него пока нет никакой пользы, и злясь на своё почти беспомощное состояние, стал сильно нервничать, тревожась из-за долгого отсутствия Далайи. Она, словно почувствовав это, появилась из-за дальнего выступа, ведя на поводу сытого коня.

Вскипятив в небольшом котле немного воды, насыпав в него из маленького мешочка сухого целебного разнотравья, женщина стала поить отваром быстро идущих на поправку мужчин, с удовольствием отметив про себя их опрятный вид. Выспавшиеся за день, они долго сидели у костра.

Из неспешного рассказа хаомаварга она поняла, что сотник, погибший в бою с хорезмийскими наёмниками, был его отцом, а умерший у реки юноша доводился ему младшим братом. Угадав её невысказанный вопрос, он поведал и о том, откуда его отец узнал её, назвав по имени.

Когда-то давно, находясь в свите своего вождя, сотник однажды посетил ставку царицы массагетов, где среди прочих приближённых к ней лиц была представлена и она. Об этом ему перед последней битвой почему-то рассказал отец.

Далайя не задавала вопросов, молча слушала, наблюдая за игрой огня. Попытавшись вспомнить тот далёкий случай, она тут же отказалась от этой затеи, прекрасно понимая всю её никчемность. «Попробуй упомни всех, кто бывал в ставке в гостях!» – мелькнула в её голове вполне здравая мысль.

– Имя моего отца Гурлад, брата звали Садур, а моё имя Патша, – тихо завершил повествование уставший воин.

– А как звали этого охранявшего вас десятника? – неожиданно для себя спросила Далайя, взглянув через костёр в сторону мужчин.

– Кажется, Фардас. Я слышал, что к нему в селении так обращались, – растирая горло, хрипло ответил Патша. Откашлявшись, он добавил: – Он неплохой человек, только уж очень исполнительный.

Ночную тишину нарушало лишь бурление речной воды.

«Такая маленькая, а какая голосистая! Столько шума от неё. Правда, и пользы много. Вот так и люди некоторые живут. Громко, не скрывая своих помыслов. Порой трудно понять, что кроется за таким поведением. Глупая самоуверенность или истинная сила», – промелькнуло непонятно к чему в её голове.

Она отвела взор от реки.

– Сегодня я буду в дозоре, – нарушил молчание Руса.

Далайя не стала возражать, зная, что не следует его переубеждать.

«Он не должен чувствовать себя слабым. К тому же до утра остаётся совсем недолго», – подумала она.

* * *

Едва посветлело небо, Далайя проснулась.

Руса полулежал у размеренно потрескивающего костра, подбрасывая в него хворостинки, словно кормя ими кого-то в огне.

Послышался цокот копыт. Она приподняла голову, пытаясь отделить шум воды от остальных звуков. Ей удалось это сделать. Внимательно вслушавшись, она вскочила на ноги, быстро заложила в лук стрелу, отбежала к скальному отвесу и изготовилась для стрельбы.

Руса не столь быстро, как она, но довольно споро спустился к реке, выбрал удобную позицию, снарядил лук и тоже нацелился в сторону входа в ущелье.

Никем не потревоженный Патша спал.

Шаги приближались.

Далайя присела и натянула тетиву своего старого, но очень прочного и по-прежнему тугого лука. Из-за ближнего к ней выступа выехал всадник. Тут же послышался звон тетивы и свист выпущенной стрелы.

Десятник Фардас, а это был именно он, не ожидавший такой встречи, услышал почти в самый последний момент столь знакомый звук и быстро пригнулся, но резанувшая левое ухо боль заставила его спрыгнуть с коня и припасть к земле.

Далайя, увидев произошедшее, ослабила лук и посмотрела на Русу. Тот, встав из-за камня и не обращая внимания на лежащего десятника, недоумённо рассматривал свой лук, похоже, удивляясь тому, что не сразил такой большой цели. Ей почему-то стало смешно.

Она вышла из-за укрытия, подошла к наёмнику и протянула ему руку. Он, не приняв её помощи, вскочил на ноги, держась за окровавленное ухо.

– Ты везучий, Фардас, – будто обращаясь к старому знакомому, начала женщина, рассматривая его рану.

Кончик мочки был оторван.

– Руса стрелял из чужого лука. Обычно всё заканчивается иначе, – уже не в силах сдержаться, смеясь, договорила она.

Некоторое время, превозмогая боль, десятник растерянно смотрел на женщину, затем поперхнулся, видимо, поняв, что совершенно случайно остался жив, и, взглянув на стрелу, торчащую в скале из едва заметной трещины, вдруг расплылся в улыбке, обнажая крепкие зубы, а увидев Русу, карабкающегося у берега, громко рассмеялся, содрогаясь всем телом.

Ещё ничего не соображая спросонья, Патша, протирая рукой глаза и поднявшись на ноги, смотрел то на Далайю и десятника, неизвестно откуда вновь появившегося здесь, то на Русу, почему-то оказавшегося посреди прибрежных камней и пытавшегося выбраться оттуда.

Так ничего и не поняв, он махнул рукой и присел в надежде на то, что кто-нибудь ему всё скоро объяснит, затем поспешно встал и направился на помощь Русе.

Руса и Патша оставались в неведении относительно того, что произошло в лагере наёмников. Далайя же ждала удобного момента для расспросов Фардаса, но не торопила время, понимая, что сейчас ему не до этого.

* * *

Проведя здесь ещё два дня и набравшись сил, насколько это было возможно за такой короткий срок, Далайя предложила выбираться из ущелья и уже потом, подальше отсюда, определиться с предстоящей каждому дорогой. Высказалась она в несколько расплывчатой, но убедительной форме, причём так, что Руса не стал уточнять, о каких дорогах и для кого идёт речь, уяснив лишь главное – пришла пора продолжить начатое.

Патша по поручению Далайи осмотрел кибитку, сделав это с особой тщательностью, и сообщил, что она ещё пригодна для использования. Теперь возник вопрос, как запрячь в неё привыкших только к верховой езде коней. Другого выхода не было, и они приступили к попыткам приноровить скакунов к такой работе, и, к всеобщему удивлению, у них всё получилось довольно неплохо.

Промучившись почти половину дня с разноходом лошадей, никогда не ходивших в упряжке, и тем более в парной, они всё же добились от них желаемого.

В итоге, имея в меру спокойных и послушных животных, усталые, но довольные ещё задолго до заката они прошли большую часть обратного пути к селению.

Под размеренный скрип огромных деревянных колёс, лёжа на мягких шкурах, сквозь дыры в войлочном покрытии устремив взоры в вечернее небо, иногда подрёмывая, путники приближались к лагерю наёмников, где с недавних пор царило безмолвие.

Руса полагал, что десятник Фардас пару дней назад отбывал в стан для решения вопроса об их освобождении и вернулся с хорошей новостью. Только поэтому, думал он, они сейчас уверенно продвигаются в эту сторону.

С наступлением темноты, ко времени, рассчитанному Далайей, они находились всего в сотне шагов от окраины лагеря. В кибитке стали всматриваться в сторону селения, пытаясь увидеть огни.

Спрыгнув на землю, женщина пошла рядом с Фардасом, управлявшим лошадьми.

– Обойди вдоль реки, – шепнула она.

Тот послушно потянул за поводья, забирая правее.

Миновали последнюю мазанку, оставшуюся, как и все остальные, чёрным силуэтом по левую руку.

– Как будто у них что-то не так, – послышался из кибитки шёпот Патши.

– Как твоя рана? Не досаждает? – меняя тему разговора, обратилась Далайя к молчаливому Фардасу чуть громче положенного.

– Уже не так, – коротко ответил тот, вновь выправляя лошадей влево, на ровную местность, оставив позади селение, где прожил без малого год и где накануне он своими руками опустил в свежую могилу тела сотника и ещё десяти изрубленных собратьев.

Далайя догадывалась о том, что набег совершили саки-хаомаварги в отместку за гибель своей сотни, но не хотела пока затрагивать эту тяжёлую тему, памятуя и о присутствии рядом с ней Патши, воина из их племён, потерявшего своих отца и брата, и о нахождении здесь же хорезмийского наёмника, карманийца Фардаса, схоронившего родных людей.

«Нужно уберечь их от вражды. Отвлечь другой, единой для нас целью. Не знаю, смогу ли убедить их понять друг друга? Слишком много принесено жертв и очень мало прошло времени», – пребывала она в тяжких раздумьях, понимая состояние идущего рядом воина.

Неожиданно для себя, ещё не отойдя от своих раздумий, она вдруг отчётливо произнесла:

– Не следует прибавлять горя.

Фардас взглянул в её сторону, остановил лошадей и предложил:

– Давай заберёмся внутрь. Нужно отдохнуть.

* * *

В просторной кибитке, пропитанной запахом сотен костров, медленно влекомой парой крепких сакских коней, отпущенных в ночь без управы, безмятежно спали, доверившись судьбе, четверо путников.