Осень была дождливой и длинной. Серые тяжёлые тучи подолгу зависали прямо над долиной, пока там, в вышине, налетавший внезапно сильный ветер не разрывал их на части и не прогонял за вершины гор.
Ясных дней становилось всё меньше, и однажды утром выпал первый снег. Он шёл весь день, падая большими хлопьями. Воздух заметно посвежел. Но холод не был студёным, пронизывающим до костей, как это было в степи.
Здесь, внизу, царило безветрие.
Удивительно красив стал лес. На широких ветвистых кронах деревьев, по-прежнему зелёных, лежал белейший, словно маленькие, густо разбросанные облака, снежный покров.
Саки ещё долго любовались этим поистине дивным зрелищем, пока не привыкли к нему.
Табун, как прежде, выпускали утром, и к вечеру он возвращался, возглавляемый вожаком. Нескольких лошадей пустили на мясо, обеспечивая запас на зиму.
Четыре щенка, появившиеся на удивление всем, считавшим до сих пор, что их охраняют два кобеля, забавно разбредались по всему двору и лезли под копыта лошадей, заставляя молодых всадников быть осторожнее.
Дни проходили в обычных хлопотах. Добавилась работа по постоянному очищению двора от снега.
Незадолго до наступления зимы Руса навестил тайник. Там всё было в порядке, без каких-либо перемен.
Людям выходить из крепости уже не было надобности, и хотя теперь все подступы к ней и всё подножье с единственной дорогой очень хорошо просматривались, охрану у ворот продолжали выставлять.
Долгими вечерами, сидя в одиночестве в своём помещении, Руса всё чаще задумывался над превратностями судьбы. Уведённый почти ещё мальчишкой в далёкую Персию, приученный с самого детства к суровой воинской службе и очень рано познавший войну, смерть и кровь, он, не ведавший ничего, кроме тяжких, изнурительных походов, кровавых битв и щедрых наград и не представлявший иного существования, однажды стал таким же, как сотни тысяч его сверстников, сведённых из разных стран под начало властителя всех миров, царя царей и владыки четырёх сторон света – великого и всемогущего Кира.
Он отчётливо помнил и завоевание Лидии, и пленение её невероятно богатого царя Креза, имевшего тогда одну из многочисленнейших армий и самую лучшую в мире конницу.
Руса не переставал удивляться тому, как великодушно отнёсся к пленённому правителю Лидии повелитель мира Кир.
До сих пор с огромным волнением он вспоминал взятие Вавилона, его поразительные стены, улицы, площади и храмы. Такого огромного города ему не доводилось видеть никогда. Он даже не мог представить, что такое бывает на свете.
Где-то в глубине души он всегда понимал, что не случись с ним всего этого в детстве и не приди персы в их землю, он бы не увидел мира.
Ему очень жаль было своих родных. Если кто-то из них и остался в живых, думал он, то наверняка они уже не встретятся, и даже если такое произойдёт, то не узнают друг друга.
Теперь, когда он оказался здесь, в родной земле, о чём всегда мечтал, в нём впервые за всю жизнь возникло чувство отчуждённости.
Везде, где бы ни доводилось ему бывать, он свято верил в то, что всё происходящее с ним обязательно однажды закончится, подобно ужасному видению, долгому и кошмарному сну.
Он всегда выживал после страшных битв. Полученные раны заживали и затягивались на нём довольно быстро, впредь о себе не напоминая. Причиной такого везения была его непоколебимая вера.
В один из вечеров, наблюдая, как костёр пожирает с лёгким треском подброшенный в него хворост, он понял, что она, эта вера, хранившаяся в нём столько лет и всё-таки приведшая его в родные края, покинула его, словно выполнив своё предназначение, и он наконец пробудился.
Но не такую явь так долго ждала его душа. Увиденное было похоже на горькую насмешку судьбы.
В той, прошлой жизни, когда ему приходилось с зарёй перед битвой делить глоток воды с воинами, которых узнал с вечера, а к полудню уже предавать их тела земле, однажды он дал себе зарок не привыкать ни к кому, дабы не терзаться по ним болью в сердце, и с той поры стал одинок среди огромной массы подобных себе людей.
Со временем он окончательно убедился в том, что этот выход был единственно правильным. Он понял, что нельзя расслабляться даже на миг, если хочешь выжить. Так вели себя те, кто был внимателен к происходящему, но, главное, во что-то верил и имел определённую цель. Именно они держались дольше всех в кровавых сечах.
Теперь же он с горечью осознал, что земля, даже родная, становится чуждой, если нет на ней хотя бы одного человека, пусть не обязательно родного по крови, пусть не знакомого, но просто живущего здесь всегда, с которым можно помолчать и знать, что он тебя понял, как никто другой.
Ему было стыдно признаться перед самим собой в том, что девочки Зела и Мире и юноша Рушти пока не пробудили в нём каких-либо тёплых чувств. Каждый раз, пытаясь разобраться, отчего в нём такая чёрствость, он натыкался лишь на одно объяснение: для него они были людьми из другого мира. Он заведомо внушил себе, что они ещё не способны понимать что-то зрелое и серьёзное, и по этой причине он особо не нуждался ни в своих откровениях с ними, ни в их отзывчивости по отношению к нему и в соответствии с этим размышлял: «Ведь на самом деле, что они могут мне дать сейчас? Какое общение и понимание? В них нет ещё познания жизни. И воспринимать их следует как нечто существующее рядом. Да и я не смогу с ними объясняться. Не привык и не умею».
Но одно по отношению к ним он знал совершенно точно: что бы ни случилось, он будет о них заботиться.
– Заботиться? – произнеся вслух это слово, он удивился его смыслу.
Поднимаясь с места, он с досадой подумал: «Я могу лишь защищать их. Они дети, и заботиться о них может только женщина».
Испив воды и присев на лежанку, он задумался о Далайе и вдруг вспомнил, что все последние дни он очень хотел думать о ней, но почему-то откладывал это желание, будто боялся чего-то, что могло помешать мыслям о ней, вспугнуть их. Теперь же ощущения страха не было, на душе стало легче, сознание мгновенно освободилось от всех тягостных размышлений и заполнилось образом этой удивительной женщины.
Ему ещё не были знакомы те чувства, которые он впервые испытал к ней, находясь во временном селении уходящих на родину саков. Они возникли внезапно. Именно с их появлением он по-другому, иначе увидел её.
До той поры он никогда не думал, что можно так относиться к чужому человеку и вообще испытывать нечто подобное. Удивительно и ново было и то, что он даже не знал о таких затаённых возможностях своей души. Эти неожиданные перемены в себе вначале повергли его в смятение, и он был не в силах объяснить происходящее. Затем неизведанное ранее состояние и пробудившаяся тяга видеть её породили в нём подобие страха.
Порой после бессонных ночей ему казалось, что собственный разум перестал подчиняться ему и пребывает в его теле, живя своей отдельной жизнью, прекратив быть с ним одним целым. В такие мгновения он стал бояться одиночества и старался как можно дольше находиться среди людей, пытаясь быть занятым чем угодно, лишь бы кто-то был рядом.
От окончательного изнеможения его спасла череда событий. Они очень быстро своей насыщенностью пробудили в нём прежнего воина, чему он был несказанно рад. И жестокая битва с её сородичами, и дорога, приведшая их сюда, и полная трудов жизнь здесь захватили его с головой, на время заслонив собой все чувства.
Сейчас же, когда они, эти чувства, прежде отодвинутые в какую-то глубину, с новой силой стали нарастать в его душе и сознании, он был готов их принять. Теперь он нуждался в них, они сильно волновали его, равно как эта женщина, к которой он их испытывал. Вновь мир, окружавший его, стал наполняться смыслом и нужностью.
По словам Русы, середина зимы в этих краях уже минула, и для саков, привыкших, что в степях холода длятся большую часть года, такое известие было по меньшей мере удивительным.
Всё чаще ночами стал слышен волчий вой. Он был многоголосым и с каждым днём всё более протяжным, отчего всем становилось не по себе.
Сотник Даг и Руса были спокойны за всю живность внутри крепости, но, видя по утрам волчьи следы почти у самых крепостных стен, стали с опаской выпускать лошадей на пастбища. Однако и содержать такой табун взаперти не было никакой возможности.
Псы ночами напролёт находились с охранниками. По их реакции на близкое присутствие волков было видно, что они вовсе не страшатся этих серых хищников, а напротив, унюхав их, молча бросаются к воротам, вздыбив на загривках густую шерсть, оскалив пасти и обнажая огромные жёлтые клыки. И даже щенята, подражая своим родителям, бесстрашно поглядывали в сторону ворот, продолжая свою игривую возню.
Учуяв приближение волков, лошади теснились от стен к внутреннему ограждению, нервно втягивая раздутыми ноздрями холодный воздух. Улавливая устрашающий запах извечного врага, они в испуге таращили глаза, лягались и почти судорожно похрапывали, при дыхании чаще обычного выпуская клубящийся на морозе пар.
Огромный вол, стоявший за перегородкой из жердей, также чувствуя и слыша грозных хищников, тупо вращал большими блестящими зрачками в кроваво-красных белках и попеременно бил мощными передними копытами о камень, при этом низко опуская лобастую голову с острыми и длинными рогами, выказывая этим своё беспокойство.
Чувство тревоги поселилось в душах обитателей крепости, не давая им спать по ночам. Из своих каморок вскоре все, не сговариваясь, стали выходить во двор: разжигали, как прежде, под навесом костры, грелись у них, беседовали далеко за полночь.
В одну из таких ночей, когда у одного костра собрались, как всегда, Далайя, сотник Даг и Руса (все остальные располагались у отдельного костра), сотник тихо произнёс:
– Думаю, так больше не должно продолжаться. Вчера вновь не досчитались одного коня, уже третьего за зиму. Вожак долго не выдержит, он уже весь в ранах от волчьих зубов. Если его не станет, уже некому будет защищать табун. Другого такого нет. Нужно устроить облаву на волков и покончить с ними.
– Ты прав, но идти за ними мы не сможем, нужно бить их у табуна, на пастбище. Раньше, хоть и редко это бывало, но я помню, как все мужчины нашего поселения уходили на такую бойню и несколько дней преследовали волчьи стаи, пока не изгоняли их далеко за пределы земель. Мы встречали охотников всем народом, и они, уставшие, но довольные, сваливали в одну большую кучу добытый трофей. В дни охоты всё в селении затихало. Наши отцы уводили с собой почти всех собак. Каждый из этих псов, так же как и их предки, издавна обучен охоте на волков, – Руса кивнул в сторону ворот, где, как обычно, возле охранника находилось всё собачье семейство.
Далайя с интересом слушала собеседника. Она понимала, что он сейчас испытывает, и очень сочувствовала ему, ведь то, о чём он говорил и что при этом представлял и ощущал, столько долгих лет не высказывалось никому.
«Наверное, это лишь часть из того немногого, что он помнит о своей семье, о прошлой жизни. Именно тот кусочек далёкого былого, что он всегда берёг в своём сердце, с которым долго жил и пришёл сюда», – с печалью и досадой подумала она.
Руса замолчал. Было заметно, что он поглощён нахлынувшими воспоминаниями.
Мельком взглянув на него, Далайя перевела взгляд на огонь, тихо и очень уютно потрескивавший перед ней. Мысли понесли её в родную степь, в родные кочевья, наполняя душу лёгким ностальгическим трепетом. Всё больше углубляясь в прошлое, она ощутила сильную тоску, её сердце наполнилось горечью, и ей стало тяжко от дум о последних событиях в родной земле.
Не желая больше испытывать такую боль, она, словно помогая себе избавиться от воспоминаний, встряхнула головой.
– Нам всем нужно отдохнуть – предстоит нелёгкий день. Голодный враг, доведённый до отчаяния, всегда опасен, даже если это зверь, а не человек. Полагаю, с зарёй выступим все. Здесь останутся лишь девочки и Рушти, – поднимаясь, тихо произнесла она, обращаясь к своим собеседникам.
Легко вскочив на ноги, они направились к соседнему костру, дабы довести принятое решение до молодых воинов.
Выпустив прежде лошадей, Далайя и пятеро мужчин, основательно вооружённые, с набитыми стрелами колчанами, двинулись из крепости вслед за табуном, предварительно внимательно осмотрев следы, оставленные волками на снегу у стен, в попытке определить численность стаи. Судя по всему, она насчитывала не меньше десятка взрослых хищников, причём их вожак был очень крупным самцом, почти вдвое превышающим в размере всех остальных. Люди понимали, что волков могло быть и больше, так как не все звери решаются близко подходить к человеческому жилью.
Табун, возглавляемый жеребцом, быстро удалялся по привычному для него маршруту, оставляя после себя в грязно-серой массе из размокшей почвы и снега широкий, изрытый копытами, след.
Опустившись с крутизны на ровную местность, отряд прибавил шаг, прошёл по окраине леса, забирая вправо по дуге, куда прежде ещё не доводилось ходить, и вскоре уже выбрался на равнину, простирающуюся довольно далеко, к самому подножью едва различимых гор.
Лошади, отбивая копытами рыхлый снег перед собой, уже пощипывали траву, изредка поднимая головы.
Лишь жеребец был начеку. Завидев всадников, он навострил уши и, задрав хвост, подался сильным галопом в их сторону. Подлетев ближе, внезапно остановился, порывисто втянул воздух, пытаясь уловить их запах, затем, успокоившись, рысью направился обратно к остальным.
Людей, немало повидавших в своём боевом прошлом, тронуло, как это сильное, красивое животное чутко оберегает свой табун, в любую минуту готовое вступить за него в схватку с любым врагом.
Видя повсюду следы хищников, но не имея возможности знать, откуда они могут напасть, люди решили разделиться по парам и следить с трёх сторон табуна. Сотник Даг и Габу расположились справа по движению. Бурчэ и Дуару двигались вслед табуну. Далайя и Руса находились слева, между лесом и лошадьми. Все были предельно внимательны и двигались в полной готовности, с заложенными в луки стрелами.
Время приближалось к полудню. Табун оставался на середине обширной долины.
На окраине леса Руса указал спутнице на место, где волки задрали одну из своих жертв. Множество кровавых следов указывало на устроенную здесь недавно пирушку. Судя по тому, что на земле не осталось ни единого кусочка, даже шкуры и костей, можно было понять, насколько голодны и многочисленны эти страшные хищники.
Табун перестал продвигаться вперёд и стал понемногу разбредаться. Видимо, здесь были самые сочные и густые травы.
Вокруг всё просматривалось очень ясно и далеко. Хороший обзор несколько успокаивал охотников. Все спешились, неторопливо размяли тела, затем подкрепились кусочками прихваченного с утра мяса и чистой водой. Верховых лошадей при этом не отпускали от себя, придерживая их на коротком поводу, что не мешало им разгребать копытами снег и пощипывать зелень.
Шло время, но животные продолжали спокойно пастись, не выказывая какого-либо волнения.
По-прежнему находясь с трёх сторон от табуна, не отдаляясь от него, изредка сгоняя лошадей к центру, люди внимательно всматривались в окрестности и особенно следили за поведением жеребца, как всегда, неугомонного и чутко охранявшего подзащитных сородичей.
Наступал вечер, всё пока было без перемен, лишь погустевшее серое небо, казалось, опустилось ниже к земле, искажая видимость и превращая прежние чёткие виды в постепенно смазывающуюся, едва различимую тёмную пелену.
Беспокойство охотников нарастало. Приближалось время возвращения в крепость.
Без участия людей табун, ведомый своим вожаком, повернул в обратную сторону. Его большая часть размеренным шагом двинулась в путь, и лишь несколько лошадей, поотстав, продолжали пастись, но вскоре и они лёгкой трусцой догнали остальных.
Приближающийся по правую руку лес уже не казался приветливым и знакомым, как это было утром. Сплошной чёрной массой подступив к долине, сейчас он был подобен громадному существу, настороженно остановившемуся перед броском, зорко следящему за каждым движением людей и животных, готовому поглотить их, чтобы насытить своё необъятное чрево.
Далайя и Руса, почувствовав исходящую от чащобы угрозу, с пониманием переглянулись и, стиснув удобнее в руках приготовленные луки, крепче сжали ногами конские бока, отчего те, почуяв напряжение, слегка ускорили шаг.
Поравнявшись с первыми деревьями, Руса приподнялся и оглянулся. Бурчэ и Дуару находились невдалеке, следуя за табуном, но, видимо, как понял Руса, они, так же как и он, уловив некую опасность со стороны леса, приблизились к этому краю.
Волчья стая появилась внезапно.
Прежде чем они увидели её, вырвавшуюся из леса вереницей быстрых теней, этих хищников учуяли лошади и мгновенно метнулись в сторону.
Сильно ударив пятками в бока коня, Руса помчался на стаю.
То, что он увидел, подлетев к месту, где только что находился табун, поразило его. Жеребец, окружённый несколькими хищниками, вздыбясь, бросался на них копытами, вздувая при этом верхнюю губу и обнажая огромные зубы. Волки, видимо, ослабевшие от голода, не все успевали уворачиваться от сокрушающей мощи могучего животного. Попадая под огромные копыта, получая тяжёлые увечья, они не имели сил передвигаться, и жеребец захватывал их за загривки сильными зубами и отбрасывал в стороны.
На полном скаку выпустив несколько стрел и сразив пару волков, тех, что крепко вцепились в круп предводителя табуна, Руса, поравнявшись с конём, решил во что бы то ни стало спасти его: закружившись вокруг, прикрывая собой, стал оттеснять его в сторону табуна.
Далайя промчалась вблизи от них. Она старалась быстрее перезаряжать лук, чтобы успеть отстрелить как можно больше хищников. Описав полукруг, развернула послушного коня и, выхватив меч, тут же разрубила наскочившего сбоку зверя, вмиг рухнувшего в грязный снег окровавленной лохматой глыбой.
Большая часть хищников, рассыпавшись веером, во главе с вожаком устремилась в сторону табуна, туда, где, пытаясь перекрыть хищникам путь, уже находился сотник с подоспевшими к нему воинами.
Стая оказалась огромной.
Отступив от спасённого жеребца, поджимая хвосты и оглядываясь на Русу и Далайю, всё сильнее ускоряя бег, отставшие волки направились за остальными.
Разгорячённый жеребец, учащённо раздувая влажные ноздри и выпуская клубы жаркого пара, судорожно дышал и нервно перебирал ногами. Высоко подняв голову и навострив уши, он зорко вглядывался в удаляющихся врагов. Он отдыхал перед новой схваткой. Тёмно-красные слюни свисали с подрагивающих губ, а задние ноги, сплошь покрытые рваными ранами, от крупа до грязных копыт лоснились от крови.
Взглянув напоследок на это поистине удивительное создание, которое невозможно было назвать просто животным, Руса двинулся за стаей, куда, ведя во весь опор своего скакуна, уже устремилась Далайя.
Голодное хищное воинство, одурманенное запахом свежей крови, не отступало. Понимая угрозу, исходившую от людей, пытаясь обойти их, оно серой массой обтекало всадников, желая достичь так необходимую для жизни добычу.
Быстро наступавшие сумерки затрудняли видимость охотникам, всё чаще направлявшим свои стрелы мимо цели. Табун удалялся, этим бегством помогая своим защитникам.
Зрелище было странным и жутким. Волчья стая врассыпную преследовала лошадей, а вместе с ней, на полном скаку сражая её стрелами и рубя мечами, летели всадники. Потемневший снег сохранял ещё тускнеющий дневной свет, отражая его и давая возможность при приближении довольно отчётливо видеть животных.
Быстро настигая ослабевших хищников, Руса понимал, что в первую очередь необходимо уничтожить их вожака, поэтому не тратил сил и времени на отставших волков и, лишь замечая по сторонам скачущих саков, вершащих над ними расправу, во весь опор гнал вперёд разгорячённого скакуна.
Тем временем вожак настигал свою жертву. Он был огромен – значительно превышал размерами своих собратьев.
До предела натянув грозный сакский пластинчатый лук, Руса, слегка приподнявшись на коне, выпустил по хищнику стрелу, тут же зазвеневшую на ветру. Его стрела всегда сражала всё на своём пути и несла с собой только смерть, не оставляя никаких шансов выбранной цели. Но, видимо, судьба в этот раз была благосклонна к зверю.
Казалось, ничто не должно было спасти его от неминуемой гибели. В самый последний миг, когда страшное смертоносное жало должно было разорвать плоть матёрого хищника и войти в неё, он, словно уловив свою близкую кончину, собрал остатки сил, в могучем прыжке вцепился острыми клыками в круп жертвы, повис на ней и скрылся от глаз охотника.
Распалённый погоней конь Русы наскочил грудью на отяжелевшую от волчьего веса лошадь, и без того перепуганную от звериного запаха и взбешённую от невыносимой боли.
Дальнейшее произошло в одно мгновение. Обречённое животное рванулось в сторону, желая освободиться от причинявшего ему неимоверные страдания врага, и, высоко задрав задние ноги, со всей мощью лягнуло ими вверх, попав копытами прямо в голову коня Русы. Тот не успел отстраниться от страшного удара, подался было назад, заскользив копытами, и завалился на левый бок, едва не подмяв под себя хозяина. Оказавшись на мокром грязном снегу и провалившись в него, жеребец пытался быстрее вскочить. Острая боль в ноге, оставшейся под ним, мгновенно пронзила всё тело Русы.
Вскоре верное животное всё-таки сумело подняться, освободив ногу Русы.
Быстро встав, Руса, сжимая в левой руке лук, правой потянулся за спину к колчану, но, к своему удивлению, обнаружил, что стрел в нём больше не было. Отбросив лук, он мгновенно выхватил меч и огляделся по сторонам.
Обе лошади удалялись вслед за табуном, оставив его одного.
Ближе к земле видимость заметно ухудшилась, отчего ему было очень трудно разобраться в серо-чёрном окружении. Ещё не заметив глазами того, кого уже почувствовал и уловил всем своим нутром, Руса порывисто развернулся – и от вновь пронзившей боли присел на подкосившейся ноге.
В нескольких шагах от него, сливаясь с грязными тонами снежного месива, огромным лохматым бугром, широко расставив передние лапы, тяжело дыша и высунув длинный язык, стоял вожак волчьей стаи. За всё это время он отдал борьбе слишком много сил и только теперь переводил дыхание, злобно наблюдая за человеком.
Оба существа, уставшие, но непримиримые, готовились к последней битве.
Во все времена достойные соперники умели ценить силу и храбрость друг друга. Всю свою жизнь проводя в жестоких схватках и однажды, при столкновении меж собой, почувствовав приближение смертельного исхода для одного из них, они не спешили начать единоборство и долго выжидали, не трогаясь с мест, пока один из них не проявлял нетерпения.
Вот и сейчас каждый из обоих противников, ощущая мощь другого и улавливая обречённость этой встречи, пытался насладиться последними мгновениями жизни, будто осознавал, что всё завершится очень быстро, в один бросок, в один сокрушительный удар, как это бывает лишь между сильными соперниками, умеющими не причинять лишней боли.
Русе, ограниченному в движениях из-за сломанной ноги, оставалось только ждать действий врага. Крепко сжав обеими руками выставленный перед собой длинный меч и не сводя с него глаз, он стоял на левом колене, вытянув чуть в сторону здоровую ногу, чтобы не потерять равновесия.
Первым проявил нетерпение волк. Медленно двинулся полубоком, низко опустив большую голову и нервно оскалив клыкастую пасть, и стал заходить со стороны изувеченной ноги.
Для Русы такое поведение зверя становилось очень опасным. Продолжая следить за ним, он попытался переставить правую ногу вперёд, одновременно подскочив на левом колене, дабы находиться лицом к волку, и в этот момент хищник присел ещё ниже, сделал несколько стремительных шагов и бросился на него всей своей мощью.
Мгновенно оценив своё положение, Руса подобрал правую ногу и упал на левый бок, выставив вверх острый клинок. Зверь, целившийся ему прямо в горло, не имея возможности изменить направление броска, всем весом налетел на отточенный меч, вошедший в его сердце ледяным шипом.
Вмиг обмякшая и оттого ставшая ещё тяжелее туша волка рухнула на Русу, придавив его к земле.
Страшная боль пронзила неудобно подвёрнутую ногу, оставшуюся под весом обоих тел, и в одно мгновение заволокла его сознание, вспыхнув в нём и тут же погаснув, исчезнув в полном бесчувствии, растворившем в себе нестерпимые муки и забравшем его в спасительную бездну обморока.
Истребив, как им казалось, всю волчью стаю, уже в густых сумерках Далайя с воинами после долгих поисков с трудом нашла в темноте почти безжизненное тело Русы. От неминуемого замерзания его спас сражённый им зверь, распластавшийся на нём огромной лохматой тушей и согревающий остатками своего тепла и пролившейся на грудь победителя жаркой густой кровью.
Три дня Руса был в жару, то приходя ненадолго в сознание, то вновь погружаясь в небытие. Всё это время, тревожное для всех обитателей крепости, Далайя, не смыкая глаз, находилась при нём.
Туго перетянутая овечьей шкурой изувеченная нога Русы была крепко привязана к лежанке.
На четвёртый день поутру, когда женщина дремала, сидя на мягкой шкуре и прислонившись к стене, в помещение, откинув полог, осторожно вошёл сотник Даг. Легко пробудившись, Далайя увидела, что он, стараясь быть как можно тише, опустил с плеча на пол огромную волчью шкуру, искусно выделанную и по праву принесённую в дар Русе.
Сотник внимательно посмотрел на лежащего и молча присел у тлеющего костра. Далайя также бесшумно приблизилась, опустилась и расправила шкуру на полу. Густая шерсть жёсткими ворсинками напоминала покров кабана, но тёмно-дымчатая шкура этого могучего вожака была весьма внушительных размеров, по всей длине её посередине, от головы до хвоста, тянулась серебристо-седая полоса. Даже будучи бестелесной, она пробуждала трепет перед его бывшим носителем.
Услышав шорох со стороны лежанки, они оглянулись.
Руса, размокнув веки и слегка повернув к ним голову, спокойно смотрел на Далайю. Не скрывая радости, она быстро поднялась, подошла к его изголовью, склонилась над ним, внимательно вгляделась ему в глаза, затем осмотрела всё его лицо. Оставшись довольной увиденным, она кивнула и присела рядом с ним.
Сотник тоже приблизился к лежанке, взглянул на Русу с одобрением, сочувственно тронул его за плечо и быстрым шагом удалился, аккуратно обойдя принесённый подарок.
Близилась весна. Воздух наполнялся теплом, свежестью и ароматами пробуждавшейся природы.
Изрядно подросшие за зиму щенки не давали прохода слегка похрамывающему Русе, но завидев Зелу и Мире, которые всегда кормили их, тут же бросились к ним, обгоняя друг друга.
Пока ещё не имея достаточных сил для уверенного владения своими крупными телами, они бежали, забавно вскидывая тяжёлые лапы, и, не умея вовремя останавливаться, с разбега ударялись в ноги кормилицам, усердно виляя куцыми хвостами.
Руса присел у стены на покрытое шкурами бревно, потрепал по холкам степенно подошедших взрослых собак и с наслаждением потянулся, щурясь от яркого солнца и вдыхая чистый воздух.
Двор был чист. Оттаивающий снег быстро исчезал в мелких прозрачных ручьях, тихо журчащих в щелях меж камней.
У раскрытых настежь ворот находились молодые саки и Рушти. Только сейчас Руса заметил, как возмужал и окреп этот неуклюжий с виду юноша, казалось бы, лишь вчера выглядевший таким несчастным и обездоленным. Внимательнее всмотревшись в остальных, он заметил перемены и в их обликах.
Молодые воины Габу и Дуару не были теми растерянными юнцами, что не знали, как поступить с волей, дарованной Далайей после сражения с сородичами, преследовавшими их отряд. Теперь это были сильные телом и духом воины. Каждый из них пережил за столь короткий срок множество превратностей судьбы и только приумножил твёрдость характера и уверенность в себе.
Руса в последнее время стал замечать знаки их внимания к девушкам, которые скрывали свой ответный интерес к ним и будто вовсе не замечали ничего. Но взрослому человеку было достаточно одного взгляда, чтобы понять их взаимную симпатию. В их поведении было что-то по-детски наивное, чистое, возвышенное, трепетно затрагивающее какие-то смутные, но приятные воспоминания из далёкой юности.
«Видимо, всё повторяется, но уже в судьбах других, идущих следом за нами молодых людей», – подумалось Русе.
Он понимал, что в этой новой, зарождающейся здесь жизни всё обстояло иначе, нежели было прежде. То, что бывшие противники живут под одной крышей, разделяя пищу, заботясь друг о друге, давно стало обычным явлением, не нуждающимся в каких-либо объяснениях и воспринятым всеми обитателями крепости как нечто естественное.
«Ко всему хорошему человек привыкает быстро. Даже мне теперь уже кажется, что все мы жили здесь всегда, а прошлое каждого – это лишь сон, интересный, порой страшный, но сон, и мы наконец пробудились, чтобы не пропустить мимо себя новую, настоящую жизнь», – продолжал размышлять пригревшийся на солнышке Руса, поглядывая на лежащих рядом псов, и вновь зажмурил от наслаждения глаза.
Впервые за долгое время он ощущал покой. В голове была удивительная ясность. Прерванные было мысли вновь потекли спокойно: «Не знаю, правильно ли всё то, что мы совершаем сейчас? Будь среди нас хоть один старейшина, одобрил бы он это? Трудно самому разобраться… Но, может быть, не зря здесь по воле небес оказались только те, кто есть, и нет других, кто всегда направлял нас по жизни? Может, поэтому и начинается нечто новое, свободное от устоев, поддерживаемых в наших народах сотнями лет?.. Иначе для чего свела нас судьба, для чего мы все вместе переживаем столько бед и радостей, тревожимся друг за друга, оберегаем всё, что есть у нас общего ценою своих жизней? Наверное, так должно быть, и нет нужды стараться изменить то, от чего всем хорошо. Может, только теперь мы все чувствуем себя понятыми, думаем и поступаем так, как всегда желали лишь в мечтах, не веря никогда прежде в сбыточность их?.. Хотел ли я когда-либо иметь свой выбор? Да. Всегда. И всегда боялся, что такое время наступит, и я вдруг останусь один. Но теперь, получив его впервые, искренне ли я желаю того, что происходит со мной сейчас? Да. Очень. Другого ничего мне уже не нужно. Я принял этот дар, и никому никогда не дам его отнять».
Далайя воспринимала новую жизнь с тревогой, и её не покидало чувство недолговременности происходящего.
Поначалу она вспоминала о прошлом часто, порой ночами напролёт, страдая от бессонницы. Теперь же в её душе не было больше сильной тоски по родным степям, но от этого ей почему-то было стыдно, будто она предавала всех, кто был прежде ей дорог. Сознание подсказывало ей, что нет в такой перемене чувств ни её, ни чьей вины вообще, но душа не находила успокоения, делая её должницей совести.
Она всё время находилась в поиске чего-то более убедительного, очень весомого, так не достающего ей для твёрдого уверования в чистоту своих поступков и помыслов. И в уходящую зиму она всё же обрела то, в чём так сильно нуждалась.
Случилось это в одну из тех тревожных ночей, что она ухаживала за Русой после страшной охоты на волков. Тогда впервые за всё время пребывания здесь она поняла, насколько была слепа к находящимся рядом с ней людям. Ей лишь казалось, что она их слышит, видит и понимает, но это было не так. С неё только теперь слетела пелена, искажавшая истинный мир, окружавший её уже столько времени, Мир, к которому она была почти безразлична и холодна. И главным в нём были, конечно же, люди.
Ей становилось не по себе от мысли, что они все эти долгие месяцы искренне заботились о ней, в то время как она всего лишь считалась с их существованием и воспринимала их отношение к себе как нечто должное и естественное.
От осознанного теперь в её душе больше не осталось даже крупицы терзавших её сомнений. Отныне не нужно было томить себя бесполезными думами. Пришла пора жить полноценно и поступать так, чтобы впредь не посещало чувство вины перед окружающими её людьми.
Весна была в самом разгаре. Дни стали жаркими и продолжительными. И без того всегда прекрасная природа удивительно преображалась, не оставляя никого равнодушным к своим переменам.
Обновлялся окружающий мир, наполняя человеческую душу новизной чувств и ощущений. Люди были полны творческих сил и желания одарять друг друга приятными словами и деяниями, жаждали раскрытий таинств жизни и, как никогда, стремились к откровениям.
Всё становилось другим по сути, но в то же время выглядело внешне неизменным.