Незнакомая местность, казалось, не желала отпускать заблудившихся в ней людей из своих невидимых, но цепких объятий и словно призвала себе в помощники тяжёлые, постоянно сочащиеся влагой облака, ни на миг не открывавшие спрятанных за ними звёзд, без которых путники были почти слепы и не способны найти нужного пути.
Теперь им очень не хватало той старой кибитки, что была оставлена на окраине небольшого урочища: в ней можно было бы укрыться от беспрерывно моросящего дождя.
Удача, посетившая их в первый же день в виде пяти отловленных ими лошадей, похоже, надолго покинула их, сочтя достаточным этого дара.
Наступала третья ночь их дороги.
Фардас, обдумав своё незавидное положение, возле первого же костра выразил желание следовать с ними дальше, куда бы они ни направлялись.
Патша всё отмалчивался, не ведая, что предпринять в такой непростой ситуации, и надеясь на скорое озарение. В отличие от вечно скитающегося по мирам Фардаса, он, привыкший всегда жить среди своего народа и покидавший родной очаг только под предводительством отца, теперь не знал, как поступить, так как прежде не был свободен в выборе.
Природа вокруг была однообразной. Множество похожих друг на друга низких гор с огромным числом сменяющих их пустынных долин сбивало с толку, лишая возможности понять, откуда они пришли сюда и где находится обратная дорога. Выйдя в эту местность ночью, уже утром путники поняли, что допустили ошибку, опрометчиво продвигаясь в темноте.
Пережидать ненастье, зарядившее неизвестно на сколько, было бессмысленно, но и находиться здесь становилось опасным, не говоря уже об отсутствии корма лошадям и пище самим.
Все пребывали на грани отчаяния, но старались пока не выдавать своих чувств, лелея надежду на благополучный исход.
– Мудрецы в степи поучали: если ты вдруг сбился с пути, но под тобой хороший верный конь, то без сомнений доверься ему. Он не приведёт тебя к ожидающим впереди, но обязательно вернёт к проводившим, – кружась на месте на своём скакуне, выкрикнула Далайя и, тут же бросив поводья, сильно ударила его пятками в бока.
Следом за ней, ведомый ею на длинной верёвке, помчался и закладной гружёный скакун. Она понимала, что её затея была почти безумной, но иного выхода у неё попросту уже не было.
Все знали, что старейшины и мудрецы не посоветуют дурного, и им всегда нужно верить. Окрылённые услышанным, ожидая чего-то подобного, взбодрившись, люди пустили вскачь своих коней, пытаясь не отставать от Далайи.
Вскоре больше не подстёгиваемый скакун перешёл на ровный лёгкий бег, иногда замедляясь до тихого шага и снова ускоряясь, неся на себе почти неподвижную женщину.
Вереница всадников быстро продвигалась в ночи, и к её середине уже оставила далеко позади столь ненавистную дождливую местность. Под копытами лошадей больше не звенел твёрдый камень, шумными всплесками отражавший падающие капли. Теперь, мягко шурша, стелилась ровная зелень. Воздух наполнился теплом и запахом разнотравья. По звёздному небу изредка ближе к горизонту проплывали маленькие облака. Они, будто отставшие малыши, припозднившись, спешили домой.
Далайя, внимательно вглядевшись в высь, словно ещё раз убеждаясь в её чистоте, подхватила поводья, натянула их и остановила коня. Поравнявшись с ней, замер и второй скакун. За ним почти в ряд молча выстроились остальные.
Оглядевшись, она увидела то, что нужно, вновь тронулась и, проехав сотню шагов, спешилась у невысокого холма, давая понять, что здесь будет их ночлег.
Солнце уже стало прогревать просыпающуюся землю, а люди всё ещё продолжали видеть сны, разметавшись по мягкому покрову у подножья возвышенности.
Невдалеке, изредка поглядывая по сторонам, дружно паслись кони, отгоняя хвостами слепней. Лишь один из них отдыхал, лёжа на траве, высоко задрав голову.
Первым поднялся Руса. Поправив на Далайе накидку, он направился за холм.
Место стоянки оказалось не самым удобным – безводное и проглядывается как на ладони.
Пробудились и Патша с Фардасом. Издали поглядывая с почтением на спящую женщину и стараясь не потревожить её, они занялись лошадьми.
Всем было понятно, что Далайя вывела их из страшной западни, где они наверняка могли обрести вечный покой.
Проспав чуть дольше остальных, поднялась и она.
Так же, как и они, осмотрев местность, Далайя покачала недовольно головой и спросила:
– Кому-нибудь знакомо это место?
Руса, подойдя к ней, показал рукой на юг и с некоторым сомнением ответил:
– По-моему, мы прошли по той стороне, где виднеется гряда. Здесь же мы не были.
Посмотрев в указанном направлении, Далайя в задумчивости кивнула, соглашаясь с ним:
– Что ж, двинемся туда. Здесь не стоит долго задерживаться. Нет воды. Да и пища на исходе.
Вытащив из притороченного мешка большой кусок вяленого мяса, разрезала его на равные четыре части и протянула каждому его долю. Затем, забравшись на коня, повернула на юг.
Долгое время шли лёгкой рысцой, не утомляя насытившихся лошадей, на ходу наслаждаясь привычной едой.
– Что-то неладное с тем жеребцом, – оглянувшись в который раз на отстающего скакуна, бросила Далайя следовавшему рядом Русе.
Тот кивнул, слегка приблизился к ней и объяснил:
– У него повреждена задняя нога. Видимо, там, в горах, ушибся. Он долго не протянет. Как только станет сильнее отставать, придётся заколоть.
Она тоже кивнула, вновь оглянувшись.
Становилось всё жарче, хотелось пить. До гряды было ещё далеко. Впереди и с боков всё чаще стали попадаться островерхие одинокие скалы, чередуясь с неглубокими оврагами, поросшими по низовьям мелким кустарником. Всё указывало на то, что вода недалеко.
Солнце нещадно припекало, выжимая из всадников обильный пот. Дальше не следовало так продвигаться. Ещё неокрепшим Русе и Патше нужен был хороший отдых, иначе и их выносливости мог наступить предел.
За очередным скальным выступом справа, в низине, блеснув тонкой и гибкой излучиной, показалась река. Перейдя на шаг, всадники один за другим стали осторожно спускаться к долгожданной воде.
Последним к берегу, поджав левую заднюю ногу, учащённо вздымая боками, подошёл тот самый молодой жеребец.
Далайя взглянула на Русу. Тот, поджав нижнюю губу, кивнул, прикрыв веки, соглашаясь с нею.
Ловко перехватив за густую гриву покалеченного коня, Руса, не давая ему подступить к воде, развернул его и повёл в сторону от остальных, затем, успокаивая лёгким похлопыванием по крупу, осмотрел повреждённую ногу. Чуть выше копыта, с внешней стороны зияла глубокая рваная рана, из которой слабыми толчками выбегала тёмная кровь.
«Жаль, но ты уже не жилец. Как же ты смог пройти так долго? Ну, раз дошёл с нами до этого места, значит, не зря это сделал. Теперь окажешь нам последнюю свою услугу», – заглядывая в его пугливые глаза, мысленно обращался к нему горец.
Подошедший Фардас молча накинул на шею жеребца крепкий аркан и вопрошающе взглянул на Русу.
– Сам управишься? – спросил тот.
Фардас уверенно кивнул ему и повёл послушное животное подальше от разожжённого костра.
В этот вечер в небольшом котле варилась свежая конина, предвещая сытную трапезу.
Ночью, когда Далайя и трое мужчин спали у тлеющего огня, утолив голод горячей пищей, столь желанной так много дней, они были окружены отрядом из трёх десятков всадников.
Подняв всех на ноги и в одно мгновение разоружив, те разожгли огромный костёр, намереваясь в его свете разглядеть пленников.
Старший, грозного вида пожилой воин, проходя мимо захваченных им людей, стоявших рядком, и вглядываясь в их лица, внезапно остановился напротив Патши.
Приблизившись к нему вплотную, он вдруг крепко прижал его к своей груди и громко прохрипел:
– Ты жив. Жив.
– Дядя… – лишь вымолвил Патша.
Все, и воины, и пленники, с удивлением переглядываясь, взирали на происходящее.
Порывисто отстранив юношу от себя и удерживая его за плечи растопыренными пальцами, он с тревогой всматривался ему в лицо, похоже, всё ещё не веря своим глазам, и покачивал из стороны в сторону косматой головой.
– Я всюду искал тебя, не найдя твоего тела среди погибших, – вновь прижав к себе, севшим от волнения голосом продолжал говорить великан.
Немного успокоившись, он выпустил из могучих объятий хрупкое тело племянника и спросил:
– А где Садур? Что с ним? Его я тоже не нашёл.
– Его нет, – скорбно опустив голову, тихо произнёс Патша. Сглотнув подступивший ком, взглянув в глаза дяди, он добавил: – Он умер от ран в другом месте.
Старый воин был потрясён страшным известием. Он прикрыл веки и, откинув голову, скрежеща зубами так, что было слышно на всю округу, громко застонал, сжав огромные кулаки.
Все содрогнулись, холодея от ужаса, поражённые тем, насколько велико горе этого человека.
Он замолчал, так и не открывая глаз, медленно склонил голову к груди, зажал её широкими ладонями, после чего опустился на колени и низко припал к земле. Его тело содрогалось от безмолвного рыдания.
Патша присел рядом на корточки, не смея потревожить скорбящего.
Успокоившись, он оперся рукой о плечо Патши, грузно поднялся с колен, вновь приобняв племянника за шею, блестящими зрачками душевно посмотрел ему в глаза и, недолго постояв так, сверкнув белками, перевел взгляд в сторону Далайи:
– Кто эта женщина и кто остальные?
– Её имя Далайя. Она родом из соседних с нами племён массагетов. Остальное я объясню тебе позже, но хочу, чтобы ты знал, дядя, что в последней битве она и её спутник Руса сражались за нас, помогая моему отцу. Она захоронила моего брата. Из хорезмийского плена, в который угодили мы с Русой, вызволила нас именно эта благородная женщина.
Подойдя к ней, старый воин остановился в двух шагах от неё и, внимательно посмотрев ей в лицо, приложил ладонь к широкой груди и слегка склонил голову. Ступив дальше, он оказался напротив Русы. Пристально посмотрев и ему в лицо, он довольно кивнул и с почтением коснулся рукой его плеча.
– Ну а кто этот воин? – спросил он, рассматривая Фардаса.
Патша молчал. Не получив от него ответа, старый воин оглянулся. Тот по-прежнему безмолвствовал.
Не понимая его поведения, полагая, что он не расслышал его вопроса, старый воин уже намеревался переспросить, как вдруг стоявший перед ним человек заговорил сам.
– Моё имя Фардас. Я десятник хорезмийской армии, – твёрдо и очень спокойно назвался карманиец.
– Что?! Что ты сказал?! – взревел седой сак, быстро отступив на шаг, вытаращив в ярости глаза и выхватывая меч.
В этот самый момент, когда лишь миг отделял Фардаса от неминуемой гибели, почти одновременно с Далайей и Русой Патша встал между дядей и наёмником.
Уже держа на замахе сверкающий в огненных отблесках акинак, его дядя вновь натужно прогремел, качая из стороны в сторону головой:
– Что ты делаешь, Патша? Уйди в сторону! Прочь!
Тот, не двигаясь, продолжал молча стоять перед ним, прикрывая собой карманийца.
Взглянув в глаза племянника, скользнув мутным взором по Далайе и Русе, старый воин медленно опустил меч, отвернул в сторону искажённое гневом лицо и, махнув с досадой свободной рукой и повернувшись к ним спиной, побрёл к реке.
Всем вернули оружие и коней. Ничего тронуто не было.
Погрузив свежее мясо на свободных лошадей, отряд двинулся в путь, оставив у воды тлеющее кострище.
К удивлению Далайи, во время завершения подъёма из низины к ним из темноты присоединилась ещё полусотня воинов, ожидавшая их всё это время за скалами.
Шли весь остаток ночи. Вдали у горизонта посветлело небо, предвещая скорый рассвет.
Вскоре все увидели впереди множество огней, разбросанных по долине. Навстречу к ним оттуда примчался небольшой дозорный отряд, старший которого, почтительно выслушав сказанное седым воином, приблизился к Патше, крепко обнял его и растворился в предутренней темноте.
В лагере хаомаваргов царила тишина. Все ещё спали. Бдительные охранники, появлявшиеся неожиданно из темноты со всех сторон, узнавая своих людей, также внезапно исчезали, больше ни единым шорохом не выказывая себя.
У самого первого шатра их встретили несколько всадников. Каждый из них, поприветствовав старшего склонённой головой, также подъезжал к Патше, обнимал его и следовал рядом, сопровождая в глубь стана.
Простые воины, получив одобрение, разъехались меж шатрами, возле каждого из которых горели костры. На сегодня они исполнили всё, что было поручено им, и имели полное право на отдых.
Шатёр, у которого остановились и спешились старый воин, Патша и встретившие их всадники, внешне ничем не отличался от остальных, и лишь огромная площадка перед ним да стоящие у входа стражники свидетельствовали о его главенстве.
Чуть помедлив, но последовав примеру Патши, спрыгнули на землю и Далайя с Русой и Фардасом.
– Эти люди – мои гости. Отведите их на отдых, – устало распорядился старый воин.
Повернувшись к племяннику, с теплом в голосе он предложил ему:
– Ну а ты, Патша, удели сегодня старику внимание. Побудь со мной.
Отведённый для прибывших гостей шатёр был в точности схож с остальными и ничем не отличался от массагетских шатров. Он находился невдалеке от журчащей речки, что очень обрадовало их.
То, что все они таким вот странным образом вдруг оказались в гуще хаомаваргского воинства, пока не осознавалось ими до конца. Главным для них, о чём они так мечтали, сейчас был отдых. Передав лошадей ожидавшим их всадникам, внеся груз, все они тут же повалились на мягкие шкуры и мгновенно погрузились в сон.
Принесший еду молодой воин увидел их крепко спящими и, не пытаясь добудиться, лишь цокнул языком и понятливо покинул шатёр.
Далайя проснулась позже всех. Ощущая небывалую лёгкость в хорошо отдохнувшем теле, она с удовольствием потянулась, рассматривая скромное убранство шатра.
Вверху сквозь небольшое круглое дымоходное отверстие виднелся кусочек небесной синевы. Внутрь шатра оттуда мягким ветерком тянулась приятная, освежающая прохлада, невидимым слабым движением слегка потрёпывая низ кожаного полога, прикрывавшего вход.
Лагерь размещал в себе около пяти сотен шатров и даже при самом поверхностном подсчёте состоял не менее чем из двух тысяч воинов. Это была серьёзная сила, если к тому же учитывать её маневренность и быстроту в переходах.
Далайя, оглядывая стан, улавливая настрой в войсках, понимала всю их мощь и обречённость тех, кто встретится у них на пути.
С наслаждением умывшись чистой и холодной речной водой, она присела на душистую прибрежную траву. Ей следовало обдумать сложившееся положение и быть готовой ко всему, что может вдруг произойти. Старший хаомаваргов произвёл на неё двоякое впечатление. С одной стороны, он был всесокрушающе горяч, жесток, решителен и слишком уверен в себе. С другой – его нельзя было назвать бессердечным, неудержным в поступках и неразумным человеком. Пока она не могла окончательно разобраться в нём и надеялась на то, что вскоре представится случай понять его гораздо лучше.
Теперь же ей нужно было определиться с объяснением того, зачем и она сама, и Руса оказались в этих краях. «Истинную цель нашего появления никто не должен знать. Ответ начну с того, что сотня была направлена в эту сторону, дабы навестить родственников царицы Томирис. Всё остальное, кроме битвы с сородичами, излагать так же, как было. Нахождение здесь истолковать как возвращение в родные края», – размышляла она.
За спиной послышался шорох шагов. К ней подошёл Патша и, слегка склонив голову, приветствовал её:
– Надеюсь, твой сон был здоровым, и усталость покинула твоё тело?
– Отдых при искренней заботе да в таком окружении не может пройти впустую, – поведя рукой вокруг себя, с улыбкой ответила Далайя, пытаясь обнаружить перемены, произошедшие в этом молодом воине. Их не было. Он был свеж, подтянут, лишь покрасневшие глаза свидетельствовали о бессонной ночи, видимо, как догадалась она, проведённой им в разговорах с дядей.
«Вот только знать бы мне, что теперь нам следует ожидать от тебя? И более всего от твоего всесильного родича», – мелькнуло в её голове.
– Далайя, дядя послал меня за вами. Он ожидает вас в своём шатре. Обо всём, что я знаю, я поведал ему. Он благодарен вам и остался доволен. Остальное всё зависит от тебя. Он вождь нашего племени дугаров. Его имя Дахар.
Патша был спокоен, но очень серьёзен. Он вопрошающе смотрел на неё.
– Вождь ожидает нас всех? – Далайя выделила интонацией последнее слово, пытаясь уяснить для себя, приглашён ли Фардас.
– Всех троих, – кивнув, уверенно ответил тот.
Несколько всадников сопровождения ожидали чуть в стороне с их лошадьми.
В главном шатре, помимо восседавшего во главе вождя, по его правую руку находились три седобородых военачальника.
Патша, откинув полог и придерживая его, ступил внутрь и остановился, пропуская Далайю. Следом за ней прошли Руса и Фардас.
При виде вошедших вождь вместе с присутствующими в приветствии поднялся с места.
«Что же такого наговорил о нас своему дяде Патша, что тот встречает нас с таким почтением?» – подумала женщина.
Она понимала, что за таким отношением вождя, учтивым и приятным на первый взгляд, может последовать всё что угодно, и радушие, проявляемое им сейчас, может оказаться всего лишь данью гостеприимству, всегда чтимому среди кочевников.
– Долгий путь отнимает много сил и бесценного времени. Если первое удаётся восполнить, то второе никому не подвластно. Нам всем в дороге следует помнить о насущном, даже если это всего лишь пища, – произнёс вождь, почтительным жестом приглашая гостей присаживаться слева от себя. Окинув их взглядом и опустившись на место, он продолжил: – Одни из нас всё отмеренное уже вкусили сполна и закончили свой ход под этим небом. Другие ещё многого ожидают от своей судьбы. Всего тяжелее сохранить ясными помыслы и сердечную силу. Их не восполнит земная пища, каковая имеется для тела. Они оживают и крепнут лишь при добром общении.
В шатёр вошли два молодых воина и ловко расстелили на середине, прямо на кошму, большой подстил под блюда, изготовленный из искусно выделанной тонкой кожи, означающий у кочевников истинно дружеские намерения, ведь на него для всех, кто приглашён, не разделяя хозяев и гостей, ставились общие блюда с едой. Следом за ними другие воины стали вносить на деревянных блюдах дымящееся мясо: конину, баранину и птицу. Внесли также лепёшки, сыр и в большой посудине пенящееся сбитое кобылье молоко.
Приступили к еде. Крепкий кислый напиток, давно не вкушаемый Далайей, с первого глотка вскружил ей голову, освобождая от надоедливых дум, обжигая желудок, проникая дальше внутрь, делая тело легковесным и свободным в движениях. Она помнила о таком воздействии этого напитка и знала, что вскоре это полутуманное состояние пройдёт, и нужно лишь достойно переждать его, не подключаясь ни к какой беседе, дабы не сказать лишнего. Многим людям, кто не был знаком с ним, он развязывал языки, о чём впоследствии те очень сожалели, но было уже поздно. Поднеся к своим губам чашу с дурманящим напитком, она украдкой взглянула в сторону сидящего рядом Русы. Уловив его встречный взгляд, она тут же посмотрела на посудину в своей руке и, едва заметно качнув головой, запрещая ему прикасаться к напитку, сделала маленький глоток. Тот, продолжая жевать, с пониманием прикрыл веки и потянулся за очередным куском мяса.
К еде все кочевники всегда относились с почтением, очень бережно и даже с каким-то особым благоговением. Без пищи они могли обходиться довольно длительное время, при этом продолжая терпеливо совершать всю необходимую работу, не давая себе никаких поблажек. Но когда выпадал подходящий случай и они имели возможность вольготно насытиться, их безудержный аппетит поражал всех. В их утробах исчезало буквально всё, что подавалось для трапезы. Сторонний человек при первом созерцании такого поистине неуемного обжорства ничего, кроме отвращения к ним, не испытывал. Но, прожив с ними некоторое время, познав их невероятную выносливость и огромную силу, он начинал понимать их, и казавшееся поначалу странным поведение этих людей в отношении к пище для него становилось легко объяснимым, порождая в нём совершенно другое, по-настоящему уважительное отношение к ним.
Вот и сейчас трое присутствующих тысячников, не обращая никакого внимания на гостей, с характерной для них серьёзностью во всех делах, в том числе и в еде, предавались чревоугодничеству. Они отрезали огромные куски мяса и тут же подхватывали их губами прямо с ножей.
Вождь пребывал в раздумьях. Он изредка тянулся к блюдам, тщательно выбирал кусок, сдержанно откусывал от него дольку и подолгу её прожёвывал.
За всё время, что длилась трапеза, никто не обмолвился даже одним словом.
Наконец, опустошив все блюда, поправив перед собой груды костей, тысячники сытно отодвинулись от посудин, держа на ладонях большие деревянные пиалы с напитком. Молоко перед каждой подачей тщательно взбивалось в высоких узких кадках, покрываясь душистой пеной. С ним вскоре тоже было покончено.
Заметив это, вождь, прервал свои раздумья, окинул всех сидящих спокойным взглядом, при этом обратив внимание на остатки пищи перед каждым, и слегка кивнул.
Молодые воины, ожидавшие его велений у входа, присев на корточки, тут же ловко собрали всю посуду и, свернув подстилку, вынесли всё из шатра.
В наступившей тишине стали слышны отдалённые людские голоса, ржание и топот лошадей, блеяние овец и ещё множество различных звуков, характерных для большого скопления войск.
– Хвала небесам за посланные нам блага, – произнёс вождь и двумя руками медленно провёл от ушей к подбородку, не касаясь лица, сомкнув на уровне груди кончики пальцев.
Тысячники, Далайя и Патша повторили за ним.
На миг замешкавшись и отстав от них, Руса и Фардас также свершили благодарение.
– Думаю, всем следует заняться своими делами, – вежливо взглянув на своих военачальников, вставая с места, предложил вождь.
Все его сотрапезники также поднялись на ноги. Первыми, склонив в почтении головы в его сторону, покинули шатёр полководцы, затем вышли гости в сопровождении Патши. Вождь остался в одиночестве.
«Как он сказал? Труднее всего сохранить ясные помыслы, а сердечная сила бывает только от доброго общения», – Далайя вспомнила слова вождя и мысленно повторила их, присев на своё место в отведённом шатре.
Руса прилёг чуть в стороне. Было видно, что он немного устал. Фардас находился снаружи.
– Всё селение наёмников, где находился ты, в ночь, когда я вернулась, было вырезано, – тихо произнесла Далайя.
Руса приподнялся на локте, удивлённо глядя на неё.
– Это было отмщение хаомаваргов за погибшую сотню. Старый вождь никому бы не простил убиение своего брата. До этой поры у меня не было возможности всё подробно тебе рассказать, – она посмотрела на него и, как всегда, по привычке подтянув под локоть одну из мягких шкур, удобно расположилась и поведала обо всём, что случилось с ней за всё это время.
Слушая, Руса присел и ни разу не прервал её. Когда она закончила, он долго молчал, не смея произнести ни слова. Ему было не по себе. Он не мог без волнения воспринять рассказ о том, что довелось пережить ради него этой удивительной женщине. В очередной раз он был потрясён её поступками. Продолжая сидеть на коленях, опустив на них руки, он низко склонил голову.
Услышанное им было невероятным. Он поднялся и, растерянно посмотрев на Далайю, подошёл к мешкам, сложенным в стороне от входа в шатёр. Задумчиво постояв перед ними, разглядывая их так, будто только сейчас увидел, он досадливо мотнул головой, отступил от них и коснулся рукой дверного полога, намереваясь выйти.
В этот момент навес откинулся. Едва не столкнувшись с Русой, в шатёр вошёл Фардас.
– К нам едет Патша, – обращаясь к Далайе, произнёс он.
Она встала, поправила шкуры и вышла из шатра.
Патша, спрыгнув с лошади, приблизился к ней и, как прежде, слегка склонив голову, тихо сообщил:
– Далайя, если ты не занята, дядя хочет видеть тебя.
– Хорошо, Патша. Я ждала беседы с ним, – бросив взгляд на Русу, она направилась к лошадям.
– В разное время люди по-разному относятся друг к другу, – начал вождь.
В шатре, кроме него и Далайи, никого не было.
– Я долго пожил и всякое повидал на своём веку. Были времена, когда и с твоим народом решались споры войной. Что было, то было. Иное уже останется неизменным. Его не вернёшь, не поправишь. Да и стоит ли? – он вяло махнул рукой. – Речной поток тоже расширяет своё русло, истощая и забирая берега, но, зная это, никто из смертных ещё не отвернулся от воды в обиде на неё. Выходит, так должно быть. Что-то приносится в жертву, чем-то дорожат. Твой путь мне неизвестен, но я вижу, что не к худому стремится твоя душа. Пусть всё остаётся так, как есть. Мне не нужны твои объяснения. То, что совершила ты, и есть подтверждение сказанному. Мне многое понятно в тебе.
Он, задумавшись, ненадолго замолчал, перебирая пальцами какой-то шнурок, затем, внимательно взглянув в её сторону, продолжил:
– Я благодарен тебе за помощь моему брату, за спасение племянника и намерен достойно наградить тебя. Назови свою цену.
– Ты оставил нам жизнь. Этого достаточно, – Далайя не отводила от него глаз.
Наступила тишина. Вождь пребывал в задумчивости, осмысливая ответ женщины.
– Жизнь за жизнь. Живы вы, жив и Патша. Но это всего лишь одна половина. Я должен отплатить тебе за твоё доброе участие в судьбе моего брата. Это и есть вторая половина. Она должна иметь отдельную цену.
– Но ведь ты сохранил жизнь и хорезмийскому наёмнику. Тому, кто был врагом.
– Он при жизни уже наказан. Его страна под властью персов и к тому же отвергла его когда-то. Даже здесь, скитаясь, он стал одинок, потеряв своих собратьев. Если б я знал, что в их селении находится пленённый сын моего брата, этого карманийца уже бы не было в живых.
– Тогда мне достаточно и всего того, что сейчас происходит с нами, – вздохнув, очень искренне произнесла Далайя, не желая превращать в спор благородные порывы вождя.
Тот улыбнулся, уже совсем иначе, душевно и по-особому тепло посмотрел на неё и, словно соглашаясь с ней, с пониманием кивнул.
Вновь воцарилось молчание. Но оно было уже другим, не гнетущим, а просто беззвучным и лёгким, словно с окончанием праздника, отдыхая, умолкли уставшие, но довольные люди.
«Видимо, он очень скоро отпустит меня, а сам продолжит свой путь. Вот только куда он пойдёт? Не в наши ли кочевья? Наверняка ему известен поход массагетов. Войск, похоже, у его народа достаточно, раз в наказание оголодавших наёмников им отправлено столько воинов», – внезапно тяжёлые мысли пронеслись в голове у Далайи.
От покоя, что недавно наполнял сознание, не осталось и следа. Она взглянула на вождя. Он пристально смотрел ей в лицо. Её дрогнувшее сердце сжалось, наполняя душу новой тревогой. Пущенной звонкой стрелой в её голове вновь мелькнула мысль об ушедших в поход сородичах.
– Что тебя тревожит, Далайя? – неожиданно, будто заглянув в её душу и пытаясь вытащить на свет всё самоё потаённое в ней, проникновенно спросил он.
– Светлейший Дахар, куда ты намерен идти дальше? – Далайя сама не ожидала, что с её языка всё же сорвётся этот вопрос.
– Ах, вот ты о чём. Здесь я завершил все свои дела. Но ведь ты знаешь, с пустыми обозами саки никогда не возвращались к очагу. Не тревожься так. В твои земли не пойду. В мои годы такое мне ни к чему. Последний поход должен быть достойным и памятным.
Он отвёл взгляд, видимо, размышляя над тем, делиться с ней своими планами или нет. Она молчала в ожидании его слов.
– Скоро должны быть вести, – продолжил он. – Не уверен, что они для меня будут утешительными. Отступая, персы разорили много земель. Для дальнего похода у меня недостаточно сил.
– Я благодарна за твоё откровение. Хочу тем же поделиться с тобой, – дослушав его, произнесла Далайя и решительно выпрямилась. Уловив на себе сосредоточенный взгляд вождя, она обратилась к нему: – Прошу тебя, вели доставить сюда из отведённого мне шатра мой груз в мешках.
Теперь взгляд старого воина выражал интерес. Он хлопнул в ладони. Откинув полог, вошёл воин, выслушал указание и удалился.
Послышался отдаляющийся конский топот.
– Вижу, у тебя есть какое-то предложение ко мне?
– Да. Есть. Вот только не знаю, примешь ли ты его или нет. Для меня твой ответ очень важен.
– Что ж, я готов его выслушать. У такой женщины, как ты, намерения всегда обдуманны. Я не сомневаюсь в этом, – вождь говорил серьёзно и разглядывал её так, будто до сих пор беседовал с другим человеком.
– Я скажу, вот только дождёмся доставки моего груза. Мне будет легче объясняться, когда он окажется здесь.
Вновь послышался конский топот. Приблизившись, он затих. Откинулся полог, вошедшие воины внесли мешки, опустили их перед вождём, склонили головы и замерли. Тот кивнул. Они удалились.
– Здесь то, что я должна была отдать хорезмийскому сотнику в обмен за жизнь и волю Русы и Патши, – Далайя взглядом указала на мешки. Затем, вздохнув, продолжила: – Прими от меня эти дары и очень прошу: соверши поход в Бактрию.
Она замолчала, не сводя глаз с вождя. Он сильно удивился её просьбе и не скрывал этого.
– Думаешь, ваши вожди и их войска не справятся сами? – совладав с лёгким замешательством, наконец спросил он, по-прежнему не прикасаясь к мешкам и выказывая этим свою осведомлённость.
– Боюсь возможной западни. Мой народ потерял очень много воинов в битвах с коварными персами. Нужно время, чтобы окрепнуть, а его почти нет. Ты видишь, Хорезм богатеет. Желает наёмными войсками раздвинуть свои границы. Подобных себе подданных Персии он не тронет, побоится. Остаются лишь наши, соседние земли, – вновь вздохнув, ответила она.
Столько печали было в словах Далайи, что не верить в её искренние переживания было нельзя.
Поведение хорезмийского владыки, как понимал Дахар, действительно было непредсказуемым и опасным. Ведь именно поэтому саки и находились здесь, усмиряя распоясавшихся с поддержки Хорезма наёмников. Будучи опытным воином и умудрённым вождём, прошедшим великое множество дорог, пережившим несметное количество битв, потерявшим в них своих сыновей, а теперь ещё и единственного брата вместе с одним из двух племянников, он понимал её как никто и никогда.
– Утром тебе передадут моё решение, – произнёс он, неожиданно завершив беседу.
Не обмолвившись ни словом со своими спутниками, весь вечер и до самой полуночи Далайя пребывала в раздумьях, тревожно прислушиваясь к каждому шороху за стенами шатра. Напряжённый день всё-таки стал сказываться, окутывая утомлённое сознание столь желанным сном, пока не овладел им окончательно. Она заснула.
Под утро её разбудил шум, царящий вокруг.
Выскочив наружу, она увидела внезапно оживший лагерь. В свете костров повсюду мелькали воины, сворачивая шатры, запрягая в кибитки лошадей. Ничего не понимающие в происходящем, озираясь по сторонам, рядом с ней стояли Руса и Фардас. Сонные мысли тяжело ворочались в голове, не помогая сознанию.
Оглянувшись, Далайя увидела приближающегося всадника. Это был Патша. Вождь срочно приглашал их к себе.
Понимая, что что-то случилось, все они в полном вооружении спешно прибыли к главному шатру. На площадке перед ним вокруг множества разожжённых по центру костров находились сотники.
В шатёр вместе с Патшой вошла лишь Далайя. Вождь, как прежде, восседал на своём месте. Перед ним слева и справа от входа находились трое тысячников. Увидев племянника и Далайю, он встал и молча направился к выходу. Пропустив его, все последовали за ним. Сотники тут же примолкли.
Окинув суровым взором всю округу, бросив быстрый взгляд на едва светлеющее на горизонте небо, старый воин, выдержал должную паузу, давая возможность понять всю значимость происходящего, и тихо, но твёрдо провозгласил два принятых ночью решения:
– Отныне доблестного десятника Патшу назначаю командующим моей личной охраны.
Переждав тихий, но одобрительный гул, он продолжил:
– Повелеваю немедля всем сотникам выдвигать свои отряды в поход на Бактрию.
Далайе не верилось в услышанное. Она будто окунулась в ледяную воду. Тело пронзили тысячи острых иголок.
Подойдя к Русе, она тихо прошептала:
– Я уверена, теперь мы успеем. Всё началось вовремя.
Подданный персидского царя из династии Ахеменидов Дария I, чьи владения простирались от берегов реки Инд на востоке до Эгейского моря на западе, сатрап Бактрии, одной из двадцати сатрапий, Артак, в ком текла кровь, родственная этому великому властителю, правил всеми вверенными ему землями безраздельно, единолично главенствуя над людьми. Он имел в руках всю полноту гражданской и военной власти, вершил суд, набирал нужное количество войск и, главное, взимал налоги, львиная доля которых оседала в его хранилище.
Однажды, прибыв с охоты в свой дворец, расположенный в главном городе Бактры Зариаспа, он был сильно удивлён велением, полученным от всемогущего правителя.
Согласно указу царя, ему следовало срочно выступить во главе войск к северной границе, чтобы встретить и уничтожить двадцатитысячную конницу саков-массагетов и самолично представить к его светлейшим очам голову их военного вождя Турпана.
Вызвав тут же к себе своих военачальников, он решил осведомиться у них о положении дел у северных границ. Из их лживых ответов ему стало ясно, что истинной информацией они не обладают. Не теряя времени на дальнейшие беседы с ними, наложив, по своему обыкновению, на каждого из троих командующих штраф в размере целой тысячи серебряных сиклей, пригрозив им ссылкой на эту самую границу, он повелел спешно готовить войска.
То, что царь царей, властелин всех четырёх сторон света, величайший из великих, находясь в такой дали, знал почти обо всём, что творилось на задворках своей огромной державы, всегда восхищало сатрапа, но больше всё же пугало его. «Может быть, мне стоит увеличить долю ценностей, отправляемых к правителю? – в страхе размышлял Артак. Но, посетив в очередной раз своё хранилище, насладившись видом своего богатства, ни при каком случае не желая расставаться ни с одной монеткой и даже маленькой мыслишки не допуская о такой возможности, он уже успокаивал себя: – Если до сих пор властитель молчит, то теперь уж и вовсе не станет тревожить по пустякам. Вон сколько у него таких, как я. Что ж, всех теперь наказывать, что ли? А кто тогда служить-то будет ему? Не каждый справится со столь тяжким и неблагодарным бременем».
Довольный таким своим суждением, нисколько не сомневаясь в своей правоте, сатрап приступил к обильной трапезе. Потянувшись к ароматному фазану, так удачно убитому им на охоте, он вдруг вспомнил о том, что ему лично предстоит возглавить этот мерзкий поход на диких кочевников. Настроение сразу же испортилось, а аппетит пропал.
Горестно вздохнув, он вышел на террасу и окинул расстроенным взором все свои ближние владения, где в просторных конюшнях находилась его гордость – отборные скакуны, поставляемые в царский дворец, за что ему многое и прощалось.
Внизу, в долине, до самых подножий дальних гор тянулись ровными ярко-зелёными рядами виноградники.
Начавшая было оттаивать душа при виде гор вновь наполнилась огорчением. «Ничего. Вот разгромлю глупых саков и предстану перед властелином с победой. Мало кому из сатрапов удаётся свершить подобное. Уверен, что всё складывается для меня как нельзя лучше! Это и есть мой шанс. Быть может, настал наконец-то и мой звёздный час?» – вернувшись, рассуждал Артак, вновь приступая к еде, но уже в приподнятом настроении.
По мере убывания яств на столе он заметно веселел и даже повелел принести походные одеяния и оружие.
Уже через два дня в полдень двадцатисемитысячная пешая армия под предводительством сатрапа Бактрии выступила в поход.
Двадцать тысяч массагетов, совершив пятидневный переход, двадцать второй день с самого утра дралась с непонятно откуда взявшимся на их пути превосходящим пешим воинством бактрийцев.
Битва за ущелье, в которое те не впускали, держа оборону, проходила с переменным успехом.
За всё это время шесть раз саки отходили на отдых.
Развернуть все сотни и одним ударом опрокинуть врага им мешали горы, в этом месте сжавшие проход с обеих сторон.
Отводя воинов и заменяя сотню за сотней, неся потери, командующий объединёнными силами саков, молодой вождь одного из племён Турпан, ломал голову, не зная, как одолеть столь коварного противника.
Помимо длительных перерывов он каждую ночь уводил свои войска на отдых от этого злосчастного ущелья, оставляя перед ним небольшие дозоры.
Лагерь, где находился сам вождь с половиной армии, был разбит перед самым проходом во вражеские земли в небольшой каменистой долине, полумесяцем окружённой горами.
За его спиной всего в полудневном переходе находились просторы, пригодные как для пастбищ, так и для решающей битвы. Именно там он держал вторую половину войск, каждый день сменяя сотни.
К каким только уловкам он ни прибегал, но упрямые бактрийцы не выходили на равнины, понимая всю опасность таких вылазок.
Положение, в какое он сам попал, было по меньшей мере бессмысленным. Отступить и уйти он не мог, так как слишком далеко вошёл в чужие земли. Оставаться здесь и пытаться совершать прорывы уже давно стало бесполезным занятием, приносящим и без того измождённых воинов в неоправданную и невосполнимую жертву. Двое таких же, как и он, молодых вождей не могли дать ему никакого совета, ожидая принятия всех решений от него.
К вечеру двадцать второго дня вождь Турпан прекратил штурм ущелья, оставил там сотню и, свернув первый лагерь, в ночь отвёл все войска на вторую позицию. Пребывая в своём шатре в полном неведении относительно будущего и не желая видеть никого из своих приближённых, он готов был рыдать и рвать на себе волосы, преисполненный разочарований, доведённый в первом же своём походе до отчаяния. «Какой позор! Какой бесславный конец!» – стучало молотом у него в голове.
Устав от невесёлых дум, он рухнул на шкуры и немигающим взором уставился в потолок. В этот самый момент в шатёр вошел стражник и доложил, что к нему просится гонец от сотника, оставленного у ущелья.
Вождь, готовый уже разорвать на части седоусого воина, посмевшего потревожить его покой, услышав сказанное им, вскочил на ноги и, не найдя подходящих слов, поспешно кивнул. В шатёр тут же вбежал гонец, склонил почтительно голову и изложил наказанное ему своим сотником.
Из его сообщения стало понято одно: бактрийцы покинули ущелье, не оставив ни одного дозорного. Вождь не верил своим ушам. Гонец по его требованию повторил сказанное ещё раз. Сомнений не было, он всё понял правильно.
Отпустив его, он поручил начальнику своей стражи срочно вызвать остальных вождей и тысячников для военного совета.
Прибывшие вожди и военачальники были несказанно обрадованы этой новостью и наперебой предлагали одно и то же: спешно поднимать войска для выступления всеми силами, настичь врага и уничтожить его, тем самым открыв долгожданную дорогу в эту проклятую страну.
Оставив три сотни для сбора лагеря, ближе к полуночи саки двинулись к горам, выслав вперёд дозорный отряд. На заре первая сотня, пройдя ущелье, оказалась по другую его сторону, где всюду виднелись лишь свежие могилы наспех захороненных вражеских воинов.
Местность, открывшаяся их взорам за горами, была почти равнинной, но очень сильно испещрённой по окраинам множеством оврагов, сплошь заросших кус тарниками.
Пройдя скорым шагом до её середины, передовые отряды сообщили, что дальше прохода нет, так как на пути протекает небольшая река и её крутые берега непригодны для конной переправы. Из-за возникшего препятствия растянувшиеся сотни были вынуждены остановиться, ожидая, пока дозорные найдут подходящий брод.
Бактрийцы ударили неожиданно, с боков, с двух сторон, выбравшись из тех самых оврагов.
Завязалась битва.
Отряды саков, ведомые опытными сотниками, быстро оценившими положение, разбившись надвое, врубились с диким воем полусотнями в обе стороны, в самую гущу противника, держась при этом плотными кольцами, не давая ему заходить им за спины.
Но преобладавший числом враг сковывал их, словно вязкая липучая масса, затрудняя их в совершении манёвров, наседая всё сильнее и яростнее.
Молодые сакские вожди, окрылённые настоящей битвой, случившейся впервые за всё время похода, желая отличиться бравадой и удалью, тем самым пытаясь смыть позорное недавнее поведение, рубились отчаянно, напрочь забыв о своих основных обязанностях, связанных с руководством многотысячными подразделениями войск.
Видя это, не получая никаких указаний от своих вождей и не находя иного выхода для спасения положения, сотники взяли на себя полное управление сражением, становившимся с каждым мгновением всё ожесточённее.
Массагеты, смешавшиеся в беспорядке от внезапной вражеской атаки, справившись с лёгкой паникой, выровняли ряды и определились в тактике, пригодной для такой ситуации.
Семидесяти первым сотням было необходимо срочно расположиться во внешнем круговом заслоне, за которым плотным кольцом должны были находиться семьдесят сотен второго уровня, и лишь в самом центре было определено разместить шестьдесят последних сотен.
По сигналам своих сотников и десятников все воины этих внутренних сотен заменяли собратьев в первом и во втором кругах.
Кроме того, всё войско полностью должно было отходить обратно к ущелью, упереться в горы, расположившись к ним тылом, и только после этого сразу переходить в атаку.
Продвинуться к ущелью сакам не удавалось.
Турпан понимал, что сам угодил в западню, подобную которой два дня назад пытался устроить бактрийцам, изображая отступление.
Артак, руководивший своими войсками из укрытия, расположенного на небольшом горном выступе, откуда открывался вид на долину и ущелье, раз за разом отправлял гонцов с указаниями ко всем своим сражающимся военачальникам, вовремя передвигая в нужное место резервные отряды.
Накануне полководца, робко намекнувшего Артаку, что это может быть западня, кем только не назвав, как только не унизив и до дрожи в коленях застращав, он направил в самую гущу сражения, чтобы тот своей кровью искупил перед ним выказанную трусость. Обезумевший от страха военачальник, исполнив всё в точности с его велением, погиб.
Сам же Артак, срочно собрав военный совет, немедля распорядился об отступлении из ущелья и подготовке западни, при этом вышагивая перед подчинёнными как истый стратег.
Как бы там ни было, а заманить саков удалось.
Теперь же следовало не пропустить их обратно к ущелью, в которое они могли легко выскользнуть. Битву надлежало завершить до заката. С этой целью в сражение были брошены все войска.
К полудню небо заволокло чёрными тучами. Пошёл дождь, освежая и землю, и разгорячённых людей. Приятная прохладная влага, пролившаяся, как показалось им вначале, очень кстати, быстро обернулась бедой.
Кони, кружась в сжатом пространстве, уже стали сильно скользить по мокрой траве, становясь неповоротливыми, теряя устойчивость.
О том, чтобы прорваться к спасительному ущелью, пока идёт дождь, не было и речи. В опустившейся полутьме, потеряв всяческий ориентир во времени, сражавшиеся из последних сил саки всё чаще устремляли взоры ввысь, в надежде увидеть скорое наступление ночи, уверенные в том, что с её приходом им удастся вырваться из окружения.
«Ещё неизвестно, чья участь будет решена раньше и кто возьмёт верх», – думали они.
Пешие бактрийцы также страдали от низвергшейся с небес воды. Не имея таких, как у кочевников-саков, кожаных, водоотталкивающих одежд, промокшие насквозь, испытывая от этого крайние неудобства, постоянно скользя, падая под копыта топчущихся в круговерти лошадей, они уже не могли наносить ощутимых ударов. Более того, теперь они сами всё чаще получали ранения от страшных ударов сакских мечей, не имея возможности прикрываться скользящими в руках щитами. Их спасало лишь количество. К тому же и страх перед карой тирана-правителя имел своё постоянное и гнетущее воздействие.
Вцепившиеся друг в друга словно псы, не получая от хозяев команды разойтись, будучи обученными в строгости подчинения и беспрекословного исполнения их воли, обе стороны стояли насмерть. Одни – как будто бы за свою землю, другие – истинно за честь.
Назначенный самим Артаком командующий всеми силами бактрийцев полководец Кадаф уже в который раз получал высочайшее веление скорее завершить разгром врага. Он очень стремился исполнить приказ, но, как ни старался, ничего поделать не мог. Казалось, каждый его воин совершал всё для победы, а желаемый итог не наступал и даже не приближался.
Странным образом поверженных насмерть становилось всё меньше, но всё больше росло число раненых. Причиной всему этому было ненастье. Сражение затягивалось, до истощения изматывая людей.
Разгневанный сатрап не находил себе места. Появись сейчас перед ним ненавистный им Кадаф, он, не задумываясь, казнил бы этого, как ему казалось, бездарного полководца.
«Что ещё нужно этому Кадафу? Я доверил ему всю свою армию, всех своих людей. Войск под его рукой больше, чем у врага. Даже западню и это окружение я подготовил и сотворил! Почему он теперь не может завершить разгром? Что происходит с ним? Сколько ещё мне терпеть его трусость? – размышлял он, злобно вышагивая из угла в угол в сооружённом для него шатре, всё больше распаляясь с каждым движением. – Того и гляди, этот невежа и выскочка проиграет всё сражение! Это немыслимо!» – страшные мысли кипели ещё сильнее в его раскалённом до предела сознании.
– Мой повелитель, дождь прекратился, – услышал он голос начальника личной охраны, тихо вошедшего в шатёр.
– И что? – взревел он, срываясь наконец хоть на ком-то. – Для чего ты мне это сообщаешь?
Мокрый до самой последней нитки, всё время находившийся вместе со стражей у шатра под дождём, тот стоял как-то жалко и обречённо, низко склонив голову.
– Ты что, оглох? – раздражаясь пуще прежнего, заорал Артак во всю глотку.
– Я полагал, мой повелитель, что ты захочешь взглянуть на сражение, – ещё ниже склонив голову, тихо произнёс тот.
– Вели подать мне моего скакуна. Я сам уничтожу весь этот вонючий сброд, – неожиданно для себя вдруг отдал приказ Артак.
Тут же, ясно осознав произнесённые слова, он замолчал и, подломившись в коленях, присел на скамью, обмякнув телом подобно бурдюку, из которого выпустили воздух. Но всё сказанное вслух любым правителем во все времена считалось велением небес, и уже нельзя было отменить ни одного его слова.
Тридцать сотен хаомаваргов на третий день пути своими передовыми отрядами с полуденным дождём достигли долины, откуда ночью, свернув лагерь, ушли с обозами последние три сотни массагетов. Не останавливаясь в этом месте даже на непродолжительный отдых, зная о близости бактрийской границы, понимая, что могут припоздниться, они двинулись дальше, легко, по оставленным многочисленным свежим следам определяя направление движения войск массагетов.
Когда дозорные сообщили об охраняемом небольшими силами лагере массагетов, расположенном на подступах к ущелью, непродолжительный, но обильный ливень уже прекратился.
Проведя скорые переговоры с тремя сотниками их охранных отрядов, кратко объяснив им свои союзнические намерения и отдав приказ разбить здесь и свой лагерь, вождь хаомаваргов Дахар, прихватив с собой одного из массагетских десятников, кому поручил найти среди сражающихся их вождя, немедля вошёл в ущелье.
Быстро пройдя его, он тут же атаковал. Натиск трёхтысячной армии был сокрушительным. Не ожидавшие внезапного появления подкрепления своим врагам, не сумев выдержать их напора, бактрийцы отступили, что означало для них только одно – крах.
Дальнейшее, по своей сути, уже не было сражением, а стало бойней. Пытавшиеся достичь спасительных кустарников и оврагов защитники ущелья уничтожались вдогонку метко пущенными сакскими стрелами.
Сам же сатрап Артак, столь опрометчиво возглавивший войска в такой неподходящий для себя момент, был сражён одним из первых. Следом за ним пали Кадаф и остальные полководцы, пытавшиеся хоть как-то исправить гибельное положение.
Далайя, оберегаемая Русой и Фардасом, находясь поблизости от вождя Дахара и его племянника Патши, сражалась яростно, не уступая мужчинам.
Массагеты, видя вступивших в битву на их стороне неизвестно откуда подошедших хаомаваргов, окрылённые неожиданным поворотом событий, дававшем им преимущество, стали громить врага с удвоенной силой.
Турпан, оповещённый своим сотником, понимая, что битва выиграна благодаря ниспосланной небесами помощи, прокладывал себе путь из центра сражения навстречу неизвестному ему вождю хаомаваргов, в чьей свите находилась какая-то женщина, что являло собой поразительный факт.
Всё было закончено незадолго до заката, как желал сатрап Бактрии, но не с таким исходом, о каком он мечтал.
Настигшая его в самом начале разгрома смерть спасла его от позора и неописуемого гнева всесильного и всемогущего правителя Персии Дария I, кому кочевники вновь нанесли урон, уничтожив двадцатисемитысячную армию на восточной границе его необъятной державы.
Лишь пяти сотням бактрийцев была сохранена жизнь. Их, разоружённых, сгоняли копьями в сторону, дабы никто из них не находился на пути вождей и не мешал их продвижению навстречу друг другу.
Турпан, ещё издали увидел в широком кольце охраны могучего седобородого предводителя войск хаомаваргов на гарцующем скакуне, рядом с которым находилось несколько всадников. Оглянувшись за спину, он ускорил шаг уставшего коня и одиноко помчался к нему навстречу. Теперь его не сопровождали два его ровесника. Они погибли.
По обеим сторонам долины его тысячники спешно выстраивали свои сто двадцать сотен воинов.
Двадцать две сотни хаомаваргов отошли и замерли, прикрывая собой ущелье.
Вожди сошли с коней, когда их разделяло чуть больше десяти шагов.
В тусклом свете сгустившихся сумерек, внимательно вглядываясь друг другу в лицо, они, сблизившись ещё на три-четыре шага, остановились.
Молодой вождь Турпан, выражая своё искреннее уважительное почтение вождю союзников за оказанную помощь, понимая, что этот могучий старец совершил для массагетов поистине великое деяние, склонил голову и опустился на колено, прижав к груди правую ладонь.
Вождь Дахар коротко кивнул, принимая благодарность, ступил шаг навстречу и, коснувшись руками его плеч, поднял коленопреклонённого собрата, с признательностью взглянул ему в глаза и обнял, прижав к своей могучей груди.
На ночь все сакские войска, за исключением трёх сотен массагетов, охранявших прежде свой стан и обоз, введённых теперь в долину для охраны пленных, расположились на отдых в разбитых лагерях.
Турпан, приглашённый около полуночи к вождю хаомаваргов, войдя в шатёр, увидел, помимо Дахара, женщину, стоящую спиной к входу, чуть в стороне от него. Когда она повернулась к нему лицом, он был потрясён. Это была Далайя.
В степи распространялось множество различных слухов, связанных с исчезновением накануне смерти царицы одной из самых приближённых к ней особ, искусной воительницы и приверженницы проводимых ею изменений и реформ. Однажды, как это обычно бывает в жизни, все толки по этому странному случаю улеглись, и народ, в конце концов, сошёлся во мнении, что она попросту где-то погибла, а в связи с похоронами царицы было уже не до неё.
– Доблестный вождь Турпан, ты имеешь возможность выразить свою благодарность человеку, чьи самые сокровенные помыслы и смелые деяния были направлены только для достижения одной цели – помочь тебе в этом походе. Именно поэтому я пришёл сюда и нахожусь здесь.
Турпан, слушая Дахара, не сводил глаз с Далайи, и когда тот закончил свою короткую речь, он, шагнув в её сторону, так же, как это сделал перед хаомаваргским вождём, почтительно, но уже восхищённо преклонил колено.
Прежде чем приступить к трапезе, старый вождь Дахар, теперь уже удивив Далайю, вернул ей всё её серебро.
– Я благодарен судьбе за то, что она на закате моей долгой жизни подарила мне общение с такой удивительной женщиной, как ты, Далайя, – он почтительно склонил голову перед ней. Затем, взглянув ей в глаза, закончил начатое: – Велика честь пребывать с тобой в одном походе. Очень надеюсь, что он для меня будет последним. О таком славном завершении своего пути я и не мечтал.
Далайя молча взирала на двух столь непохожих вождей. Для неё они удивительным образом являли закат и рассвет. Более подходящего сравнения она не нашла.
Воздав все почести погибшим воинам, предав земле с особым почётом тела двух вождей, оставив пять сотен массагетов и две сотни хаомаваргов для погребения погибших саков, а также пленённых вражеских воинов для захоронения их собратьев, объединённая сакская армия двинулась в глубь земель персидской области Бактрия.
Дахар и Турпан разбили войска на три отряда, сосредоточив большую часть сил, в том числе и всех хаомаваргов, в центральной группе войск, и определили всем три дня на разорение завоёванных земель. По их мнению, более длительный срок был бы пагубным для всех, так как Дарий наверняка уже направил армию из ближайших сатрапий в помощь беззащитной Бактрии.
На второй день похода передовые дозорные отряды в ожидании своих вождей остановились на подступах к главному городу этой земли – Бактре Зариаспе. Получив команду вступать в него, они быстро завладели им. Помимо немногочисленной знати и простых жителей, согнанных на центральную площадь, в городе никого не было. Во дворце сатрапа, куда ворвался один из отрядов, находилась лишь небольшая охрана, сразу сложившая оружие. Членов семьи наместника здесь не оказалось. Они были предусмотрительно отправлены им в южную часть страны.
Его несметные богатства, обнаруженные в хранилище, поразили даже вождя хаомаваргов Дахара, повидавшего много сокровищ за свою долгую жизнь, не говоря уже о совершавшем свой первый поход молодом вожде массагетов Турпане.
Далайя, неспешно пройдясь по залам небольшого дворца и осмотрев их, вышла на террасу, откуда открывался великолепный вид. Наслаждаясь увиденным, она вдруг задумалась о том, как, наверное, прекрасна бывает жизнь, когда нет войны, когда все люди заняты обычной работой, не боясь за будущее своих детей.
«Всё, к великому сожалению, обстоит иначе. Ведь мир – это не только отсутствие войны, это ещё и присутствие настоящей жизни во всём. Но ни того, ни другого пока нет», – думала она.
Добыча была велика. Захваченный многочисленный скот, среди которого отдельно вели табуны отборных бактрийских скакунов, обозы, гружённые несметным добром, сдерживая ход двух армий, медленно тянулись, подобно огромной змее, нехотя проползавшей меж скал.
В южную часть Бактрии не стали входить, хватило и того, что было в её северной и центральной частях.
Шли они не спеша, по-прежнему направляя во все стороны усиленные дозорные отряды.
С наступлением вечеров на землю опускалась долгожданная прохлада.
На ночь разбивали лагеря. Как никогда, сытно кормили воинов и лошадей, давая им возможность хорошо отдохнуть.
Далайя, Руса и Фардас чаще всего проводили вечера в шатре вождя Дахара, куда их радушно приглашали вместе с вождём Турпаном. Мудрый хаомаварг многое помнил и охотно делился воспоминаниями с сотрапезниками, находя в них благодарных слушателей. Все его повествования были преисполнены благородства и мужества, особенно жизнеописания простых воинов и сказы о славных подвигах далёких предков. Для гостей уже не было столь важным их соответствие истине. Главное заключалось в его искреннем уважении к людям, к прошлому.
Иногда, сидя у очага и не сводя глаз с языков пламени, всегда столь благотворно воздействующих на человека, Далайя невольно отвлекалась от слушания и мыслями уходила в родную степь, в своё прошлое, вспоминая близких душе людей. Как только в её памяти возникал образ царицы, её охватывали чувства вины и скорби, скорби и вины…
Вот и сейчас они вновь увели её туда, и она подумала: «Не стало тебя, царица, и я стала странницей на этой земле, не знающей своего назначения, не находя своего приюта. Мне часто бывает плохо, и я не знаю, как быть. Что мне сделать такого, чтобы стать нужной кому-то? Ты не поддавалась таким думам. Тебе было не до них. Ты поступала свято, живя для своего народа, ни разу не впустив в настрадавшуюся душу сомнений по поводу творимого собой. Я же не так уверовала в себя и во всё то, что вдруг совершаю, и от этого не столь уверены во мне все те, кто меня окружает. Это очень печалит меня, ведь я могу их потерять, и тогда останусь совсем одна».
Изредка улавливая на себе кроткие взгляды молодого вождя Турпана, она задумывалась над тем, что творится теперь среди массагетов.
«Как и почему случилось так, что вот такой молодой и неопытный воин стал военным вождём и возглавил целый поход?» – думала она.
Её тревожило будущее и своё с Русой, и Фардаса.
«Нужно ли нам идти дальше, в родную для меня степь? Может быть, пока ещё не стало поздно, нам следует покинуть Турпана и его армию? Не знаю. Расспросить бы у него о жизни, что теперь там царит. Постараюсь сделать это завтра. Тогда мне легче будет принять какое-нибудь решение, ведь есть ещё немного времени», – размышляла она.
– Да, верно, с годами становишься бережливым в движениях, скупым в поступках, но, как никогда, словоохотливым. Наверное, всё это заведено неспроста. В жизни всему наступает свой черёд. Молодость глупа и суетна. Зрелость придирчива и избирательна. Лишь только старость неподвижна и громогласна, – Далайя расслышала сквозь думы суждения вождя Дахара и вновь поразилась его мудрости.
Взглянув на него, она наконец поняла, кого он ей напоминал всё это время: он был похож на водопад.
Ведя своего коня рядом с Далайей, Турпан охотно поведал ей обо всём творящемся в родной степи.
Главные перемены, как и предполагала она, произошли сразу после смерти царицы. При весьма странных и до сих пор неизвестных обстоятельствах один за другим покинули мир вожди трёх наиболее враждебных ей племён.
Трагические изменения, однако, на этом не прекратились. Через короткий промежуток времени после случившегося к праотцам поочерёдно отправились и вожди ещё семи племён, но уже тех, что всегда поддерживали при жизни царицу.
Степь вновь содрогнулась от страшных событий.
Двое оставшихся вождей сразу после обряда похорон правительницы увели свои племена под власть тиграхаудов.
По заведённому ещё при самой царице обычаю, народ каждого из этих племён избрал себе нового вождя.
Вот так он, Турпан, старший из троих сыновей погибшего тысячника, нежданно-негаданно стал сначала вождём в своём племени, а чуть позже и военным вождём всего союза племён, выше которого находился лишь царь.
Постоянные раздоры, повсеместно охватившие степняков, вконец разорили и без того ослабшую и обнищавшую страну.
Со слов Турпана, оставался только один выход: идти в поход и в случае везения вернуться с добычей, ну а если такому не суждено было свершиться, то массагетов ожидал голод, так как прокормить народ уже было нечем.
Печален был рассказ военного вождя.
В степи не стало той силы, что могла объединить людей и, главное, должным образом управлять ими. Оскудела сакская земля. Беззащитной сиротой осталась она на виду у всех.
«Лишь ленивый не пойдёт на неё войной. Да вот только брать там уже нечего, и оттого пока ещё живы почти разрозненные массагеты», – думала Далайя.
Всё было гораздо хуже, чем предполагала она. Сейчас, выслушав Турпана, она с горечью осознавала, что лучшим решением в такой ситуации был бы захват власти в степи сильным вождём, пусть и жестоким.
«Страшнее всего для целого народа быть немощным и обездоленным. Такой народ, просуществовав с десяток лет, уже не сможет дать начало хотя бы одному достойному потомку, и даже если такое произойдёт и он вдруг народится, то лишь для того, чтобы проклясть свою горькую судьбу», – тяжкие мысли одолевали Далайю.
Близился к своему завершению очередной, седьмой день пути. С наступлением следующего полудня дозорные отряды ожидали всех воинов на том месте, откуда пути хаомаваргов и массагетов должны были разойтись.
Первые, не дойдя до вод Окса всего одного дня пути, уходили оттуда влево, огибая по правую руку земли Хорезма. Вторые же продолжали идти прямо и, преодолев обмелевшую реку, вступали в свои степи.
Для тех и других заканчивался этот славный поход, ставший в самый решающий момент единым.
Расставание не было долгим. Отведя в обе стороны все обозы, заранее разделённые надвое, войска массагетов были выстроены вождём для почётного прощания с отважным воинством хаомаваргов.
Дахар с племянником Патшой и тремя тысячниками находился перед своими сотнями напротив армии союзников. Они вглядывались в ряды массагетов, придерживая своих гарцующих скакунов.
Далайя и Турпан, выступив вперёд, в их сторону, остановились.
Все замерли.
– Великий вождь Дахар, вместе мы преодолели не столь долгий путь, но весь народ массагетов будет помнить всегда свершённое тобой и твоими доблестными воинами, – в полной тишине начал Турпан. – От этого места до памятного ущелья мы дошли за пять дней, обратно же вернулись двумя днями позже. Нас сдерживали многочисленные обозы с богатым трофеем и табуны лошадей, которыми мы завладели вместе с тобой и благодаря тебе. Половина всего этого добра по праву принадлежит тебе и твоим храбрым воинам. Благодарю тебя. Да продлятся твои дни!
С последними словами вождь Турпан склонил голову, прижав к груди правую руку, давая понять, что он сказал всё.
Далайя тронула коня и шагом двинулась в сторону Дахара. Тот немедля направился к ней навстречу. На середине они остановились, очень внимательно всматриваясь друг в друга.
– Последний поход должен быть достойным и памятным. Старость же бывает неподвижной и громогласной, – она улыбнулась, повторяя ему его же давние слова. – Но то ведь старость. Да к тому же она далека, – искорки озорства светились в её глазах, но они не заслоняли великого почтения к нему. – Бережливость твоих движений от быстрых мыслей. Твои поступки величавы точностью. Ты прав, молчанием мудрость никогда и никому не передать. Прощай, светлейший Дахар!
– Прощай, Далайя!
Вождь Дахар пока не мог знать того, что по прибытию в родные земли он по праву будет провозглашён царём своего народа.