К вечеру похолодало. Решили остановиться на отдых чуть в стороне от дороги, за невысоким холмом.

Небольшой караван из десяти вьючных лошадей и двадцати четырёх всадников шёл уже седьмой день. Старший каравана, седобородый сак, спешился первым, помог сойти с лошади женщине.

Все воины охраны вновь стали заниматься привычным для кочевников обустройством ночлега.

Царившая вокруг тишина изредка нарушалась лишь похрапыванием почуявших отдых животных и бряцанием оружия.

Люди молча, без суеты, исполняли каждый свою работу, и во всех их движениях угадывались опыт и сноровка.

Вскоре был разбит небольшой лагерь. Потрескивая сухим хворостом, запылали два жарких костра. Потянуло запахом нехитрого варева. Выставив дозоры, старший присел к костру, у которого уже расположилась женщина.

Ночь опустилась мгновенно, без плавного заката, как это бывало всегда в их родной степи.

Третий день от такого внезапного наступления темноты на душе у женщины появлялась тревога и что-то ещё, до сих пор не изведанное, но очень неприятное, сковывающее жутким холодком всё её сознание. Весь день она желала скорейшего отдыха, но с наступлением заката ей уже очень хотелось зари. Усталость, вопреки её ожиданию, не валила в сон, а странным образом исчезала, вытесняясь разными думами. Тяжелее всего ей было от неизвестности, ожидавшей их впереди, к тому же её одолевала тоска по родному очагу. Эти беззакатные вечера, этот вкус воды и даже запах этих костров – всё свидетельствовало о том, что они в чуждой земле, где всё не так и кажется каким-то враждебным. Именно из-за таких ощущений ещё ближе и роднее были все эти люди, простые молчаливые воины. Даже лошади, родные сакские кони, своим жаром пахли кочевьем.

«Неужели больше никогда нам не вернуться в родные края?» – думала женщина, и теперь её всё чаще обжигала эта мысль. Только здесь, вдали от степи, она впервые в жизни ощутила себя беззащитной. Ещё никогда в её сердце не было столь гнетущей тоски по человеку, который своей душевной мощью и простым, благородным величием вселял тепло и уверенность как в неё, так и во всех саков. Только сейчас она поняла, как хорошо жилось, дышалось, творилось рядом с этим человеком, какой покой был всегда на душе… Там… Уже очень далеко…

Но самое страшное заключалось в том, что, даже развернув караван, пролетев обратный путь, вернувшись в ставку, войдя в шатёр, она уже не увидела бы приветливого взгляда, под его сводами не зазвучал бы родной ей голос, её не обняли бы нежные руки и, как прежде, не прижали бы к груди…

Томирис, её царица и подруга, умерла…

* * *

Седоусый воин молча взирал на огонь, подталкивая веткой головёшки в костёр, и лишь изредка поглядывал на сидевшую в задумчивости женщину, стараясь пока не мешать течению её мыслей.

– Нам пора немного отдохнуть, – его низкий, густой голос прозвучал довольно тихо, но в нём чувствовалось тепло и даже нежность.

– Мне кажется, весь день нас кто-то сопровождает, – голос женщины хоть и с хрипотцой, но на слух приятный и сильный.

– Я усилил дозоры. Тех человек двадцать, не больше. Думаю, что это отбившиеся персы не могут найти свои войска.

– Сколько ещё осталось пути?

– Не знаю. Вчера казалось, что сегодня к вечеру мы будем на месте, но ты видишь, что здесь ничего нет и никто нас не встретил. Может быть, завтра. Если до вечера их не будет, значит, мы сбились с пути.

– Я всё больше убеждаюсь в том, что с детьми мы поступили очень правильно. В такой дороге всё может случиться, а им уже ничего не угрожает. Да, Томирис права, там будет надёжней для них.

– Что ж, дети пристроены, осталось исполнить другое её желание.

– Я только сейчас поняла её вторую просьбу. Томирис, поручив нам всё золото и драгоценности передать именно здесь, вовсе не думала о нём, она отводила нас подальше от беды, чтобы и мы остались живы. Ведь там, где дети, нас узнали бы заезжие саки.

– Значит, за нами следят не только персы, но и собратья, прознавшие о нашем уходе.

– Нет. Те были вовсе не враги, и после передачи детей они весь день сопровождали нас по велению царицы. Потом они вернулись обратно к ним. Это воины, посланные для охраны и нахождения с детьми. С ними были вьюки детей с таким же грузом.

– Я думал, что ты по-своему усмотрению решила оставить их именно там.

– Нет. Всё это было задумано заранее. А тем, что мы везём, Томирис, похоже, наградила нас, зная, что больше некому будет о нас позаботиться.

– Значит, никто не будет встречать нас, и Томирис увела наш отряд подальше от возможной погони?

– Да. Выходит, так. Но куда нам теперь податься?

– Определимся утром. От этих сложностей гораздо больше усталости, нежели от битвы. Знал бы, что так всё повернётся, остался бы с ней.

– Нам нельзя возвращаться ни в кочевья, ни к детям. Мы должны где-то осесть, схоронить груз, следить издали за детьми и при малейшей необходимости прийти к ним на помощь.

– Наверное, ты права. Так и сделаем. Теперь нам нужно перебрать всех наших недругов-соседей и держаться от них как можно дальше, существовать очень скрытно.

* * *

К полуночи все в лагере, кроме дозорных, казалось, крепко спали. Но старый воин, повидавший многое в своей жизни, не мог заснуть. Из его головы не выходили слова этой славной женщины, верной подруги Томирис. Ведь даже ей, самой преданной из всех приближённых, ей, с которой разделяла повсюду и горести, и радости, Томирис не изложила всех планов этого похода. Желание царицы знать в последние мгновения жизни о том, что самые близкие люди избежали неминуемой кары от недовольных вождей племён, было теперь понятно и ему, ведь они жаждали скорейшей её кончины, дабы наконец захватить власть в степи в свои руки.

«Жаль, очень жаль, что Томирис на исходе своей жизни осталась одна. Может быть, ей и было легче умирать, веря в то, что её дети не будут обречены на муки сородичами, не желавшими простить ни ей, ни её доблестным предкам власти над собой и всегда горевшими лютой завистью к великим их походам и свершениям. Может быть…»

То ли от дум, или же от накопившейся за эти дни усталости, но сон плавно окутал его сознание, и, сам того не заметив, старый воин крепко заснул у тлеющего костра, не ведая, что не спал не только он.

Огоньки от слабеющего, затухающего пламени играли, как в росинках, в наполненных слезами глазах женщины…

* * *

– Похоже, в ночь они подходили довольно близко к нашим дозорным, – старый воин, присев на колено, рассматривал оставленные на земле чьи-то следы.

Сотник и четверо молодых саков также внимательно всматривались в примятую местами траву.

– Мы находились вот за тем кустом, – показал рукой один из воинов на заросли в нескольких шагах от них, – и ничего не слышали.

– Это хитрый люд. Посмотрите-ка за тем взгорком, не там ли они провели ночь? – старший махнул рукой в сторону невысокого холма, и двое воинов, запрыгнув на лошадей, спешно отдалились.

Вскоре один из них вернулся и доложил:

– Там были люди, но ждали без огня. Кострищ нет.

Вслед за ним подъехал и второй воин, оглядываясь по сторонам, сдерживая горячего скакуна.

Старший направился к лагерю, на ходу оглядывая окрестности цепким, быстрым взглядом.

Караван был готов следовать дальше.

Женщина встретила спутника, напряжённо вглядываясь ему в глаза.

– Да, они где-то рядом, но почему не напали ночью, не могу понять, – ответил он на безмолвный её вопрос. – Нам не следует больше идти в этом направлении. Мы не знаем, что находится там, дальше.

Старший помог женщине взобраться на лошадь. Сам же, по-молодецки запрыгнув на подведённого к нему скакуна, стремительно взлетел на холм и стал осматриваться окрест, при этом то поднимаясь в рост, то опускаясь и прикладывая руку ко лбу, чтобы прикрыться от солнца. Широкий в плечах, он будто сливался со своим мощнотелым конём во что-то единое целое. Он не поворачивал головы в островерхом головном уборе в нужном направлении, а разворачивался туда всем телом, словно у него не было шеи. Отменный рубака и силач, он всегда имел при себе длинный меч и два акинака, чем удивлял незнакомцев, но больше поражал их, когда со звериным оскалом бросался на врага, сражая всех на своём пути одновременными ударами с двух рук. Возраст не брал верх над его телом и разумом, и только лишь серебро в его густой бороде, бровях и усах свидетельствовало о его почтенных летах.

– Четверым воинам следовать позади каравана, на расстоянии полёта стрелы. По трое – держаться с боков от него, находясь у всех нас на виду, – распорядился он, подозвав к себе сотника.

– Нам нужно идти к морю. Ничего другого в голову не приходит. К тому же только там остались родичи царицы, – возвратившись к спутнице, поделился он принятым решением.

Женщина молча повернула лошадь на запад.

Караван двинулся в путь.

* * *

Ещё один день подходил к концу. Уже было выбрано место для ночлега. Дозорные в пути не заметили преследователей. Все, как всегда, были предельно внимательны, держа наготове луки с заложенными в них стрелами. Пока всё обходилось без неожиданностей.

Остановились у небольшого ручья, в урочище. Взяв с собой сотника, старший объехал с ним тихим шагом вокруг всего леска, убедился в правильности расположения лагеря и вернулся к ручью.

Ночь наступила так же внезапно. Тишину нарушали лишь журчащая вода да лёгкий шелест листвы на деревьях. Набегавший изредка ветерок своим шорохом в ветвях настораживал воинов, напрягая их и без того обострённый слух.

Женщина казалась спокойней обычного. Старший изредка бросал на неё внимательный взгляд.

«Такое может быть и от чрезмерной усталости, и от какой-то ясности или внезапного озарения. Трудно понять её состояние», – подумал о ней старший и решил в эту ночь не смыкать глаз. Что-то сегодня тревожило его больше обычного, причём он отчётливо ощущал, что нервный трепет нарастал в нём всё сильнее, захлёстывая всё его нутро. Он был знаком ему. Такое с ним происходило всегда перед сражением. Подкинув ещё охапку хвороста в костёр, плотнее укрыв ноги спящей спутницы, он тихим шагом направился к соседнему костру, у которого, прислонившись спиной к дереву, сидел сотник.

Все, кроме дозорных, спали. Неровный свет взметнувшегося пламени то выхватывал из темноты силуэт сидящего воина, искажая красно-тёмным оттенком весь его облик, то своим дрожанием создавал причудливые тени от него на чернеющем стволе дерева. При лёгких порывах ветерка тихий огонь начинал бесноваться, и в эти мгновения каждый раз казалось, что всё вокруг наполняется движением.

Сегодня всё раздражало старого воина, и от этого ему было не по себе. Он не находил места, чтобы присесть и успокоиться. Ему очень хотелось вскочить на коня, выхватить акинаки, найти и изрубить всех, кто их преследует и не даёт покоя. Он чувствовал их присутствие, вглядывался в темноту и ещё сильнее ощущал их приближение. Завидев старшего, сотник легко вскочил на ноги. На его лице появилась тревога, но он молчал.

– Не сиди слишком близко к огню, тебя отовсюду видно, – старший обошёл костёр и остановился, скрываясь за деревом.

Сотник кивнул, быстро оглянулся по сторонам и порывисто отпрянул от яркого пламени в глубь деревьев.

– Ну-ка, подними всех. Я проверю дозорных. К кострам не подходить никому, – старший бесшумно исчез в темноте.

* * *

Первый дозорный появился перед старшим внезапно, на месте, где и был ему отведён пост. Он молча стоял, и лишь по тихому его дыханию можно было определить, что он смотрит прямо в лицо.

– Что? – старший почти шёпотом спросил у него.

– Где-то рядом. Ближе к ручью, у второго дозора. Двое или трое, но их может быть и больше, – также шёпотом ответил воин.

– Хорошо, – старший коснулся его плеча и вновь тихо исчез в темноте.

Дозорный у ручья возник сбоку от старшего, и только лёгкое движение воздуха свидетельствовало о том, что он приблизился справа.

– Где? – очень тихо, чуть склонив к нему голову, спросил старший.

– За ручьём. Пока не переходят, – почти на ухо, склонившись, шепнул огромного роста молодой сак.

– Жди, – почти прошипел ему старший и вновь удалился.

У притаившегося третьего дозорного было тихо. Никто не нарушал его участка.

Лошади, изредка пофыркивая, спокойно отдыхали под бдительной охраной четвёртого дозорного, и только лишь конь самого старшего был чем-то встревожен. Постукивая оземь копытом, раздувая ноздри, задрав высоко голову, он в полный глаз метнул на хозяина чёрно-огненный взгляд, с отражённым в нём блеском костра. «Чует он врага», – подумал старший, поглаживая и успокаивая своего верного друга.

– Ближе к полуночи начал, – тихо пояснил творящееся с жеребцом стоявший рядом с ним воин.

– Отведи лошадей подальше, к третьему дозору, – старший направился к месту, где отдыхала женщина.

Она спала. Впервые за всё время похода. Ей постелили невдалеке от костра, за небольшим кустом, дабы со стороны не было видно её при свете огня.

Сотник бесшумно появился за спиной старшего.

– Здесь оставь троих воинов. Столько же у вьюков. По одному добавь всем другим дозорным. Со мной троих к дозору у ручья. Где, по-твоему, они оставили лошадей? – тихо спросил старший, не оборачиваясь.

– За ручьём есть высокий холм, думаю, за ним, – отозвался сотник.

– Ты с остальными отбей и приведи их, – распорядился старший.

Скорым, но мягким шагом он направился к дозорному у ручья. За ним тенями юркнули трое воинов.

* * *

Перейдя с воинами в полной тишине журчащий ручей, сотник по дуге обогнул место возможного нахождения противника, очень осторожничая, приблизился к правому склону холма, затаившись, припал к земле и стал прислушаться. Вскоре до него отчётливо донёсся тихий людской говор. Костров не было. Послав трёх воинов дальше в обход холма, он с остальными стал дожидаться их возвращения. Прошло немного времени, прежде чем вернулся один из них.

Охранников возле вражеских лошадей было четверо. С ними уже покончили.

Всего же, судя по количеству скакунов, преследователей было около двадцати.

– Кто такие? – спрашивал сотник, быстрым шагом направляясь вслед за своим воином.

– Непонятно, очень темно. Кажется, персы, – на ходу, не поворачивая головы, шептал тот, ведя всех к нужному месту.

Из темноты, когда уже было слышно конское дыхание, возникли двое саков, ведя на поводу лошадей.

– Уводим всех. Идём, как пришли, но забираем чуть в сторону, – ловко запрыгивая на коня, распорядился сотник.

* * *

Тем временем старший, расставив воинов по ближнему берегу ручья, ожидал нападения врага. И он, и его люди понимали, что взоры преследователей обращены к их кострам и что они устремятся в первую очередь именно к ним в расчёте на внезапность своей атаки.

То, что сегодня должно произойти столкновение с противником, не вызывало сомнений ни у кого. Но время шло, а напряжённый слух пока не улавливал посторонних звуков от ручья.

От неподвижности стали затекать ноги и особенно спины, но любое движение могло выказать их врагу. Приходилось терпеть.

В какой-то миг старшему показалось, что он уловил шорох, но не со стороны ручья, а за спиной. Он прислушался, но было тихо. Там не могло быть неприятеля.

Внезапно возле него кто-то присел в одно ловкое мягкое движение, и вновь наступила прежняя тишина.

– Их двадцать или около того. Похоже, что персы. Теперь на четверых меньше. Лошади у нас, – очень тихо, но достаточно чётко доложил сотник.

– Все твои целы? – также тихо, почти на ухо спросил старший.

– Да. Они уже расставлены за нами.

– Что в тех дозорах?

– Пока всё спокойно.

Как прежде, в томительном ожидании шло время.

– Без лошадей их ожидает смерть. Значит, сражаться они будут как в последний раз. Нам бы самим напасть и опередить их, но очень темно, – старший с досадой всматривался в сторону ручья.

Лёгкий ветерок по-прежнему изредка набегал от прохладной воды, шелестя листвой и исчезая где-то среди деревьев. К нему уже привыкли, и теперь он не настораживал находящихся в засаде воинов так, как это было вначале, по прибытию в это место.

Закипевшая было в предчувствии скорой схватки кровь постепенно остывала, успокаивая людей, остужая боевой азарт. То ли от этого, то ли от бессонной ночи, но ближе к утру им уже не верилось, что рядом притаился враг. Всем им очень хотелось прилечь, вытянуть затёкшие ноги, забыться ненадолго в сладком сне.

Чуть посветлело небо. На его фоне стали вырисовываться неясные контуры холмов.

«Вот сейчас всё и начнётся», – ещё не успела промелькнуть мысль, как старший отчётливо расслышал всплески воды.

Противник ринулся в атаку через ручей. Он рассчитал правильно. Именно в это время суток расслабляется даже находящийся в дозоре воин.

Персы, выбравшись из воды, молча бежали между деревьями в ту самую сторону, где уже почти потухли костры саков, но ещё слабо тлели бледные угольки, тускло отражаясь на полотнах их мечей.

– Кажется, все они здесь. Пора, – решительно и жёстко скомандовал старший, обнажил оба акинака и метнулся вслед за нападающими.

Пропустив их ближе к кострищам, где была хоть какая-то видимость, саки с диким воем ударили со всех сторон. Схватка была яростной, но короткой.

Трава на небольшой поляне была обильно орошена людской кровью, отчего гладкая кожаная подошва сакских сапог всё больше скользила по ней, и воины падали, натыкаясь на тела сражённых врагов, пачкаясь в их крови, и от этого имели ещё более зловещий вид.

Всё закончилось неожиданно быстро. Разгорячённые воины в растерянности озирались по сторонам, не веря в такой скорый исход.

Небо ближе к горизонту заметно посветлело. Кто-то подбросил хворост в костры, и они ярко возгорелись, сильно и сухо треща. Всё вокруг обрело цвета, перестав быть однотонно серо-чёрным.

Воины стаскивали тела ближе ко второму костру. Их оказалось шестнадцать.

Старший, вытирая акинаки пучком сорванной травы, оглядел стоящих саков и подошёл ближе к убитым врагам, внимательно всматриваясь.

– Колчаны у всех пусты. Вот этот, кажется, жив? – он ткнул рукой в сторону воина, лежащего с краю.

Двое саков мгновенно подняли окровавленного человека. Рана была в области его правого плеча. Других повреждений не было видно.

Освободившись резким движением от поддержки, он выпрямился, превозмогая боль, придерживая раненую руку здоровой, метнул полный ненависти взгляд на старшего, но промолчал.

«На перса не похож. Наверняка, наёмник. Не молод. Для начала надо бы остановить ему кровь. Рана, видно, нетяжёлая, но крови много, долго не продержится. Ведёт себя достойно», – оценил старший, а вслух повелел сотнику заняться им.

Подошедшая к нему женщина довольно спокойно взирала на лежащих изрубленных людей. С интересом взглянув в лицо пленённого воина, она в задумчивости направилась к своему костру.

Наступил день. Тела убитых отнесли подальше в сторону и укрыли ветками в небольшом логу. Потерь среди своих воинов не было. Только двое из них получили незначительные ранения. Трофеев, кроме лошадей и оружия, захвачено не было.

Сотник доложил, что пленный жив, но упорно молчит.

По всему было видно, что напавшие случайно повстречали их караван и решили поживиться.

Ближе к полудню, продвигаясь на небольшом расстоянии от ручья, остановились также в маленьком урочище. После бессонной ночи, да к тому же не зная, что ожидает их впереди, старший решил дать людям время на отдых.

Пленного подвели к ручью. Едва присев на ослабевших ногах, он осторожно повалился на правый бок, зачерпнул здоровой рукой холодную воду и стал жадно пить. В его взгляде не было ни злобы, ни страха, ни отчаяния, он просто наслаждался вкусной влагой.

Заметив такие перемены в его поведении, старший решил поговорить с ним, предварительно повелев накормить его. Вопреки ожиданию, тот не стал запираться и охотно пошёл на разговор.

Старший оказался прав в своей догадке. Пленённый был наёмником в персидской армии царя Дария I.

После недавнего бесславного похода владыки Персии, Мидии и Лидии в земли саков, где он без битв едва избежал собственной смерти в бескрайних песках и гибели всей своей трёхсоттысячной армии, потеряв среди пустыни огромное число воинов, отдельные части его войск разбрелись по земле, желая скорей уйти от ненавистных саков-массагетов. Среди них был и этот небольшой отряд, гонимый дозорами кочевников и оказавшийся в этих краях, избегая столкновений с врагом. Стало понятным, что именно по этой причине он не мог найти обратного пути.

Сам же пленённый воин был родом из далёкой горной страны Урарту, завоёванной Мидией, ставшей теперь частью Персии. Это был его первый в жизни поход на кочевников. Ему доводилось бывать в Лидии, Вавилоне и Египте. Среди погибших в ночной схватке были ещё трое горцев. Остальные были персами.

Передав его охране, старший решил обсудить с женщиной дальнейшее продвижение каравана, так как до сих пор они не приняли решения в отношении драгоценного груза. Было совершенно неясно, как поведут себя соплеменники в приморских землях, узнав о содержимом их вьюков. Всё могло закончиться довольно печально в родственном по крови краю, где проживают такие же саки, но где они никогда не бывали.

Великий прадед царицы Томирис бывал в южных прибрежных землях Каспийского моря. Там же довольно долго находился и её дед. Даже Кир, предшественник Дария, первый царь из династии Ахеменидов, пятнадцать лет назад, идя на них войной, не стал входить в те земли, заполучив себе на службу отряды саков и исполнив их условие – не вести их в поход на сородичей.

Старший поделился с женщиной услышанным от пленённого и своими тревогами за будущее.

– Я думаю, они чтят славных предков нашей царицы и не посмеют творить бесчинства по отношению к нам. Но никто не может быть в этом уверен. Ты прав. Нужно постараться найти среди них надёжных людей, знающих в своей земле такие места, где до нужды можно сокрыть наши грузы. Мы не можем в этих краях ни схорониться, ни оставить всё это, – после недолгих раздумий высказалась она.

– Тогда нам остаётся пройти три дня пути. Может быть, выслать людей вперёд, пусть хотя бы узнают, что там творится? – предложил старый воин.

– Вышлем, когда останется один день. Людей мало. Нужно беречь их, – женщина взглянула на собеседника.

Тот одобрительно кивнул, поднялся и, как-то грузно и тяжело ступая, направился отдавать распоряжения воинам.

«Он сильно устал. Ему нужно отдохнуть. Очень нужно. Да сохранят его небеса!» – глядя ему в спину с благодарностью, теплотой и нежностью подумала она.

Остаток дня и всю ночь люди отдыхали, набираясь сил. Старший к утру был свеж, его движения были точны, шаги уже не были тяжеловесными.

Все понимали, что им предстоит долгий переход, но, видя уверенность в своём вожаке, они были бодры и готовы следовать дальше, каким бы трудным ни был этот путь.

Недавняя победа, пусть всего лишь над небольшим отрядом врага, и довольно продолжительный отдых хорошо отразились на молодых саках. Они были не так мрачны, как прежде, и даже не скупились на слова, как это делали обычно, подражая взрослым, а уже тихо подшучивали друг над другом, видимо, вспоминая свои ночные подвиги во время боя.

Обойдя небольшой лагерь, оглядывая воинов, старший явно ощущал спад напряжения среди них. Вновь уверенность в себе и товарищах царила в отряде. По всему было видно, что впервые, с самого начала этого похода, люди расслаблены именно до той степени, какова желательна и нужна для воинов в обстановке войны. Она давала возможность в случае необходимости мгновенно собраться и быть готовыми ко всему без замешательств и суеты. Старый воин был доволен происходящими переменами.

На рассвете караван вновь двинулся в путь. Хорошо отдохнувшие кони, чувствуя приподнятое настроение своих хозяев, ощущая их лёгкое, точное и уверенное управление, двигались игриво, едва сдерживая порывы ринуться вперёд, обгоняя друг друга.

* * *

Высланный вперёд отряд из трёх воинов, с которым ушёл сотник, решили дожидаться здесь же, разбив лагерь на берегу Каспийского моря. Особо подходящим для размещения это место нельзя было назвать, но и менять его до возвращения разведки не следовало.

Никто в караване, кроме старшего, никогда не видел этого моря и теперь все, помимо дозорных, устремились к его берегу, но подойти к воде в наступающих сумерках, не зная удобных спусков, они не могли.

Огромные пласты из затвердевшего песка и известняка громоздились слоями высоко над морской гладью. Стоя на их краях, невозможно было понять, как далеко внизу под ногами находится вода. Кто-то со всего размаха бросал туда камни, но грохот волн не давал ему услышать всплески.

Несмотря на суточный переход, свежий морской ветер своей сыростью и прохладой очень быстро взбодрил людей, настраивая их на решительные действия.

Пленник расположился недалеко от костра, прислонившись спиной к небольшому валуну, вытянув ноги и безвольно опустив голову.

Огонь от сильных порывов ветра порой почти затухал, но через мгновенье вновь вспыхивал и стелился языками низко над землёй, выбрасывая в стороны яркие искры. Он то ненадолго впускал мрак в ближнее пространство, то вновь освещал его причудливыми тусклыми всполохами.

Неподвижная поза пленного насторожила женщину, она подошла к нему и поначалу лишь попыталась вглядеться в его лицо, присев перед ним на корточки. В темноте за густой бородой, разросшейся почти по всему лицу, рассмотреть толком ничего не удалось. Коснувшись пальцами жёстких густых волос на его подбородке, она слегка приподняла ему голову и постаралась прислушаться к его дыханию. Он никак не отреагировал. Его веки были опущены и не разомкнулись даже при её прикосновении. Пленник пребывал в забытьи. Взяв его за руку, она сразу ощутила исходящий от него жар.

– Видимо, из-за раны, – услышала она голос старшего. – Сильно ослаб при переходе. Нужно положить его ближе к теплу, промыть рану солёной морской водой. Если перетерпит и протянет ночь, то будет жить.

* * *

«Странно, нигде нет дозорных», – сотник напряжённо вглядывался с небольшой возвышенности в расположенное в низине спящее селение. От него до моря, оставшегося правее, было довольно далеко.

Костры слабо мерцали у жилищ, но людей не было видно. Приземистые войлочные шатры чернели на небольшом расстоянии друг от друга. Возле них при неясном свете огней были различимы кибитки. Чуть дальше от всех, но ближе к сотнику одиноко стояла одна из них. Костра возле неё не было.

– Ждите здесь. Что бы ни случилось со мной, не смейте появляться, – распорядился сотник. – Если враги, то оставьте моего коня и отходите в лагерь, – добавил он, боком, аккуратно спускаясь в сторону селения.

Под его ногами теперь оказалась непривычно жёсткая растительность, неприятно ощущаемая стопой сквозь подошвы сапог.

Небо от множества звёзд было светлым и низким.

Приблизившись к кибитке, сотник припал к земле, прислушался, затем слегка приподнялся и огляделся.

«Даже собак нет. Это хорошо», – мелькнуло у него в голове.

Он бесшумно коснулся войлока. Почти в тот же миг, откинув с двух сторон пыльные пологи, из кибитки выпрыгнули четверо мужчин. Сотник мгновенно отскочил в сторону и выхватил меч. Окружить его и прижать к кибитке им не удалось. Видя его быструю реакцию и не ведая того, кто он, что ему нужно и сколько с ним людей, стражники стояли безмолвно и растерянно, ничего не предпринимая.

– Ты кто? – наконец спросил один из них на сакском языке.

– Чьё селение? – готовый к бою, тихо, но жёстко спросил его сотник, понимая, что перед ним не воины, а простые люди.

Видя, что пришелец не бросается на них, знает их язык, и сообразив, что он им не чета, а настоящий воин, старший из них, тот, что задал вопрос, вновь заговорил:

– Мы простые кочевники, остановились здесь на отдых, держим путь в родные степи. А эти юноши со мной стоят сегодня в охране. – Чуть помедлив, он нелепо добавил: – С этой стороны.

Убрав оружие, сотник в знак мирных намерений слегка поднял руки и приблизился к говорившему. Тот стоял неподвижно и как-то обречённо склонив голову к узкому плечу. Остальные также не трогались со своих мест и не выказывали какой-либо решительности.

Внимательно осмотрев стражников, сотник убедился в своей правоте относительно их отнюдь не воинского вида. Говоривший был средних лет, щуплого телосложения и ростом едва доходил ему до плеча. В том, что он сказал правду, сомнений не было. Одежда на нём хоть и потрёпанная, но была явно сакской, выделанной из конской шкуры. Из неё же был и островерхий убор на голове. Обувку не удавалось рассмотреть, но, судя по всему, это были сапоги из грубой воловьей кожи. Только теперь сотник увидел в его руке сжатый акинак. У остальных же были лишь дубины.

– Почему подались в дорогу? – спокойно спросил он.

– Так персы, – тихо и с досадой ответил старший. – Повсюду были они. Пришли. Случилось сражение. Но их было очень много, а у нас воины как ушли им навстречу, так никто и не вернулся.

– Как долго идёте? Кто старший у вас? Где остальные? И где персы? – почему-то раздражаясь, стал спрашивать сотник.

– Идём мы второй день, – задумавшись, тот тут же поправился: – Уже будет третий. Но это вся наша дорога. Вчера среди ночи у нас увели всех лошадей. Убили двух наших стражников. Старейшина после этого и слёг. Умер. Стар был, не перенёс такой беды. Теперь все здесь сляжем. А персы? Они ушли к себе. Как пришли, так и ушли ни с чем. Зря войну затеяли.

Он замолчал, затем взглянул в лицо сотнику и предложил ему:

– Чего тут стоять. Пойдём к людям, сам всё увидишь.

* * *

Едва забрезжил рассвет, сотник вернулся в лагерь. Обо всём увиденном и услышанном во временном селении саков он в подробностях доложил старшему. Женщина также внимательно слушала его рассказ.

Неожиданное известие поразило всех.

– Здесь нам нельзя оставаться. Нет корма лошадям, – после недолгого раздумья произнёс старший.

Было решено выдвигаться к обречённым сородичам. К полудню караван приблизился к холму, где их ожидали два оставленных сотником воина.

В пробудившемся с зарёй селении каких-либо перемен не было.

– Вьючных коней с охраной в десять воинов оставь здесь, – взглянув на сотника, распорядился старший.

Остальные двинулись вперёд.

Завидев приближающийся отряд, все в стане вышли ему навстречу. Их измученный вид и неуверенность, сквозившая даже в позах, являли до боли жалкое зрелище.

Впереди встречавших находился тот самый ночной стражник. Теперь он был старейшиной в этом временном поселении беженцев. За ним стояли женщины с детьми. Дети цеплялись за материнские ноги и с опаской выглядывали из-за них. Юноши расположились как-то обособленно ото всех, чуть в стороне, сбившись в тесную группу, словно волчата в стаю.

Все молчали. Даже дети напряжённо всматривались в подступающих всадников.

От разожжённых костров потянуло дымком. Иногда слышался запах мяса, что варилось в котлах.

Старых войлочных шатров было всего пять. В одном из них приняли гостей. К их приходу были готовы. Подали мясо, чёрствые лепёшки и ледяную, слегка солоноватую воду.

Новоиспечённый старейшина вопросов не задавал. А всё, что он излагал скупыми фразами, уже было известно старшему.

При всей трагичности ситуации что-то неуловимое всё же было приятно старшему. Поначалу ему показалось, что это связано с внутренней обстановкой шатра – почти родной, по которой скучали и он, и все его люди. Но постепенно он убеждался, что ощущение вызвано чем-то другим.

В какой-то момент, когда в шатре вдруг затихли все звуки, он взглянул на молчавшего старейшину и тут же понял, отчего нахлынули на него такие чувства. Просто за всё время трапезы он не слышал от старейшины ни жалоб, ни стенаний по поводу переносимых ими бед, а это было очень по-сакски, по-родному.

Привыкнув довольствоваться малым и видя удручающее положение хозяев, прибывшие быстро насытились, хотя казалось, что вся еда была ещё не тронута.

Закончив трапезу и поблагодарив всевышние небеса, землю, воду и хозяина, гости вышли из шатра. Воздух был свеж и приятен.

– Я возьму людей и осмотрюсь вокруг. Приведи сюда всех остальных. Сам отдохни, – распорядился старший.

Сотник кивнул и удалился.

* * *

Невдалеке от стана старший легко обнаружил место, где не так давно находились лошади. Бурые пятна подсохшей крови темнели на земле и свидетельствовали о расправе, учинённой напавшими над охраной. Тел не было, их предали земле.

Пройдя по следу в ту сторону, куда увели лошадей, старший понял всю бессмысленность попытки нагнать грабителей.

В остальном же ничто не указывало на присутствие людей. Изредка, но почти везде вокруг селения попадались свежие звериные следы. Это было хорошим признаком, так как напуганный человеком зверь долго не появлялся.

Вернувшись в селение и выставив дозоры, старший вдруг вспомнил о пленнике. Тот пережил прошедшую ночь и находился у одного из шатров. По его виду старый воин понял, что жить он будет. Об этом свидетельствовали его глаза: они были ясны, а взгляд – осмыслен, наполнен силой и даже твёрдостью.

Вокруг пленника вилась детвора, пытаясь, повизгивая, заигрывать с ним. Будучи обессиленным, он не мог поднять даже здоровой руки, но их не отвергал, а смешно таращил на них свои огромные глазища, отчего они пребывали в особом восторге, отпрыгивали от него, изображая испуг, и вновь наседали, с каждым разом всё чаще дотрагиваясь до него ручонками и даже забираясь ему на колени. Похоже, ему было приятно их внимание. Он изредка улыбался, открывая ровные ряды белоснежных зубов.

«К плохому человеку дети не подойдут. Особенно сакские», – подумал старший и направился к отведённому им шатру.

* * *

Прошло три дня.

По велению старшего старейшине беженцев были переданы все кони, захваченные в ночной схватке с персами.

На протяжении этих дней воины каравана обучали юношей селения, вооружённых трофейным оружием, навыкам владения им и искусству ведения боя. За столь короткий срок, казалось бы, невозможно обучить всем премудростям воинского искусства, но молодые люди были саками, и достаточно было одного показа, чтобы они достойно повторяли увиденное.

Навыки приобретались ими в изнуряющих тренировках, но главное, что вело их к быстрому успеху, всё же было заложено в их крови и передавалось от родителей к детям в течение многих сотен лет. Оно заключалось в неизменных качествах каждого сакского воина: свободолюбии, терпеливости, вольности души и телесной подчинённости, благородстве помыслов и гордой покорности, непоколебимой крепости духа и чистосердии.

За то короткое время, что прибывшие воины провели в маленьком селении, простолюдины привязались к ним всей душой. На суровых лицах женщин всё чаще появлялись улыбки, отчего в них угадывался истинный, более молодой возраст. Не редкостью стал и их смех. А в их движениях появилась лёгкость и даже воздушность.

Наблюдая за переменами в поведении людей, хозяйка каравана понимала их причину. Она была проста и объяснима. Только с прибытием её отряда все обитатели этого селения, особенно женщины, почувствовали себя уверенными под защитой воинов, родных саков.

Но ей было ясно и другое. Чем больше те привыкали к такому состоянию души, тем горче для них становилось предстоящее расставание. А оно неминуемо подступало.

Было решено пробыть ещё два дня.

Всё, что за такой сжатый срок успели сделать для собратьев старший каравана и его воины, было поистине бесценно в это тяжёлое время и в том положении, в каком оказались они, простые, добрые люди.

Что говорить о них, если сама женщина за это время незаметно для себя отвлеклась от постоянных тяжёлых дум, бередивших её душу. Ей легче дышалось среди родного народа. Дни, прожитые здесь, были как добрый сон. Пусть ненадолго, но забылись события минувших дней. В сознании куда-то далеко отодвинулись мысли о войне и неопределённости судьбы её отряда.

Странные, доселе незнакомые перемены происходили у неё в душе и ещё от чего-то другого, что настораживало её и даже пугало. Поначалу она не могла понять, что было их истинной причиной. Всегда непримиримая к любой неизвестности, она, стремясь разобраться в непонятных ощущениях и чувствах, всё больше предавалась размышлениям.

Однажды, прогуливаясь невдалеке от стана, она наблюдала за состязаниями, устроенными в очередной раз для юношей селения. Те на полном скаку стреляли из луков, бились на мечах, затем вместе с воинами каравана устремлялись вдаль, поднимая клубы пыли и пытаясь обогнать друг друга.

Зрелище было настолько интересным, что полностью захватило её.

В какой-то момент, когда все они возвращались, сбившись в плотный стройный ряд и сдерживая разгорячённых коней, при этом что-то громко и бурно обсуждая, она увидела среди них его и не поверила себе, своему внезапному озарению. В одно мгновенье всё в ней будто бы куда-то стало проваливаться, но тут же наполнило её ещё больше, вернувшись полыхающим жаром.

Её лицо горело от внезапно прилившей крови. Дыхание перехватило. Прижав ладони к щекам, не имея сил тронуться с места, ощущая неимоверный стыд, словно ей довелось стоять на всём миру обнажённой, она оглянулась вокруг, и если бы увидела кого-то рядом, то была уверена, что тут же провалилась бы сквозь землю. Но, к её радости, возле неё не было ни души.

Всадники въехали в селение.

Пошатываясь, сделав неуверенный шаг, тихо охнув, женщина плавно опустилась на землю.

Весь вечер она провела в шатре. Впервые в жизни в его мягких войлочных стенах она нуждалась, как в броне, за которой теперь находилось то, отчего ей становилось не по себе. Оно было невраждебным, но и знакомым не было. Оно просто заполнило собой всё её нутро и весь окружающий мир.

Ночь была бессонной и долгой. Мысли мелькали какими-то обрывками, изматывая тягучей путаницей в голове.

Проворочавшись до самой полуночи, изнемогая то от духоты, то от охватывавшего озноба, она решилась выйти из шатра. Лёгкий свежий ветерок тут же пробрал её до костей. Укутавшись плотнее в плащ, она немного постояла у шатра, а потом, сама того не заметив, оказалась на том самом месте, где днём с ней произошло нечто неимоверное, непонятное, но перевернувшее всё её сознание и всю её душу, засевшее чем-то ноющим в глубине сердца.

Его образ всё чаще представал перед её глазами, всплывая в памяти. Всякий раз при его появлении она упорно отгоняла его, иногда даже встряхивая головой, словно пытаясь освободиться от чего-то назойливого.

Вконец обессилев от такого странного состояния, она вернулась в шатёр и забылась тревожным сном.

* * *

«Ну надо же, какой удивительной красоты эта женщина!» – всё чаще, издали заглядываясь на неё, мысленно восхищался он.

Когда она находилась в шатре, он томился ожиданием скорейшего её появления, а увидев её, уже не мог отвести от неё взора. Но если кто-то находился поблизости от него, он старался уединиться, чтобы вновь смотреть на неё, и делал это торопливо, боясь её возвращения в шатёр. Теперь он засыпал с мыслями о ней, желая, чтобы быстрее пролетала ночь.

* * *

– Я догадываюсь, о чём ты думаешь всё это время, – после недолгого молчания произнесла женщина. – Мне не жалко для них ничего. Вот только пригодится ли им это серебро или золото? Не навредит ли?

Она находилась в шатре наедине со старшим.

– Они должны дойти до степи. Их примут, но как? – высказался он в раздумьях.

– Мы могли и не повстречать их… Но всё это не то. Нельзя, чтобы кто-то знал о том, что мы везём. К сожалению, даже они. Ты ведь понимаешь, что может произойти? Эти женщины и юнцы не выдержат пыток. За нами вслед сразу ринутся недруги Томирис. Ещё неизвестно, что ожидает нас впереди. Надеюсь, не все наши сородичи в этой стороне вот так разбрелись по земле. Верю, что не зря мы выбрали этот путь.

– Они видят вьюки, но думают, что в них мы везём оружие. Об этом я дал понять их старейшине. Он поверил.

– Мы помогли им, чем могли. Теперь у них есть и лошади, и оружие, и, главное, обученные воины. Большего им не дал бы никто.

– Да. Ты права.

* * *

Наступил день расставания. Караван был готов двинуться в путь.

Вновь, как пять дней назад, при их встрече, все селяне молча взирали на отбывающих.

Но теперь всё было иначе. Детвора не пряталась за матерями, а юноши не стояли стайкой в стороне и выступили вперёд, как подобает воинам.

Лишь женщины как-то сразу сникли и едва сдерживали слёзы, нервно перебирая жилистыми пальцами кто одежду, кто длинные косы.

Не было старейшины. Он почему-то запаздывал. Но вот появился и он. Все уважительно расступились, пропуская его к старшему каравана.

Подойдя к нему, старейшина бережно, словно чашу, обеими руками протянул ему небольшой свёрток из тонкой кожи. Старший также обеими руками принял его и сразу ощутил довольно тяжёлый вес. Старейшина молча смотрел на него, и лишь краешки его губ чуть тронулись то ли в улыбке, то ли с досадой.

Окружающие приблизились к ним.

Старший, помедлив, стал аккуратно разворачивать края свёртка. В нём лежали два слитка серебра. У него мгновенно перехватило дыхание. Он не мог оторвать взгляда от тускло-холодных неровных брусков дорогого металла. Судорожно сглотнув подступивший к горлу ком, он медленно перевёл взгляд на женщину, стоявшую рядом. Она смотрела ему прямо в лицо. Её удивительно красивые с поволокой глаза наполнились влагой. Она прикрыла веки.

Старший, как можно незаметнее вздохнув, успокаивая себя, взглянул на старейшину.

– Вам оно нужнее, – тихо произнёс тот. Затем, помолчав, добавил: – А мы почти дома, и… – по привычке склонив голову к узкому плечу, нервно дёрнув кадыком, прошептал: – …прости, что мало…

Происшедшее было таким неожиданным и так поразило всех своим величием и значимостью, что никто из них не мог и не смел даже слегка шелохнуться и нарушить воцарившуюся тишину.

Кто-то тронул старшего за рукав, и он молча, не поворачиваясь, также обеими руками передал драгоценный дар в сторону. Его бережно приняли.

* * *

Под гнетущим впечатлением и от пережитого при расставании, и от совершённого старейшиной и его людьми все в караване ехали молча.

Воины не ведали о том, что на самом деле находилось в некоторых вьюках, но были поражены не менее остальных. Сотник догадывался о содержимом поклажи, но не мог даже предположить, насколько велика его стоимость.

И женщине, и старому воину, знавшим, как никто, сколько золота, серебра и иных драгоценностей содержится в этих вьюках, было до такой степени стыдно, что они не могли смотреть друг другу в глаза и какое-то время даже ехать рядом.

Обоих надсадно одолевали одни и те же тяжёлые и неприятные мысли, щемящей болью пронизывающие их души. Люди отдали им единственную ценность, что имелась у них, и, может быть, вместе с ней попрощались с последней своей надеждой.

Не знали ни старший каравана, ни женщина, что сотник, принявший подношение, добавил к нему имевшийся у него небольшой слиток серебра и незаметно для всех положил свёрток в кибитку, которая стояла у шатра старейшины.

* * *

В том, что они вступили в земли собратьев, уже никто не сомневался. Об этом свидетельствовали не только сроки продвижения, но и то, что довелось им увидеть здесь.

Повсюду, куда они приближались, на месте стоянок были лишь давно остывшие пепелища и множество могильных холмов. От такого жутковатого зрелища липкий холодок, проникнув в людские души, больше не покидал их.

Продвигались по-прежнему настороже. Малые отряды, по три-четыре воина, рассылались в разные стороны на небольшие расстояния. Они возвращались, докладывали обо всём увиденном ими в округе и вновь отбывали в других направлениях.

Так продолжалось весь день, пока не решили остановиться у родника, в стороне от которого раньше был небольшой стан.

Ничего утешительного разведка не принесла. Людей в округе не было.

Следующие дни напоминали предыдущие.

На исходе третьего дня один из высланных вперёд дозоров сообщил, что вдали был замечен огонёк. Решили продвигаться в том направлении, но прежде направили в его сторону усиленный отряд из десяти воинов во главе с сотником.

* * *

Смеркалось. Из-за россыпей острых камней под копытами всё чаще приходилось сдерживать лошадей.

Привычная равнина сменилась скалистой местностью. Иногда невысокие островерхие скалы, очень напоминавшие сакские головные уборы, сближались до ширины звериной тропы, затем вновь расступались, открывая просторы. В таких расщелинах всадники замедляли ход до осторожного шага, выстраиваясь вереницей.

Ни одного огонька пока не виднелось.

– Где он был? – подозвав воина, спросил сотник.

Впереди в быстро наступавшей темноте простиралась равнина, но её границ уже невозможно было различить.

– Мы пришли верно, но его почему-то не видно, – вглядываясь вдаль и пытаясь успокоить вертящуюся на месте лошадь, растерянно ответил ему молодой сак.

Сотник промолчал. Все ожидали его решения. Вновь метнув настороженный взгляд в сторону темнеющей долины, он развернул коня и повёл отряд обратно.

* * *

У подножья невысокой скалы, прикрываясь ею от неизведанной для них стороны, откуда недавно явился сотник, был разбит лагерь.

Старший и женщина, выслушав его рассказ, пребывали в раздумьях.

– Там, где ты побывал с дозором… – начал старший, но тут же замолчал на полуслове, оторвал взгляд от костра, выдержал паузу, посмотрел через пламя в лицо сотнику и коротко завершил: – …закончились те земли, куда мы шли.

Было заметно, как вздрогнула женщина.

Глаза сотника, в которых отражались трепещущие огненные язычки, при последних словах старшего в ужасе расширились. Он судорожно сглотнул и прикрыл веки. Сказанное поразило обоих. В таком оцепенении они пребывали довольно долго, пока сам старший вновь не прервал тягостное безмолвие:

– Нам нужно было уходить к братским тиграхаудам.

Продолжения не последовало. Вновь воцарилась тишина, лишь изредка нарушаемая потрескиванием сгорающего сухого хвороста.

– Думаю, нам всем нужно отдохнуть. – Старший, поднявшись на ноги, мельком взглянул на женщину.

Понимая, что им не следует дальше вести разговоры, он направился в сторону от костра.

Сотник молча и недолго постоял, растерянно взирая на огонь, и, ощутив навалившуюся вдруг неимоверную усталость, тяжёлым шагом побрёл к расположению воинов.

«Как всё бессмысленно! Какой толк от этих богатств и от всего этого похода? Кому всё это нужно, когда на всей земле нет маленького родного клочка, где было бы всё как прежде, своё, настоящее. Уж лучше покинуть этот мир. Почему я не осталась с Томирис и не ушла из жизни вместе с ней? Зачем послушалась её? Дети? А что дети? Их мог сопроводить любой воин. Какая была необходимость во мне? Что такого я сделала в этом походе? Кому легче от моего присутствия здесь? Сплошная бесполезность и ненужность. Наверное, даже обуза. Будь проклято всё! Как я устала! Сколько ещё скитаться в таких мучениях? Для чего?» – в отчаянии думала женщина, не имея сил отогнать жалящие сознание мысли.

Она лежала на расстеленной кошме, свернувшись по-детски клубком, впервые не скрывая рыданий, всхлипывая, шепча сквозь слёзы одну и ту же безответную фразу:

– Для чего?

* * *

До полудня следующего дня её никто не потревожил. Только однажды, как ей показалось, кто-то бережно укрыл её, но она не была уверена в том, что это было на самом деле. Она не могла понять, спала ли она или была в каком-то забытьи, но чувствовала себя разбитой и до тошноты обессиленной.

Лишь одна мысль назойливо стучала в её голове: «Это всё… Это всё…» В какой-то миг она вдруг смутно уловила, что в такт словам она, сидя, раскачивается из стороны в сторону, и ей тут же стало очень страшно за себя.

«Наверное, именно так человека покидает разум», – очень отчётливо и спокойно подумала она. И вместе с этими думами тотчас же слетела пелена с её глаз, она словно прозрела и вновь ясно увидела всё вокруг себя. Ей сразу стало легче на душе. Одновременно она ощутила и прилив сил во всём теле.

Подойдя к журчащему ручейку, женщина осмотрелась по сторонам. Вдоль обоих его пологих бережков росли небольшие кусты, чередуясь с лежащими валунами. Воздух здесь был свежим и прохладным. Чистая водица, искрясь в солнечных лучах, повторяя изгибы неглубокого русла, игриво убегала, теряясь где-то за камнями. Зачерпнув руками студёную, но мягкую влагу, поднеся к лицу и прижав её ладонями к щекам, она долго наслаждалась её холодком. Мелкими струйками вода по шее сбегала вниз к груди, удивительно освежая тело. Прислонившись к одному из валунов и ощутив спиной его тепло, она вытянула шею и подставила лицо палящему светилу, зажмурив глаза от его яркого света, сквозь тонкие веки улавливая проникающий жар. Какой-то приятной пустотой на душе воцарился покой.

Пребывая в такой неподвижности, медленно, будто боясь вспугнуть что-то трепетное, лишь одним движением руки, чуть склонив набок голову, она стянула с неё островерхий головной убор из тонко выделанной кожи, от которого по бокам и сзади свисала под собственной тяжестью защита из очень мелких переплетённых металлических колечек. Чёрные как смоль волосы пышными тяжёлыми локонами скатились к плечам. Свет синевой блеснул по волнистым прядям. Слегка встряхнув головой, чтобы удобнее разложить их, она впервые за последнее время вновь почувствовала себя женщиной.

Ей вспомнились молодые безмятежные годы, когда весь мир, как казалось ей, был создан для неё. Когда не были ещё известны страх и тревога. Когда сны были лёгкими и сладкими и всё вокруг состояло из тепла и заботы. Вот и сейчас, в воспоминаниях, кусочек той жизни сотворил чудо, и она, хоть всего на миг, но побывала там, в своём прошлом, почерпнув из него что-то неизменно-сердечное, то, что никогда больше не должно было покинуть её.

Теперь она твёрдо это знала и верила, что с ней однажды, скоро, должно случиться нечто замечательное. И оно обязательно будет другим, где-то и в чём-то очень похожим на всё доброе, оставшееся в тех далёких годах, но по своей значимости станет также очень близким её душе, новым и важным для её сердца в будущем.

* * *

«Наверняка, враги покойной царицы уже направили по нашему следу свои отряды. По времени беженцы давно должны были дойти до кочевий. Ну а для нас обратного пути нет. Впрочем, и впереди идти нам не к кому. Оставаться здесь – значит обречь себя на неминуемую смерть. Мне нужно срочно принять какое-то решение и что-то сделать, ведь должен же быть хоть какой-то выход из этого нелепого положения, в какое мы угодили?» – в раздумьях пребывал старший, присев на камень у ручья, несколько ниже по течению от места, где располагался лагерь. Как он ни старался, а ничего стоящего в голову ему не приходило.

Невдалеке от него, раздевшись до пояса, умывались воины, шаля и сильно разбрызгивая воду, капли которой, искрясь на солнце переливами разноцветья, растворялись в воздухе.

Старший отвлёкся от своих гнетущих мыслей и стал просто наблюдать за воинами. Среди них был пленённый горец. За все дни, что он находился среди отряда, люди привыкли к нему, и порой казалось, что он всегда был с ними.

«Странно как-то получается. Он совсем чужой нам человек, а никому из нас не мешает. Может быть, это происходит оттого, что все мы равны перед опасностью выбранной нами дороги, и именно она объединяет нас своей постоянной неизвестностью?» – теперь другие мысли как-то сами по себе потекли в его в голове под размеренное журчание ручья.

Жаркий дневной воздух стал наполняться вечерней прохладой.

«Зачем его-то я взял с собой?» – поднимаясь, подумал он. Недоумённо пожав плечами себе же в ответ, старый воин направился в сторону стана.

* * *

– Полсотни. Наши. Племени не знаю. Прошли от меня очень близко, на расстоянии полёта стрелы. Нас они не заметили. Видимо, высланный ими вперёд дозор ушёл немного раньше нашего подхода к этому месту. Идти без разведки они не могли. Находятся отсюда всего лишь в полудневном переходе, – докладывал неутешительную новость прибывший сотник.

– За нами они направлены. За тем, что мы везём, – не отрывая взгляда от пламени костра, как бы размышляя вслух, тихо произнёс старший. Чуть задумавшись, он добавил: – Беженцы не знали об истинном грузе. Они поверили, что мы везём оружие, поэтому отдали нам последнее серебро. Но их рассказам не очень вняли в степи. Вожди решили проверить.

Он вновь задумался, затем, взглянув на женщину, коротко завершил свою мысль:

– Выходит, мы правильно поступили, не одарив их старейшину тем же.

– Посланный за нами отряд уже находится здесь, а это значит только одно: о местонахождении детей царицы никто не знает. Это важнее всего, – посмотрев ему в глаза, произнесла женщина. Переведя взгляд на сотника, она продолжила: – То, что они идут по нашему следу, вполне объяснимо. Они пожелали убедиться в том, что это действительно мы. Как они поступят дальше, мы не знаем. Иные вожди всегда подчинялись Томирис только из боязни и при всяком удобном случае пытались показать истинное своё отношение к ней. К сожалению, время настало смутное, и неудивительно, что следом за нами пришли именно свои, а не чужие.

При этих её словах сотник потупил глаза. Он как-то сразу сильно осунулся, почувствовав себя неуверенно под её взором.

– Что-то ещё? – заметив перемены в его поведении, спросил старший.

– Да, – с решительностью встряхнувшись, сотник посмотрел ему прямо в лицо. – Они преследуют нас только по моей вине. Я оставил подношение старейшины, те слитки серебра, в его же кибитке. К ним добавил свой, что был у меня. – Он на какое-то мгновение опустил голову, но тут же выпрямившись, взглянул на женщину и добавил: – Не знаю, почему так сделал. Наверное, пожалел их. Простите.

Воцарилась тишина.

Старший переглянулся с женщиной. На её лице он не увидел ни упрёка, ни сожаления, и, более того, оно излучало понимание и даже радость.

– Ну что ж, так вышло, что ты невольно, сам не зная о том, освободил каждого из нас от душевных мук, что так долго терзали нашу совесть. Ну а то что нам предстоит скорая встреча с собратьями, жаждущими её, не так уж и страшно. На всё воля небес, – переведя взгляд на сотника, дружеским тоном произнесла женщина.

* * *

Эту ночь и старший, и женщина провели в раздумьях. Каждый из них на своём жёстком ложе думал об одном и том же: о превратностях судьбы, приведшей их, саков, в земли, где обитали такие же, как они, саки, и куда за ними по пятам пришли тоже саки, сородичи, но уже преследователи, с кем, наверняка, произойдёт скорая и для многих последняя встреча.

Потоком вязкой горечи по их сознаниям разливалась мысль о том, что им, пережившим столько трудностей в этом походе, доведётся встретиться в бою с теми, кто был совсем недавно рядом с ними, к кому, в числе прочих, им очень хотелось скорее вернуться, с кем всегда совместно приходилось бить врага, защищая друг друга.

«Если спросить каждого из воинов, пришедших следом за нами, хотят ли они такой встречи с собратьями и кровавого её исхода? Наверняка ответ будет один – нет», – думала женщина.

«Всегда, во все времена, есть веление тех, кого нельзя ослушаться ни при каких обстоятельствах. Именно этим сильна великая степь», – впервые с сожалением размышлял старший.

Разница в думах женщины и старого воина была лишь в том, что она воспринимала всё, что делала теперь, как исполнение последней просьбы подруги. Он же относился к своим действиям и поступкам как к выполнению последней воли царицы.

Но и то и другое было связано с одним и тем же человеком и являлось святым долгом для обоих.

* * *

В полдень следующего дня, оставив с караваном женщину, придав ей двух сильных воинов и пленного горца, старший выстроил свой отряд у небольшой возвышенности, недалеко от лагеря.

Уходить от преследователей не имело смысла, равно как и пытаться скрыться от них и выждать их ухода.

То, чему предстояло свершиться, старый воин воспринимал с облегчением, так как для него это был выход, пусть даже такой, но выход, и с ним наступал конец всем его бесполезным скитаниям и, главнее всего, мучительным раздумьям о будущем.

Преследователей было вдвое больше. Они выстроились в одну ровную линию. Вглядываясь в безмолвно стоящие ряды и пытаясь разглядеть лица, старый воин в душе вовсе не желал повстречаться взглядом с кем-то из знакомых ему людей, если таковые и были, и делал это больше по привычке, нежели сознательно.

Хотя их численность и была больше, но во всём остальном они были полным отражением его отряда.

В середине построения, слегка выступив вперёд, на гарцующем коне восседал их сотник. Он не был знаком старшему. От того, что он не пытался вести переговоры, а молча ожидал начала битвы, было легче на душе.

Всё было предельно ясно. Со стороны противника не допускалось ни коварных хитросплетений в действиях, ни никчёмных пустословий, и такое его поведение было явным выражением почтения или хотя бы уважения. Именно за это старый воин был благодарен тому незнакомому сотнику.

Солнце палило нещадно. Всё в округе было залито ослепительным светом, отчего до рези в глазах вся земля до горизонта казалась одного золотистого цвета, и лишь небо отличалось белёсо-дымчатой синевой.

Взглянув в бездонную высь, старший мгновенно выхватил оба своих акинака, молниеносно вскинул их вверх, по-молодецки вздыбил коня и резво развернул его в полный круг. Тут же разорвав тишину, подобно разъярённому барсу издав низкий душераздирающий рык, он во весь опор помчался на противника. Такого, похоже, не ожидал никто, даже его воины. Быстро опомнившись, взвыв, вслед за ним помчались сотник и все остальные.

Зная, с кем вступили в бой, отчётливо понимая, что теперь уже нет иных путей кроме смерти либо победы, воины отряда больше не видели в противнике своих сородичей, как это было несколько мгновений назад. Теперь перед ними находился враг.

Сотник преследователей, выхватив длинный меч, двинулся навстречу. Но сделал он это как-то замешкавшись, неуверенно. И даже конь под ним, похоже, не понявший команд хозяина, слегка ступив вперёд, подался назад, осев мощным крупом и едва не опрокинувшись. Он быстро выправился, но встал боком к нападающим, удерживаясь лишь тем, что часто и неловко перебирал передними копытами, чем невольно напугал всех всадников, стоящих рядом и за спиной сотника. Драгоценное время было потеряно.

Налетев прямо на сотника, седой воин лишь на миг взглянул в его лицо, на котором успела отразиться лишь растерянность, и тут же сразил его ударом акинака с правой руки, почти одновременно рубанув другим акинаком находящегося возле него воина.

Опомнившись, противники полумесяцем ударили по нападавшим. Завязалась жестокая резня.

Битва была упорной и продолжалась с переменным успехом.

Всюду, где появлялся старый воин, весь забрызганный кровью, под копыта взбешённых лошадей валились сражённые враги. Но они всё же брали числом и окружали кольцом его редеющий отряд. Вращаясь на своём мощнотелом скакуне, он, приподнявшись в седле, цепким взглядом выделил своего сотника и ринулся к нему.

Доставать до воинов противника, а тем более наносить удары по ним короткими акинаками становилось всё труднее, так как под копытами, на земле, всюду лежали тела. Между всадниками, не покидая их ни на шаг, крутились, то вздыбливаясь и напуганно тараща глаза, то опустив низко гривастые головы и лягаясь, потерявшие наездников кони.

Старый воин заменил один акинак длинным мечом.

Видя, что противник сжимает кольцо, он, развернув скакуна, прорвал его и, сгоряча проскакав по дуге в сторону холма, за которым был караван, вновь повернул его, быстро рассматривая всё поле битвы.

– Прошу тебя, потерпи ещё немного, – пригнувшись к липкой от крови конской гриве, прохрипел он и помчался обратно.

Когда до самого крайнего всадника оставалось небольшое расстояние, он услышал топот настигающих его лошадей. В спешке не имея возможности оглянуться, он повернул скакуна в сторону, пытаясь хоть одним глазом заметить скачущих за спиной людей, но увидеть кого-либо из них ему не удалось.

С наскока сразив попавшегося на пути воина, он с большим усилим, но развернул разгорячённого коня и, взглянув в сторону новоявленных конников, поразился увиденному. На полном скаку в спины окруживших врагов врезалась четвёрка всадников: первой, подавшись всем телом вперёд, выставив над головой коня вытянутую руку с мечом, летела женщина; чуть отстав от неё, прикрывая её справа, словно её тень, мчался горец; почти вровень с ними пронеслись ещё двое воинов.

От неожиданного натиска, а более того от появившейся свежей силы, об истинной численности которой преследователи не могли знать, они дрогнули. Потеряв сотника, не получая никаких команд, обессиленные воины, мгновенно перестав сражаться, стали отступать в разные стороны.

Продолжая рубить тех, кто находился слишком близко к нему, старый воин не заметил, как оказался в отдалении от своих людей, между двумя вражескими всадниками. Один из них был уже на расстоянии вытянутой руки от него. Он потянулся к нему. Оставался совсем небольшой промежуток, как вдруг передние ноги его коня подкосились, и он всем телом подался вперёд и припал к гриве.

Старый воин не видел, что второй всадник, наскочивший слева, со всего нижнего замаха рубанул по ноге его коня. Выронив акинак, он тут же левой рукой ухватился за гриву, скользя по липкой крови, густо пропитавшей её. Конь судорожно пытался вскочить, но никак не мог сделать это и всё сильнее заваливался на левый бок, всей мощью подпрыгивая на коленях, помогая себе частым вскидыванием головы.

В какой-то миг старому воину показалось, что они поднимаются, но в этот самый момент сильный удар меча отсёк ему голову. На землю одновременно и бездыханно упали оба: и он, и его верный друг.

* * *

Подлетевший с небольшим опозданием сотник, издали на скаку видевший страшную кончину старого воина, грудью своего могучего коня опрокинул замешкавшегося врага и тут же коротким замахом отрубил ему руку.

Круто развернувшись на месте, понимая, что вожаку уже ничем не помочь, он спешно направил скакуна обратно.

* * *

Женщина умело отбивала вражьи наскоки, при этом успевая вовремя уворачиваться, ловко управляя послушным конём и нанося точные ответные удары.

Поначалу растерявшийся противник теперь бился отчаянно, но его активность была какой-то запоздалой, безысходной и явно без стремления повергнуть врага, взять над ним верх.

Несколько раз угроза неминуемой гибели нависала над женщиной, но в эти страшные мгновенья горец успевал отразить врага, вовремя врезаясь клином между ней и наскочившим на неё всадником, отважно вступая в поединок и выходя из него победителем. Ещё не восстановившись от прежней раны, он заметно слабел, быстро теряя силы.

Всё было закончено незадолго до наступления заката.

Над всей равниной воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь похрапыванием лошадей, стоявших небольшими группами по всему полю битвы. Низко склонив головы, изредка обмахиваясь хвостами и пофыркивая, встряхиваясь и прикасаясь друг к другу мордами, они втягивали раздутыми влажными ноздрями едва посвежевший вечерний воздух. Между ними повсюду лежали тела убитых воинов.

Сон одолел живых, как только они ступили на землю, сойдя с коней.

* * *

В течение всего следующего дня оставшиеся трое воинов, сотник и горец, превозмогая неимоверную усталость, предавали земле погибших в прошедшем бою.

Раненых не оказалось. Минувшая ночь отняла у них едва тлевшие жизни.

В такую жару тела нельзя было оставлять на солнце, иначе они сразу раздувались и начинали смердеть. Под общую могилу использовали небольшую расщелину в стороне от ручья. Большую часть дня, подтаскивая на шкурах землю, над ней возводили невысокую насыпь.

Старшего каравана, старого воина и вождя, похоронили здесь же, но отдельно от остальных, согласно древней сакской традиции, насыпав холм немного выше первого.

Ночь с долгожданной прохладой вновь своими объятиями мгновенно окутала землю, погрузив в крепкий сон натрудившихся за день людей.

Разведя небольшой костёр, оберегая покой спящих, у огня находилась лишь женщина. Только теперь она была способна мыслить, осознавая случившееся, пытаясь понять и оценить ситуацию, в которой оказалась.

Накануне вечером, даже у могил погибших, отдавая им дань уважения, доведённая до полного изнеможения, она пребывала в полусознании, в полузабытьи.

«Я понимаю, ты больше не мог находиться рядом со мной, оберегать меня и этот караван. Видно, действительно наступил твой последний день. Ты понял это, но уже ничего поделать не мог. Мне трудно, как никогда, но я благодарна тебе за всё. Больше, чем сделал ты, никто бы не смог сделать на целом свете», – женщина мысленно обращалась к старому воину.

В какой-то миг ей показалось, что он сидит по другую сторону огня и, как всегда, молчаливо, но очень внимательно слушает её.

«Я всегда думала, что давала тебе советы, когда ты спрашивал о чём-то меня. Какая глупость! Ты просто бережно вдохновлял меня, уже зная всё наперёд. Наивная женщина возомнила себя кем-то что-то значащим… Я в огромном долгу перед тобой, мой старый верный друг. Вот только не знаю, как и когда верну тебе его… Но теперь и я уже знаю, что мне делать и как поступить… Ты уж не обессудь меня», – думала она с горечью.

От нахлынувшей тоски всё её нутро заклокотало болью. К горлу подступил ком, не давая вздохнуть. Сердце разрывало грудь своим учащённым биением. Она не выдержала и зарыдала. Плакала она долго, словно девчонка, всхлипывая и вздрагивая всем телом. Слёзы, враз вырвавшись наружу, уже текли не переставая, медленно освобождая дыхание, успокаивая сердце и облегчая душу.

Далеко за полночь, вконец обессилев, она уснула.

* * *

Пробудившись незадолго до рассвета, больше по привычке, нежели от бодрящего отдыха, не сговариваясь меж собой, с трудом переставляя ноги, воины потянулись к ручью.

Сотник, подойдя к спящей женщине, бережно укрыл её и направился к лошадям.

Почувствовав чьё-то прикосновение, ещё не отойдя ото сна, она на мгновение подумала, что это он, старый воин, но тут же вспомнив всё, не размыкая век, присела, приходя в себя, вновь ощутив тяжесть во всём теле.

В полдень, когда все расположились на отдых вокруг огня, каждый в своих думах, она, взглянув на сотника, поднялась и направилась к грузу. Вскочив на ноги, он последовал за ней.

Вернулись они с мешком, который он нёс на себе. Бережно положив его у ног женщины, он отступил в сторону. Все поднялись с мест и стояли вокруг костра.

– Братья мои, – женщина окинула всех спокойным взглядом, не пропустив и горца.

– Здесь нет чужих. Здесь все равны, – уловив, что он подался назад, она вернула его. – Мы долго шли в эти земли, но не нашли того, к чему стремились. В том нет ничьей вины. Так было суждено. Теперь нас всего шестеро. Мы всегда были свободными, свободными и покинем этот мир, подобно ушедшим братьям. По велению небес в этой далёкой земле нам довелось сойтись в смертельной схватке с родственными саками. Они исполняли приказ новых правителей степи, мы же, преданные сердцем своей царице, исполнили её последнюю волю. Я не знаю, что ожидает каждого из вас дальше, но теперь я знаю, как поступить мне. Прежде чем объявить своё решение, я хочу свершить то, что считаю нужным. Так поступила бы Томирис.

С этими словами она присела, аккуратно перерезала ножом завязки мешка и стала вытаскивать из него войлочные свёртки, раскладывая их перед собой на земле.

Воины молча, но явно с нарастающим напряжением наблюдали за происходящим, не смея даже пошевелиться. Разложив содержимое мешка, она выпрямилась.

Успокоив дыхание, взглянув прямо каждому в глаза, она попросила приблизиться сотника. Тот, шагнув в её сторону, встал возле неё.

– Помоги мне. Они тяжёлые, – прошептала она. Затем громче добавила: – Примите это, доблестные воины. Оно ваше по чести.

Все по-прежнему стояли в оцепенении. Никто не решался подойти первым.

Сотник посмотрел на женщину. Увидев её одобрительный лёгкий кивок, он стал по очереди подзывать стоящих воинов, поднимая с земли долю каждого из них и вручая в руки.

Остался горец. Он встретился взглядом сперва с женщиной, затем с сотником. Они оба смотрели на него спокойно, очень душевно и даже как-то почтительно. Он принял дар.

Последним женщина сама наградила сотника, развернув сначала свёртки и коснувшись рукой их содержимого. Груда тускло-серых слитков серебра неровными гранями сверкнула на солнце. Прижав правую руку к сердцу, сотник почтительно склонил голову.

– Теперь каждый из вас вправе сам решать свою судьбу. Отныне никто из вас не должен задерживаться здесь. Вы исполнили свой долг до конца. Возьмите сколько нужно лошадей. Поделите еду между всеми. Да помогут вам небеса в ваших дорогах!

Все продолжали молча взирать на неё. Уловив в их взглядах немой вопрос и недолго постояв в задумчивости, она, собравшись с духом, тихо, но твёрдо произнесла:

– Я остаюсь здесь.

* * *

Она покинула воинов и, как несколько дней назад, пришла к ручью, на то же самое место, к валуну.

От принятого решения и от исполненного долга перед оставшимися людьми ей стало легче на душе. Только сейчас она поняла, какой тяжёлый груз, какая непосильная ноша довлела над ней весь этот поход. Отныне всё это закончилось.

Думать о будущем ей не хотелось. Мелькнула лишь одна мысль: «Будущее, каким бы оно ни было, теперь уже не страшит, потому что, оказывается, не боязно лишь за себя, когда ты ни за кого не в ответе».

Как и в первый раз, вода своей прохладой освежила её. Она долго пригоршнями бросала её себе в лицо, отчего замирало сердце и трепетно прерывалось дыхание. Это было прекрасно.

Вдоволь насладившись, она подошла к валуну, ладонью погладила его тёплые плавные выступы, словно нечто живое и нежное, прислонилась к нему спиной, вновь прикрыв веки, подставляя лицо жарким лучам солнца.

И так же, как в первый раз, сняла головной убор.

Среди смоли тяжёлых волнистых волос, тускло блеснувших синевой на свету, по правому плечу струилась тонкая белоснежная нить…

* * *

В этот день никто не покинул лагеря.

Возвращаясь, она увидела, что костёр по-прежнему мерно полыхает, треща сухим хворостом. Вокруг него, не занимая её места, расположились воины.

Вечерело. Присев к огню, только теперь она почувствовала сильную усталость. Веки сразу отяжелели, глаза стали смыкаться. Бороться со сном не было сил. Она уснула впервые за эти дни легко и безмятежно.

* * *

Пробудившись раньше всех и подкинув хворост в затухающий костёр, она прошла к лошадям, мирно пасущимся невдалеке, осмотрела все оставшиеся вьюки и, взяв из одного небольшой кожаный мешок, направилась прямо к ручью, туда, где чуть ниже по течению от её валуна находилось большое чашевидное углубление. Предрассветное звёздное небо излучало столько света, что его было достаточно для того, чтобы разглядеть нужное место.

Она подошла ближе к нему, оглянулась по сторонам, прислушалась к тишине, быстро сняла с себя все одежды и, поёживаясь от утренней свежести, медленно ступая, вошла в холодную воду.

Дойдя до середины чаши и на миг задержав дыхание, она погрузилась в её глубину.

Поначалу ей показалась, что вода слишком студёная. Преодолев желание выскочить, она вдруг ощутила, что её тело уже стало привыкать к прохладе, и когда она всё же поднялась, то лёгкий ветерок показался ей ледяным, и она вновь присела.

Подобного наслаждения она не испытывала уже очень давно. Несколько раз подряд она, окунувшись с головой, тут же выпрыгивала из воды, фыркая от удовольствия, разметав мокрые волосы, разбрызгивая во все стороны стекающую по лицу хрустальную влагу. Сотни и тысячи переливчатых пёстрых капелек-искорок, разлетаясь от неё, подобно моросящему дождю с лёгким шумом ниспадали на волнистую поверхность затона. Стройное, сильное тело упруго извивалось, блестя бусинками воды в звёздном сиянии.

Вдоволь насладившись купанием и выйдя на берег, она облачилась в принесённые с собой чистые одеяния. Удобная, мягкая одежда своей лёгкостью и новизной придала ещё больше уверенности как её душе, так и телу.

«Наверняка, все уже приняли решения, и сегодня я узнаю о них», – направляясь к костру, думала женщина.

Ей не хотелось, чтобы кто-то остался с ней. Она была настроена решительно и не допускала мысли впредь за кого-то, кроме себя, нести ответственность.

Всматриваясь в лица спящих, она невольно задумалась о причинах, по которым остались живы именно эти люди. Кроме сотника и горца, все трое воинов были молоды и семей не имели.

«Никто из них не искал смерти, как это сделал старый воин и вождь, не вынесший больше тяжести жития ради других. Во все времена простому человеку, пребывающему в подчинении у кого-либо и исполняющему его волю, живётся без терзаний в душе. Только мыслящий и творящий за других страдает больше всех. Но такова судьба. Для одного жизнь – это неизменная участь, для другого – возможность выбора. Никто не повинен в своём предначертании. Только тот подвластный люд достоин уважения, кто не мешает стоящему над собой собрату вершить своё, ниспосланное небесами назначение, и послушно и без сомнений исполняет до конца его повеления, – мысленно рассуждала она. – Насколько я помню, у него есть дети, – вспоминала она, вглядываясь в лицо спящего сотника. – Благородный, чуткий человек, помог беженцам, не задумываясь, отдав им свой единственный слиток серебра. Ему обязательно нужно вернуться к семье, поднять детей», – подумала женщина о нём с теплом.

Переведя взгляд на безмятежно спящего урартца, раскинувшего руки во всю ширь, она впервые внимательно всматривалась в его черты. Первое, что бросалось в глаза, была его ужасная худоба. Выглядел он гораздо измождённее, нежели был в день пленения. И даже густая растительность на его лице не могла скрыть собой его впалых щёк. Резкие, глубокие морщины лучами расходились в стороны от глаз, под которыми темнели отвислые полукруги кожи. Две чёткие борозды, отступая от крыльев ноздрей, терялись в его усах, вычерчивая припухлость над верхней губой. Высокий лоб также был испещрён морщинами, лёгкие порывы ветерка полностью сдували с него пряди черных вихров. На худой, но жилистой шее, выпячиваясь под кожей упругой тёмной прожилкой, ритмично пульсировала кровь.

«Ведь он сам вызвался идти в битву с пришедшими за нами саками, желая помочь нашим воинам», – впервые подумалось ей.

Словно почувствовав на себе её взгляд, он повернулся на бок, заложив под голову свои худые, но словно витые из одних жил руки.

В один миг поток её нежных воспоминаний, тепло бередящих душу, остудила своей внезапностью хлёсткая мысль: «Но ведь он с такой яростью сражался с саками! Пусть они и были нашим противником в том бою, но противостояли нам, таким же сакам. Неужели он, убивая их, мстил нам за своё пленение, за смерть своих товарищей?»

Ей стало не по себе. Она даже отодвинулась от него, утирая вспотевший лоб. Ей не хотелось верить в то, что он поступал именно так.

«Но тогда почему же он не покинул нас вчера? Ведь я наградила его равно со всеми, и этого богатства хватит ему на всю жизнь, – успокаиваясь, она продолжала размышлять. Но следующая нахлынувшая мысль вновь тут же наполнила её душу неприятным холодком: – Может быть, он не уходит от нас и ждёт удобного случая, чтобы покончить и с нами? Насколько я поняла из сказанного им, его страна находится где-то в этих краях».

В какой-то миг ей показалось, что она угадала и поняла его истинные, враждебные намерения. Ничего другого ей просто не шло на ум.

– Так оно и есть, – сама того не заметив, вслух произнесла она.

В следующее мгновение у неё в руках блеснул нож.

Зарождался рассвет. Звёзды потускнели и ближе к светлеющему горизонту вовсе пропали.

Не решаясь свершить то, что казалось ей единственно правильным и спасительным для всех остальных, она замерла, подавшись вперёд, по привычке пробуя пальцем остриё лезвия.

Сотник, шумно засопев во сне, повернулся на бок. Взглянув на него, женщина вдруг резко поднялась и отошла в сторону от костра.

«Если даже так, мне не следует поступать опрометчиво. Его судьбу должны решить все. Это будет справедливо, – вновь успокаиваясь, думала она. – Да и как я объясню им причину такой жестокости? Зачем награждала его днём, чтобы свершить над ним казнь среди ночи? Не воспримут ли они мой поступок как сумасшествие?»

Она вложила нож в ножны и взглянула на горца. Он спал, как прежде, безмятежно, по-детски подтянув худые колени к груди.

Решив пройтись и немного успокоиться, она направилась в сторону пасущегося табуна. Отойдя на несколько шагов, она вдруг подумала: «Так не спят убийцы. Так могут спать только люди с чистой душой».

* * *

Молодые воины, запив холодной водой вяленое мясо и чёрствые, но вкусные лепёшки, занялись обычными делами. Приведя своих коней к ручью, они стали поить и купать их.

Остальные лошади, следуя стадному инстинкту, также находились у ручья. Не имея уже хозяев, они не разбредались, а держались всё это время вместе, сбившись в один табун.

Горец, прислонившись спиной к валуну, чинил свою одежду, изредка поглядывая в сторону ручья, и когда лошади вдруг затевали какие-то свои нехитрые игрища, он подолгу заглядывался на них, любуясь их величавой красотой, радуясь таким их повадкам и сияя открытой улыбкой.

Сотник, осмотревшись по сторонам, направился было к женщине, одиноко стоявшей у свеженасыпанных могильных холмов.

Он ещё поутру уловил происшедшие в ней перемены, связанные не столько с её облачением, сколько с её поведением вообще. Теперь она была какой-то другой, свободной, раскрепощённой, и даже сейчас, видя её с распущенными волосами, он чувствовал, что её внешний вид отражает внезапные изменения её душевного состояния.

Не решаясь потревожить её, он остановился на подходе.

День был не очень жарким. Сменившийся ветер стал прохладным и сырым. Впервые за эти дни он дул с севера, от моря.

Покусывая травинку и ощущая во рту кисловатый привкус сочного стебелька, сотник присел на землю.

Когда-то давно, очень давно, в шатре у царицы появилась она, весёлая худенькая девочка. Он не знал, откуда она взялась, но, как и другие, замечал, как нежно и внимательно относилась к ней Томирис. Везде, где бы ни появлялась царица, в её свите всегда была она.

Шли годы. Он стал воином и принял участие в битве с савроматами. Изредка бывая в ставке Томирис, он всегда видел её подле царицы. Она взрослела, превращаясь в статную особу. Со временем к ней стали относиться как к младшей сестре Томирис. Дружба с царицей не повлияла на её добрый нрав. Изменившись внешне, она, как и прежде, оставалась доброжелательной и чуткой к людям. Он хорошо помнил, как встревожились многие, не видя её в стане довольно продолжительное время. И, как бывает в таких случаях, в кочевьях стали появляться различные слухи. Но всё стало понятным, когда она появилась вновь во время сражения с персидским царём Киром.

Прямо накануне той великой битвы по велению самой царицы он впервые возглавил целую сотню. Он помнил тот замечательный день. Тогда в нём всё возликовало от счастья. До начала битвы ему казалось, что за его спиной раскрылись два белоснежных крыла. Вспоминая позже, как он в тот день украдкой поглядывал себе за плечи, и впрямь надеясь увидеть их, ему становилось смешно от такой наивности. И сейчас, вспомнив то своё поведение, он мотнул головой и усмехнулся, прыснув в густые усы.

То сражение с персами было кровавым и долгим. Превосходящее их почти втрое воинство Кира уже к закату стало одолевать. В битву были введены последние силы саков… Мечта каждого воина служить в них! Это была гвардия царицы. Отборные десять тысяч воинов. Но вскоре в бой вступила и личная гвардия Кира. Надвигался крах. И в самый, казалось бы, последний миг, когда уже не было сил, произошло поистине удивительное действо, до сих пор потрясавшее его душу и сознание. В битву вступили юные воспитанники царицы.

Он, как это было с ним всегда при думах о том давнем и удивительном событии, ощущал неимоверный трепет.

Ему тогда казалось, что все замерли на поле сражения от увиденного. Зрелище было потрясающим. Никто не ведал о них. В великой тайне хранилось создание и существование этой конницы. Но самое главное и воистину поразившее сакских воинов заключалось в том, что эту спасительную лавину возглавляла и вела в бой она, женщина, стоящая сейчас в одиночестве у холмов.

То ли от резкого порыва ветерка, хлёстко ударившего по лицу, то ли от разбередивших душу воспоминаний глаза сотника повлажнели. Выплюнув изжёванную травинку, он жёсткими пальцами протёр их.

Прошло ещё какое-то время, и она, развернувшись, направилась прямо к нему.

Поднявшись с места, он невольно залюбовался ею. Её волосы слегка развевались на ветру. Красивая, ладно сидящая на ней одежда была стянута на тонкой талии широким поясом, к которому сбоку были прикреплены ножны. Поступь её была упругой и очень женственной.

Она подошла к нему, пристально, но с теплотой посмотрела ему в глаза и пошла дальше, в сторону костра.

Сотник, проводив её взглядом, почувствовал какую-то неловкость и вдруг понял, что ему уже давно нужно было привести в порядок свою одежду. Укорив себя за небрежность, он решительно направился к ручью, где, словно дети, плескались трое молодых саков.

* * *

Присев у костра, женщина ощутила, что голодна. Нарезала ножом тонкие кусочки сыра и лепёшки и с удовольствием стала их жевать, словно никогда не ела ничего вкуснее. Быстро насытившись, протёрла нож и вложила его в ножны.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, она обернулась и увидела горца, сидящего у валуна. Он быстро отвёл глаза и продолжил начатую работу.

Она приблизилась к нему и стала с интересом наблюдать, как он почти ровным бруском известняка подтачивал клинок длинного меча. Делал он это искусно, умело водя камнем по самой грани лезвия, ловко и точно подставляя стороны полотна.

Горец прервал работу и встал, не решаясь посмотреть ей в лицо. От его неподдельного смущения и почти несуразной, как бы юношеской позы с опущенными руками и потупленным, словно у провинившегося озорника, взором, ей стало забавно.

Она молча присела невдалеке от него, так же, как он, прислонившись спиной к камню, и тем самым дала ему понять, что всё нормально и не стоит взрослому мужчине так смущаться перед ней.

Он вновь опустился на своё место и, чуть помедлив, продолжил своё занятие, временами пробуя ногтем остриё и подправляя шероховатости. В конце концов, напоследок ещё раз тщательно проверив всю заточку меча, он аккуратно стряхнул крошево с колен и бережно положил оружие и точило у ног.

Просидев недолго в молчании, они оба, словно по команде, задрали вверх головы и взглянули на небо. Высоко над ними парила едва видимая одинокая птица. В попытке заслониться от ослепляющего, яркого солнечного света, опять же словно заранее сговорились, они ладонями одновременно прикрылись от лучей, желая получше рассмотреть её.

Заметив свои совпавшие дважды одинаковые движения, они взглянули друг на друга с нескрываемым удивлением, улыбнулись и всего через миг уже легко и безудержно смеялись.

Смех был долгим, чистым и облегчающим. Всем со стороны было заметно, что его частые наплывы сотрясали их и заставляли то откидываться, освобождая дыхание, то вновь пригибаться к коленям. У обоих от смеха обильно выступили слёзы, крупными каплями стекая по щекам.

Постепенно приходя в себя, успокаиваясь, горец провёл пару раз широкой ладонью по лицу, утирая с него влагу, вновь взглянул в высь и тихо, как бы возобновляя свои прерванные размышлении, прошептал:

– Это орёл. Там, где я родился, в горах, есть и его гнездо. Птица не может быть без гнезда. – Чуть помолчав, он посмотрел женщине в лицо и с грустью добавил: – Гнездо может быть без птицы.

Не успев опомниться да и не зная, как отреагировать на такой поворот в его поведении, увидев тоску в его глазах, а в словах уловив печаль, она опустила голову.

Они долго сидели в безмолвии, не смея нарушить тишину, каждый думая о своём.

Когда обоим показалось, что молчание слишком затянулось, женщина, поднимаясь, словно продолжая и свою мысль, также тихо произнесла:

– Здесь будущее очень быстро превратилось в прошлое.

Горец внимательно посмотрел на неё.

* * *

День завершался прохладным вечером. Все находились у костра. От усиливающихся порывов ветра огонь горел всполохами. Необычно громко трещал быстро поглощаемый им хворост. Пламя волнами бросалось в разные стороны, сильно разбрасывая жаркие искры.

Однообразие последних дней действовало на всех как-то особенно. Они привыкли существовать в постоянном движении, лишь изредка имея свободное время, не задумываться о будущем, быть всегда готовыми к исполнению воли старших, а в этот вечер заметно приуныли.

Молодые воины сегодня были какими-то растерянными, чрезмерно чуткими и настороженными по отношению к женщине. Они нервно ёрзали, сидя у огня, слишком часто меняли позы, не находя удобного положения.

Горец же, напротив, был собран и очень серьёзен. В нём не было прежнего тихого смирения и отчуждённости. Гордо расправив плечи, выпрямив спину, он расположился на своём месте, был неподвижен и не отводил взгляда от костра.

Сотник сидел, широко расставив ноги, свесив руки поверх согнутых колен, опустив голову, и ковырялся веточкой в земле.

Во всём их облике ощущалось некое ожидание.

«Чего они все ждут от меня? Я всё уже сказала им. Больше мне нечего добавить к своим словам, да и сделать для них я ничего другого не могу. Неужели они не понимают, что я для себя всё уже решила? Или им жаль покидать меня? В таком случае мне остаётся повелеть им так поступить. Но и этого, похоже, делать не нужно. Дважды повторять одно и то же у нас не принято. Если они всё же решили остаться со мной, то как мне быть? – она в недоумении окинула взглядом сидящих людей. – А, будь что будет. Больше я не пророню ни слова», – окончательно определилась она.

– Я ухожу от вас на заре, – глаза горца сверкнули отражённым в них пламенем.

Скользнув по воинам блестящими угольками зрачков, он остановил свой взор на женщине.

От его низкого и твёрдого голоса, впервые неожиданно прозвучавшего в полную силу и оттого бывшего незнакомым ни для кого из них, все вдруг встрепенулись.

Ровным тоном он продолжил:

– Мне пока не дано понять, почему вы не пошли в родные степи с уходящими туда сородичами, хотя уже увидели, что здесь, куда вы все так стремились, никого не осталось. Не знаю и причин вашего сражения с такими же, как вы. Теперь, когда вас осталось совсем мало и вы в такой дали от своей земли, вы почему-то расходитесь по одиночке. Но одно, думаю, я понял правильно. Вам некуда идти, или даже если и есть куда, то уже нет желания, а может быть, и сил.

Поначалу сказанного им никто, кроме женщины, не понял.

Он ненадолго задумался.

Понимая, что его слушают, он завершил:

– Когда-то, очень давно, враги пришли в мою землю. Вместе с другими детьми они забрали и меня. С той поры мне не довелось увидеть её. Пусть на чужбине, но я выжил. Остался ли кто-то из моих сородичей, я не знаю, но очень хотел бы… Хотя как я узнал бы их? Прошло много времени, может быть, миновала вся моя жизнь, и я вдруг оказался так близко к тем местам, где раньше была моя страна… Мне не нужны богатства. Вижу, и вы не трепещете перед ними. У нас не принято оставлять в пути того, с кем провёл хотя бы одну ночь у костра и поделился глотком воды. Не знаю, что вы решили, но хочу предложить вам идти со мной и не оставаться здесь, где даже ваших могил никто никогда не найдёт. Я не покинул вас раньше лишь по этой причине.

Вновь наступила тишина.

От сказанного этим человеком, к которому все привыкли и даже не вспоминали о том, что он пленённый чужеземец, на всех повеяло теплом.

Не знавшие как поступить, молодые воины вновь ощутили подобие надежды. Их, как никого, тяготила дарованная свобода. Не ведая того, что с ней делать, воспитанные в подчинении старшим и исполнении их воли, они были готовы идти куда угодно и жить где угодно, но только везде и всюду очень нуждались в чьём-то покровительстве. Ими должны были повелевать и руководить. Иного существования они даже не представляли. Важнее всего для них было служение кому-то, но этот кто-то обязательно должен был быть своим человеком, а не чужаком, и поэтому они не отрывали глаз от хозяйки каравана, единственно способной принять решение и сделать выбор.

* * *

В ущелье они вошли в полдень третьего дня похода. Обступившие их высокие горы пропускали солнечный свет только к своим вершинам, тускло рассеивая его и едва освещая подножья, не давая лучам светила согревать их своим теплом.

Местами скалы подступали настолько близко друг к другу, что между их вершинами синева неба становилась подобием самой настоящей реки с причудливыми ребристыми и гранёными берегами, отчего при движении с задранной вверх головой и долгом её созерцании она как бы оживала и несла свой ровный поток навстречу смотрящему. Часто взирать в высь никому не хотелось: от этого кружилась голова.

Воздух в низине был густым и плотным, и людям казалось, что его можно потрогать. Порой их не покидало чувство, что они его толкают и раздвигают своими телами.

В какой-то момент едва различимая тропа повела наверх. Начало подъёма все ощутили по своим лошадям. Мышцы на их загривках заметно взбугрились от напряжения.

Возглавляемый горцем караван, ведомый в известном только ему направлении, растянувшись длинной вереницей среди скал, стал медленно подниматься к перевалу.

В пути, как воины ни старались отогнать ставший ненужным табун скакунов, тот продолжал двигаться за ними. Не видя со стороны старших особых возражений против этого, они прекратили тщетные попытки и больше не обращали внимания на идущих следом животных.

Царивший здесь холод взбодрил приуставших путников.

Гористая местность поражала не видевших ранее такого пейзажа кочевников своим безмолвным величием, сковывая сознание каждого из них, сжимая до немыслимого предела всё его существо, привыкшее к равнинным просторам.

С большим трудом одолев, как казалось им, бесконечный подъём, на подступах к которому тропа заметно расширилась, а скалистые вершины отступили далеко в стороны и стали значительно ниже, люди были потрясены увиденным.

Перед ними в низине находилась долина, вся покрытая лесами, зелень которой была необычайно тёмной в предзакатных лучах. Подавшись вперёд, горец молча всматривался в неё, впиваясь во всё внимательным взглядом, глубоко вдыхая свежий, чистый воздух.

Они долго стояли ровным рядком, наслаждаясь невиданным доселе зрелищем и не смея нарушить величественную вечернюю тишину. Изредка все мельком поглядывали на своего проводника. Каждый из них понимал, что этот странный горец привёл их туда, куда стремился попасть всю свою жизнь.

Впервые им доводилось спускаться с гор. Продвигались медленно, с особой осторожностью. Лошади ступали тяжело, иногда скользя и притормаживая задними копытами, при этом низко осаживаясь.

Лес принял их в свои объятия с последними лучами светила. Охватившая всё вокруг темень остановила продвижение.

Подошедшие сзади кони, наткнувшись на стоящих всадников, стали обходить их с двух сторон, шумно пофыркивая и уверенно углубляясь в чащу. От их близкого присутствия и спокойного поведения, а главное, от родного запаха, терпко исходившего от них и перебивавшего ударивший в нос незнакомый аромат разнотравья, молодые саки воспрянули духом и вновь были готовы смело встретить любую неожиданность.

Имея от природы зоркое зрение и быстро пообвыкнув к темноте, они уже отчётливо различали друг друга.

Горец приблизился к ним, поравнялся с женщиной и тихо сказал:

– Если я не ошибаюсь, то здесь недалеко должен находиться родник. Следуйте за мной.

Развернув коня, он стал медленно продвигаться по окраине леса. Все тронулись за ним. Вьючных лошадей, как прежде, на поводу вёл сотник.

Благодаря цепкой детской памяти горца и его острому чутью, уже скоро они были на месте: до слуха людей донеслось тихое, размеренное журчание воды.

В эту ночь по совету своего проводника костёр не разжигали.

Определив очерёдность охранения, освободив от вьюков лошадей, все крепко уснули у родника, на мягкой душистой траве.

* * *

Пробудившись с первыми рассветными лучами на удивление отдохнувшими, вдоволь насладившись вкуснейшей родниковой водой, бьющей из-под земли в небольшой чашеобразной ложбинке, кем-то бережно обложенной камнями, саки с изумлением огляделись.

Вопреки их ожиданию, местность вокруг была далеко не равнинная, как показалась с высоты. Повсюду, розовея каскадами, возвышались невысокие плосковерхие скалы. На них небольшими группами росли причудливые деревья с золотисто-коричневой шершавой корой, покрытой сплошной чёрной паутиной трещин. Все они, как на подбор, были одного вида и у самых макушек имели густые, разлапистые тёмно-зелёные кроны. Корни этих древес, переплетаясь словно жилы, выпячивались тугими канатами на ребристых каменистых склонах.

Там же, где между удивительными скальными островками оставались клочки равнины, среди деревьев буйствовала ярко-зелёная растительность, больше напоминавшая разостланные ковры, нежели живую траву.

Но более всего люди были поражены не дикой природой, а творением рук человеческих, которое находилось прямо над ними и не сразу было замечено ими. У подножья высокой скалы, сливаясь с нею, возвышалась крепость. С того места у родника, где они провели ночь, им сложно было определить её истинные размеры, но в том, что данное сооружение огромно, не сомневался никто.

Приблизившись к крепости, они увидели, что по краям от неё, влево и вправо вдоль горного отрога тянутся почти бездонные пропасти.

* * *

Покосившиеся, местами изрядно прогнившие деревянные крепостные ворота были распахнуты настежь и заунывно поскрипывали при изредка набегавшем ветерке.

Стены крепости, довольно широкие, особенно у оснований, высотой в рост десяти человек, были выложены, как и все внутренние сооружения, из шероховатого пластинчатого камня и на первый взгляд казались не очень прочными.

Дальние от ворот нагромождённые строения тыльной стороной упирались в высокую отвесную скалу.

От них по бокам, образуя в середине почти ровный квадрат площади, тянулись две постройки, больше напоминающие собой обычные навесы, задние части которых образовывали боковые стены крепости. Слева под навесом, в его срединной части, находился обложенный камнями колодец.

Только возле ворот не было никаких пристроек.

Воздух во дворе был прохладным и чистым.

Вся внутренняя площадь была выстлана плоским камнем, по которому гулко зацокали копыта лошадей, которых ввели в крепость на поводу: дорога, ведущая к её воротам, больше напоминала заросшую тропу и была очень крутой, из-за чего люди не стали даже пытаться взбираться по ней верхом на конях. Пройдя в прохладу навесов, лошади встали на отдых.

Осмотрев внимательно подступы к крепости и оставив одного воина у ворот, сотник последовал за остальными к дальнему строению. Каждое из его помещений имело отдельную островерхую крышу, но на стыках надёжно соединялось с другими под единым покровом, основой которого, равно как и у навесов, были деревянные конструкции из брёвен и жердей. Сверху они, вплоть до боковых стен, накрывались плитами из тонкого плоского камня, при этом нижний край каждой из них накладывался на плиты предыдущего ряда.

Пол везде также был каменный, и от света, проникающего из узких окон, больше похожих на бойницы, на нём виднелся толстый слой пыли.

Поначалу людям показалось, что помещений в строении слишком много и что в них можно запутаться, но, осмотрев его и пройдя обратно, они вскоре поняли незамысловатость всех проходов и удобство их расположения.

Первую ночь в крепости путники встретили во дворе у костра под навесом, пока не желая размещаться по отдельности.

Из короткого повествования горца они узнали, что эта крепость была построена очень давно, ещё при правлении царя всех урартцев Аргишти, и оберегала границу страны от прихода врага через ущелье, по которому они сюда и добрались. Других сведений о ней, как понимали все, он, скорее всего, не знал.

Будучи совсем мальчишкой, он с отцом приводил в крепость волов и овец, которых должны были постоянно поставлять из их селения. Возле родника, к которому они пришли прошлым вечером, ему и его родителю доводилось отдыхать перед обратной дорогой.

* * *

Утром следующего дня, взяв с собой с разрешения сотника одного воина и по две лошади каждому, горец отбыл осмотреть округу.

Следом за ними выпустили пастись всех лошадей, оставив ворота отрытыми.

Люди понимали, что горцу хотелось как можно скорее увидеть своё бывшее селение и узнать обо всём, что там творилось.

По совету урартца привезли родниковую воду: из колодца не брали, боясь отравы. Обживать помещения не стали, ожидая его возвращения.

Прошло три дня. В полдень охранявший ворота воин сообщил сотнику о замеченных им всадниках, продвигающихся по окраине леса в сторону крепости.

Все были настороже, в полном вооружении. Из-за густых зарослей деревьев им долго не удавалось рассмотреть идущих, но после того как первым из чащи выехал горец, все вздохнули с облегчением.

Увиденное дальше было не очень понятным. Верхом на коне, окриками подгоняя нескольких овец, за ним следовал какой-то незнакомый человек в одежде из косматых шкур. Сидя на одной лошади, появились ещё двое в таких же, как у него, накидках. Они на привязи тянули огромного навьюченного вола. Последним продвигался молодой сак, за которым молча бежали две большие лохматые собаки.

Только после того как они все спешились у крутого подъёма, все обратили внимание на притороченные вьюки на лошадях горца и воина.

Вереница стала медленно подниматься к крепости. Женщина и сотник встречали их на середине двора. Два воина стояли по сторонам от ворот.

Войдя во двор, горец приостановился возле женщины и, взглянув на неё, последовал дальше под навес, ведя своего скакуна. За ним прошли остальные.

Молодой сак, передав коня одному из воинов, приблизился к старшим. Молча постояв перед ними, как бы предоставляя им возможность удостовериться в том, что с ним всё в порядке и заметив одобрение на их лицах, он побежал на помощь к горцу.

Прибывшие незнакомцы замерли у ворот. Возле них, плотно сбившись, стояли овцы.

Два лохматых огромных пса, обнюхав воина у ворот, подбежали к женщине и сотнику, часто принюхиваясь, обошли вокруг них и тут же, повиливая куцыми хвостами, направились дальше.

Первой к чужакам тронулась женщина. Ещё на подходе к ним она заметила, как двое из них, пониже ростом, прячась от неё, подались за спину мужчины. Подойдя ближе, она стала с интересом рассматривать одежду на нём. Доходившая почти до пят широкая косматая накидка наглухо завязывалась на шее грубым шнурком. Очень низко надвинутый головной убор был сшит тоже из шкур и закрывал половину его лица.

Только теперь, вблизи, она поняла, что стоящий перед ней человек был юношей. Широко расставив ноги, он крепко сжимал в руках поводья коня и вола, внимательно следя за её движениями.

Что-то необычное в его лице сразу привлекло её внимание. Лишь пристальнее всмотревшись, она поняла, что он слеп на левый глаз, где вместо зрачка было мутное пятно чуть темнее белка. Глубокий багровый шрам, рассекая левую бровь, тянулся по щеке до верхней губы.

Осмотрев его, она взглянула на тех двоих, что продолжали прятаться за ним. Прижавшись к нему, они, в свою очередь, с интересом и опаской рассматривали её. Ростом они были значительно ниже юноши, в таких же, как у него, накидках, только их лица до глаз были закрыты чёрной тканью, и, хотя и не было видно всего остального, женщина поняла, что перед ней стояли две девочки, причём одна была чуть выше и постарше другой.

Взглянув на сотника и подошедшего горца, она развернулась и пошла к костру.

Ближе к вечеру, когда солнце наполовину скрылось за горами, громко пофыркивая, размахивая гривами и хвостами, дробно цокая копытами, во двор влетел табун. Псы с сиплым лаем, вздыбив шерсть, бросились к нему. Могучий, широкогрудый жеребец, бежавший впереди табуна, втянув раздувшимися ноздрями воздух, умерил шаг, затем, высоко задрав голову, метнул на них огненный взгляд и, как прежде, направился под навес. Псы, отступили, прекратив лай, пропустили всех остальных лошадей, успокоились и улеглись у колодца.

Для вновь прибывших, как и для воинов, был разведён отдельный костёр.

Впервые в этом пристанище беженцев в котле варилось мясо, распространяя аромат по всему двору. От этого запаха, от тихого блеяния овец в загоне, от лежавших в стороне чутких собак, от огня, полыхавшего теперь в трёх кострах, женщине показалось, что она находится в родном кочевье. Пусть ненадолго, всего на миг, но она ощутила всем нутром необычайно лёгкий покой и умиротворение.

К еде приступили молча, наслаждаясь горячим, хорошо проваренным мясом. Ели непривычно долго, тщательно пережёвывая каждый кусок мякоти, похрустывая хрящиками, получая от этого огромное удовольствие. Было видно, что люди соскучились по такой пище.

Псы обгладывали кости, изредка рыча и иногда поглядывая на людей.

Женщина, как и сотник, догадывалась о том, что довелось увидеть горцу в своём бывшем поселении, но разговора на этот счёт не затевала, а задавать вопросы у саков принято не было.

От соседнего костра к воротам, набрасывая на ходу на плечо колчан со стрелами, направился воин, сменяя своего товарища на посту.

– Там никого не осталось, – нарушил тишину горец. – Если б не собаки, мы бы не встретили их.

Он кивнул в сторону дальнего костра, где отдыхали приведённые им люди, на мгновение замолчал и продолжил:

– Они находились в пещере, расположенной невдалеке от селения. О ней чужие люди не могли знать. Когда приходили враги, все, кроме воинов, уходили туда и пережидали войну. Здесь много таких потаённых мест. Там эти девочки и пережили зиму. Они нашли и выходили юношу. Пришедший враг не пощадил никого. Никто, кроме них, не успел укрыться. В той пещере на случай войны даже в мирное время держали немного скота. В ней всегда по установленной очереди находились селяне. В тот раз наступил черёд их семьи. Мать этих девочек увела за собой преследователей, но сама так и не вернулась.

Больше он ничего не сказал.

Среди ночи, когда все уже спали и лишь у ворот бодрствовал и молча возился с собаками стражник, женщина тихо подошла к костру, у которого расположились дети.

Лица девочек были открыты. Дети были очень похожи друг на друга. Подложив под головы свои мохнатые головные уборы, они дружно посапывали во сне.

Слабое пламя тускло освещало близкое пространство, едва отбрасывая подрагивающие тени от упоров навеса, но его всё же вполне хватало для того, чтобы разглядеть спящих.

Из-под тёмных лоскутов ткани, что туго обтягивали изящные головки обеих девочек и концами которых днём они прикрывали свои лица, выбивалось множество длинных тонких косичек.

Поправив сползшие с девочек накидки, женщина присела и долго смотрела в их лица.

Также бесшумно вернувшись обратно, она прилегла.

Псы, прекратившие было возню, проследив за ней, вновь продолжили игру, тихо и беззлобно рыча.

* * *

Весь следующий день, начиная с рассвета, был полон неожиданностей, приятных для поселенцев.

Пробудившись, и женщина, и остальные саки обнаружили, что укрыты мохнатыми длинными накидками. Такая же была и на стражнике у ворот. Несмотря на диковинный внешний вид, накидки оказались лёгкими и тёплыми. От такого внимания горца всем было очень приятно.

Хорошо отдохнувшие, сытые люди в заметно приподнятом настроении увлечённо занялись обустройством помещений.

Вновь почувствовав себя детьми, окружёнными защитой и заботой взрослых, девочки с удовольствием всюду наводили порядок. Иногда был слышен их звонкий смех.

Их старший сородич несмотря на свой суровый вид был самым обыкновенным юношей. Без пушистой козьей накидки, худой и долговязый, смешно, словно на ходулях, переставляя ноги и раскачиваясь всем телом из стороны в сторону, он с радостью бегал по разным их поручениям.

Напоив одну овцу из колодца и убедившись в его чистоте, перестали носить воду из родника, где теперь утоляли жажду только лошади.

Среди привезённых из пещеры вещей, помимо раздаренных накидок, выделанных конских и овечьих шкур и верёвок, была ещё и всевозможная утварь, изготовленная из глины и дерева.

Несколько дней подряд все мужчины, кроме дозорного, отправлялись с волом в лес и доставляли оттуда хворост, жерди и брёвна, из которых при помощи верёвок они соорудили ворота и нехитрые лежанки, покрыв их шкурами. Излишки сложили под навес.

Всем были отведены отдельные помещения, но, больше по привычке, они продолжали коротать вечера во дворе у костров, где, притомившись за день, и засыпали.

В эти дни, с утра помогая всем остальным, в послеполуденное время женщина была сильно увлечена каким-то своим занятием, расположившись в стороне от кострищ, на свету. Никто ей не досаждал, сдерживая нарастающий интерес.

Девочки не решались приближаться к ней, но всё чаще заглядывались на неё не столько из любопытства, сколько любуясь её красотой.

Мельком поглядывая на них, она продолжала свою работу.

Так было до тех пор, пока однажды, выйдя за ворота, она не поманила их идти за ней и, не дожидаясь, направилась вниз по тропе, на которой отчётливо были видны следы волокуши. В руке у неё был небольшой кожаный мешок.

Последовавшего было за ней воина она отослала обратно, заверив, что ему не нужно беспокоиться и что скоро они вернутся. Рядом с ней по обе стороны, высунув языки, шли собаки.

Родниковая вода, переливаясь через камни, убегала вниз, становясь невидимой под травой. Ощущая под ногами влагу, слыша журчание ручейка, женщина медленно пошла по его течению, внимательно осматриваясь по сторонам. Девочки двигались за ней на некотором отдалении.

Наконец она увидела то, что искала. У основания дерева, где сильно примятая трава отступила в стороны, оголяя каменистую землю, ручей выбегал из-под зелени и до самых краёв наполнял небольшой котлован, из которого чуть ниже он вновь вытекал прозрачной тоненькой струйкой.

«Видимо, здесь бывают наши лошади», – подумалось женщине. Отойдя на несколько шагов, среди деревьев она сразу заметила свежую тропу, на которой склонившиеся стебельки трав, не надломившись, вновь выпрямлялись. Повсюду на тропе лежал почти свежий конский помёт.

Присев у края затона, ощутив его влажную прохладу, она зачерпнула воду обеими ладонями и бросила её себе в лицо. Обе девочки, тихо опустившись под деревом, иногда переглядываясь, с интересом наблюдали за ней.

Она сняла с себя всю одежду, вошла в воду и тут же ощутила огромное удовольствие, истинное наслаждение.

На время забыв о присутствии девочек, она стала по-детски плескаться, то приседая в воде, то вставая из неё во весь рост, вертя головой и во все стороны разбрызгивая волосами стекающие с них капли. Только после того как она почувствовала лёгкое утомление, учащённо дыша, она взглянула на девочек.

Те, поёрзывая, продолжали сидеть, но уже освободили лица от прикрывавшей их ткани. По их глазам было видно, что они пребывали в изумлении и даже в восторге от всего увиденного.

Женщина слегка наклонилась, зачерпнула обеими ладонями пригоршню воды и, откидываясь назад, бросила её на них. Взвизгнув от неожиданности, прикрываясь от брызг, девочки забавно попадали в стороны.

Выйдя из воды, она подошла к детям и, взяв за руки, подвела ближе к затону. Затем присела перед ними и стала по очереди раздевать, начав снимать одежду со старшей. Опустив руки, они послушно стояли, не отрывая от неё глаз.

В последнюю очередь она развязала узлы на лоскутах тканей, покрывавших их головы, сняла их и лишь после этого внимательно осмотрела худые тельца девочек. Неожиданно для себя она почувствовала к ним одновременно и жалость, и нежность, и ещё что-то, доселе неизведанное, но повергшее её нутро в волнительный трепет. Взяв детей за руки и осторожно заведя в воду, она приступила к их купанию.

Когда девочки начали расплетать свои косички, женщина вышла на бережок и, присев на их место у дерева, греясь в тёплых солнечных лучах, с упоением стала наблюдать за ними.

Обе девочки были подростками, причём разница в возрасте между ними была небольшой.

Одна из собак, подойдя к воде, немного полакала, отошла обратно и улеглась в траве.

Обсохнув, женщина подошла к лежащему мешку и стала вытаскивать из него содержимое.

Девочки закончили купание, вышли из воды и побежали на своё место. Чёрные прямые волосы, прикрывая их лица, рассыпались мокрыми длинными прядями, отливая на солнце синевой, оттеняя узкие белые плечи и обнажая маленькие острые грудки.

Женщина, взглянув на них, уловила перемены в их облике, но не сразу догадалась, отчего именно они вдруг произошли, и лишь внимательно всмотревшись, она поняла, что без косичек они выглядели иначе, несколько старше.

Пока девочки обсыхали, она неспешно облачилась в чистые одеяния, взяла в руки то, что готовила все эти дни, и, подойдя к ним, протянула каждой из них чистую одежду из тонко выделанной кожи.

Подшитые штаны и длиннополые рубашки пришлись им впору. Как бы оценивая свой труд, женщина осмотрела их со всех сторон, оставшись вполне довольной. Затем собрала старую одежду и направилась к воде.

Ближе к вечеру, когда они были на полпути к крепости, под лай собак, сильно обдав пылью, их обогнал табун.

Впереди, как всегда, лёгкой рысцой шёл жеребец.

* * *

Ночью заморосил дождь. Люди впервые разошлись на ночлег в обустроенные помещения, где повсюду в небольших чашеобразных углублениях посреди каменных полов развели огонь.

Женщине не спалось. До сих пор ей не доводилось в это время находиться у костра одной, тем более в таком странном каменном жилище, совершенно необычном для кочевников, привыкших к своим уютным войлочным шатрам, почти всегда наполненным людьми, особенно вечерами.

Отвлёкшись от нахлынувших мыслей, она стала осматриваться.

Помещение было небольшим, с невысоким сводом, характерным для всех здешних строений. У дальней стены с единственным узким, словно большая щель, окном-бойницей поставили низкую деревянную лежанку, обтянутую сверху хорошо выделанной мягкой овечьей шкурой. Лежанка была накрыта подаренной горцем накидкой. В углу, касаясь её подножья, возвышались принесённые сотником вьюки. Вокруг небольшого костра на полу лежали мягкие шкуры.

На плосковерхом невысоком камне, стоявшем справа от входа, была расставлена часть привезённой утвари. Глиняный кувшин был наполнен холодной водой. За ним в углу были сложены сухой валежник и хворост.

На таком же камне слева лежало её оружие: меч, кинжал, лук, колчан со стрелами и небольшой круглый щит из толстой слоёной воловьей шкуры с пришитыми к нему круглыми железными бляхами.

Низкий входной проём от верха до самого порога был завешан мягко выделанной, аккуратно вырезанной конской шкурой. Больше ничего не было.

Лёгкий дымок от огня струился ровной лентой и, отрываясь от пламени, поднимался вверх, частью растворяясь под сводом, частью же скользя к окну.

Отстегнув крючки тонких бляшек, сняв с себя пояс с прикреплёнными к нему ножнами и положив его к остальному оружию, уставшая за день женщина присела у огня.

К звукам потрескивающего костра примешивался и доносящийся со двора шум дождя.

«Может ли чужая земля стать родной, а совершенно незнакомые люди стать вдруг близкими? Наверное, да. Но для этого должно пройти очень много времени. В таком случае, хватит ли одной человеческой жизни, чтобы понять всё это? Может быть, достаточно произойти каким-нибудь важным событиям, и люди, все те, кто пережил их совместно, уже невольно обретают единение? И только тогда среди них и возникает именно то, что сейчас нарождается между нами в этом месте», – как-то сами собой потекли её размышления.

Появившиеся мысли об одном тут же плавно переливались в другие. Она не прерывала их течения, не пугалась таких их быстрых перемен и продолжала свои раздумья.

«Нет доблести и чести у того, кто совершает намеренное убиение или свержение сильного человека, ведущего за собой всех своих подданных. Ведь сами того не замечая, люди находятся под его защитой, и когда его вдруг не стало, они остаются одни перед всеми земными бедами, от которых он всегда оберегал их. Вот тогда и наступает их запоздалое прозрение и раскаяние, но глупое и бессмысленное дело уже сделано. После него, истинного вожака, остаётся лишь жалкое и недолгое подражание бездарностей… Всё, что можно видеть, слышать, чувствовать и ощущать, обязательно имеет свою неотъемлемую противоположную пару, и всегда одно из них по душе, а другое ненавистно. Так происходит оттого, что всё живое тленно. Нет смерти только лишь там, где нет жизни. Никогда не умереть не родившемуся. Всем очень сладка жизнь, даже если она самая захудалая и никчёмная, но её неразлучная вечная напарница смерть во все времена проклинается всеми, и, может быть, поэтому она так страшна для всех? Одни люди наносят раны, другие их исцеляют, и если первых ненавидят как зло, то вторых восхваляют как добро. Но если бы не было первых, то откуда тогда взяться вторым? Не познав явь, никогда не понять её изнанку».

Утомившись от нахлынувших дум, она вскоре прилегла на лежанку, закутавшись в тёплую накидку.

* * *

Шли дни. Повседневная жизнь складывалась так, что каждый в крепости имел занятие, полезное для всех. Постепенно стали заводиться нехитрые бытовые устои. Люди вставали поутру и отходили ко сну в одно и то же время. Также все вместе они принимали пищу.

Обе девочки занимались готовкой еды и уборкой. Мужчины, ожидая прихода зимы, утепляли строения, косили сено, выделывали шкуры и заготавливали древесину.

Мирная, размеренная жизнь нравилась всем. Радовались приплоду овец, на что раньше, в прежние времена, никто из них даже не обратил бы внимания. Подолгу наслаждались запахом свежескошенной травы, разложенной на просушку здесь же во дворе.

Привыкшие брать воду на поверхности земли из озёр, рек и родников, молодые саки поначалу удивлялись колодцу, подолгу заглядывали в него, прислушиваясь к всплескам от опускаемого на аркане кожаного мешка, приспособленного для этой цели.

Также в диковинку им были нехитрые инструменты горцев: и сильно изогнутые длинные ножи, похожие на полумесяц, при помощи которых косили траву, и тяжёлые железные болванки с затупленными сторонами и отверстиями в середине, со вставленными в них деревянными держаками, которыми было удобно раскалывать камни.

Немногословные по жизни, все понимали друг друга по взглядам и жестам. Но большее общение у них происходило через работу, совершаемую вместе. Именно она была для них общим и самым доступным языком.

Молодой горец по своей воле стал заступать на стражу вместе с саками и в свободное время всегда был занят с ними. Сказывался почти равный возраст.

Девочки всё чаще и дольше находились рядом с женщиной, чувствуя исходившее от неё душевное тепло, нут ром угадывая её добрые стремления во благо всех. Она узнала, что старшую из них зовут Зела, младшую – Мире, а юношу – Рушти.

Хотя у кочевников и не было принято проявлять к кому-либо интереса, но молодёжь уже знала имена друг друга. Двух младших саков-ровесников звали Габу и Дуару, а их старшего товарища – Бурчэ.

Имя сотника женщина знала давно. Оно нравилось ей, так как было созвучно с чем-то стремительным и мгновенным и, как она считала, очень подходило ему. Его звали Даг.

Саки знали и её имя, но никто из них не произносил его вслух. Лишь имени старшего горца не знал никто, даже его соплеменники.

* * *

В один из дней, на рассвете, когда женщина находилась возле ворот и стражник выпускал лошадей, горец подошёл к ней, ведя на поводу свою и её лошадь. Приняв его молчаливое приглашение, она, ловко забравшись на коня, двинулась из крепости вслед за ним.

Пройдя неспешным шагом уже знакомые места, они углубились в лес, где она ещё не бывала.

Солнечные лучи едва начали освещать верхушки деревьев, а под их кронами ещё царил полумрак. Было прохладно и влажно. Откуда-то со стороны долго доносилось лошадиное похрапывание, но со временем оно утихло, и наступила тишина.

Они заходили всё дальше в чащу. Иногда им приходилось преодолевать невысокие скалистые холмы. В такие минуты они оказывались на уровне макушек деревьев, и тогда всё вокруг становилось ярким и сочным в цветах.

Дивясь чарующим её видам, любуясь красотами округи, она придерживала коня, чтобы как можно дольше наслаждаться увиденным, ощущая при этом свежее дыхание наступающего дня.

Крепость осталась слева позади, а впереди с каждым пройденным шагом приближались горы, проглядывающие островерхими скалами среди деревьев. Воздух становился суше и жарче. Ароматы трав и деревьев стали сменяться запахом пыльных камней.

Вскоре лес закончился. С последним деревом исчезла под ногами и трава. Сразу стал громче слышен стук копыт.

На небольшой ровной возвышенности почти у подножья скалы горец, спрыгнув с коня, поднёс ей воду в небольшом глиняном сосуде в кожаном мешочке. Утолив жажду, они продолжили путь, забирая вправо от скалы, огибая её и двигаясь в её тени.

Лес дугой обступал гору и простирался справа, оставаясь всё ниже и ниже.

За очередным поворотом внезапно закончилась тень. В лицо ударил яркий солнечный свет, на миг ослепив путников. Заслонившись от него рукой, сильно зажмурив глаза, женщина сразу остановила коня.

Стало жарко. Дышать становилось всё труднее.

Не опуская руки, она взглянула вправо, но отсюда уже не было видно леса. Только груды камней будто бы сами плавно двигались мимо неё. Пытаясь привыкнуть к такой перемене, она медленно убрала руку и, всё ещё прищуриваясь, взглянула вперёд.

Горец, спешившись, стоял перед ней, поглаживая гриву её коня и не отрываясь смотрел на неё. Она вновь закрыла глаза. Яркие круги мгновенно поплыли с нарастающей быстротой. Сильно закружилась голова, и она стала безвольно запрокидывать её назад. В тот миг, когда ей показалось, что она уже падает, крепкие руки подхватили её и бережно куда-то понесли. Она почувствовала лёгкое парение. Силы плавно покидали её.

Теперь у неё не было ни единой мысли. Она не понимала происходящего, ощущая лишь опустошённость и покой.

Как долго она пребывала в забытьи, она не знала, но прозрение стало понемногу наступать. Она услышала какие-то звуки. Они то удалялись, то вновь наплывали. Где-то глубоко в сознании что-то смутно подсказывало ей, что звуки очень знакомы и исходят от лошадей. Цепляясь ускользающими мыслями за появившуюся догадку, она всё же сумела напрячь свой слух, и почти в тот же миг ей удалось увидеть и некое подобие света, проникавшего сквозь прикрытые веки, и лишь после этого к ней стало возвращаться ощущение собственного тела.

С трудом открыв глаза, женщина поначалу не могла понять, где она и что с ней произошло, но память по крупицам возвращала ей последние события, пока она не вспомнила всё. Такое с ней было впервые в жизни, но она так и не поняла, что случилось.

Солнце уже не слепило. Она догадалась, что находится в тени. Под её головой было что-то мягкое и удобное. Вновь слегка закружилась голова, и она сомкнула веки.

Словно угадав её желание, спутник, бережно приподняв ей голову, поднёс к её губам сосуд с прохладной водой. Сделав несколько глотков, она только теперь по-настоящему ощутила прилив сил, приподнялась и присела спиной к скале.

– Так бывает от высоты, – спокойно произнёс он, опустившись рядом. Посмотрев на неё, он продолжил: – Не тревожься. Это скоро пройдёт, нужно отдохнуть. Я хочу показать тебе одно место. Уверен, оно тебе понравится, и ты сама решишь, для чего оно может пригодиться тебе. Здесь, уже рядом. Слышишь шум воды? Там прямо из горных глубин вытекает небольшая река. Нам нужно добраться до неё.

Женщина прислушалась. Она действительно расслышала едва доносящийся звук воды, больше напоминающий какое-то бурление.

От простого объяснения горца ей стало значительно легче на душе, так как прояснилась истинная причина её внезапного недомогания.

Он не торопил. Она заметила, что ему, так же как и ей, трудно давался этот подъём, отчего отдых был необходим им обоим.

Прямо перед ними вдали, уходя вправо, сплошь были горы. То, что находилось левее, из-за камней не было видно, но она знала, что там внизу оставался лес.

Слегка приподняв голову и посмотрев в небо, она увидела в вышине парящую кругами птицу. «Может быть, это тот самый орёл, которого мы видели когда-то, сразу после сражения, перед уходом в эти далёкие края?» – подумала она и, прикрыв глаза, вспомнила своё первое общение с этим человеком. У неё невольно возникло сравнение, которым можно было бы описать то ощущение, что она испытала при самом первом разговоре с ним: «Оно было лёгким, как перо, и тёплым, как ладони матери».

Угадав её мысли, горец, вновь будто продолжая прерванный рассказ, произнёс, поднимаясь:

– Высоко над той рекой должно быть орлиное гнездо. Может, это и есть его хозяин.

Он взглянул на небо, наблюдая за полётом птицы, и после недолгого молчания добавил:

– Я покажу его тебе. Там должна быть его семья.

Женщина поднялась. Ей было гораздо легче, дышалось свободнее, и уже совсем не было ощущения тяжести в теле. Подняв сложенную на земле накидку, отряхнув её от пыли, она с благодарностью протянула её спутнику.

Поскольку дальше вверх вела едва различимая узкая тропа, лошадей оставили здесь, придавив поводья небольшим камнем.

Мелкие камушки под ногами лежали так, словно были убраны кем-то чуть в стороны, обозначая проход.

Увидев, что горец взял с собой воду, связку верёвок, меч и лук со стрелами, она впервые за всю дорогу обратила внимание на то, что совсем забыла вооружиться. При ней был только нож. Она с досадой укорила себя за такую оплошность, с лёгким раздражением подумав о недопущении впредь подобной опрометчивости, и, вздохнув, направилась вслед за проводником.

Не смотря по сторонам, разглядывая только землю под ногами, она продвигалась вперёд, доверившись этому странному, но уже не чужому человеку.

Ступая за ним шаг за шагом, она вдруг поймала себя на мысли, что рядом с ним чувствует себя легко. Её уже не покидало ощущение надёжной защищённости. Ей впервые не нужно было выглядеть сильной и держаться настороже. Её совсем не тревожило происходящее. В её душе не было ни удивления, ни страха. Всё то, что раньше вызвало бы в ней негодование и множество вопросов, теперь казалось ей вполне естественным.

Она не хотела знать, как долго продлится такое её состояние. Для неё важнее всего сейчас была эта разумная безответственность, которой она поддалась с огромным желанием. Ей было очень приятно от того, что не нужно забивать голову размышлениями о принятии каких-то решений, о необходимости что-то предпринимать. Впервые кто-то думал за неё, взяв заботу обо всём на себя. И это нравилось ей.

Не привыкшая к долгим пешим переходам, а тем более к подъёмам, она вскоре запыхалась. В тот момент, когда, ступив ещё шаг, она хотела остановиться и перевести дыхание, она едва не наскочила на горца. Он стоял, широко расставив ноги, не оборачиваясь к ней.

Поравнявшись с ним, она поняла, куда внимательно он вглядывался, и только теперь, освободившись от дум, расслышала рокот воды.

Увиденное восхитило её. С этого места начинался спуск. Подобие тропы вело прямо к подножью горы, из расщелины которой на небольшой высоте ниспадала вода, пенно бурля и вливаясь в маленькое озерцо. Противоположная сторона водоёма была сплошь покрыта густой порослью ярко-зелёных кустарников. Они радовали глаз, так как вокруг видны были одни серо-коричневые скалы да красноватые камни.

Цвет воды отсюда был неразличим, но ей очень захотелось, чтобы он был иссиня-голубым в своей прозрачности.

Они стали спускаться. Идти поначалу было легче, но, сделав с десяток шагов, она поняла, что, вопреки ожиданию, подниматься гораздо удобнее. Стали неметь лодыжки, с непривычки заныли плечи и шея, отчего смотреть вниз у неё не было никакой возможности.

Дважды, не удержавшись, она больно присела на мелкие камни. Чтобы горец не увидел её в этой нелепой позе, она сразу же поднималась и продолжала движение, при этом с трудом одолевая желание посидеть и отдохнуть.

Ещё издали от воды повеяло прохладой и свежестью, но шум от её падения всё нарастал. Такие громкие звуки не были знакомы женщине, и от этого после царившей до сих пор тишины они наполнили её тревогой и неприятным трепетом, будто что-то огромное и враждебное надвигалось одновременно со всех сторон. С приближением к воде ей становилось не по себе, на задний план отошли усталость и прочие неудобства.

Появился страх, и в тот момент, когда они подошли почти к самому берегу, она не выдержала и зажала уши руками. Звуки поутихли и уже не имели столь грозной силы, вместе с этим возвращалась прежняя уверенность.

Постояв так, успокаиваясь, и несколько раз незаметно похлопав по ушам ладонями, то пропуская в них звуки, то вновь заглушая их, она наконец опустила руки, и рокот воды теперь воспринимался ею как нечто обыденное и безобидное.

Спутник, стоявший невдалеке, спокойно наблюдал за ней. От этого взгляда ей стало неловко, но, видя в его глазах понимание, она взбодрилась. Тут же представив, как она выглядела со стороны несколько мгновений назад, она улыбнулась, а вспомнив свои недавние падения при спуске, уже не имея сил сдержаться, рассмеялась.

Он по-прежнему стоял и смотрел на неё. На его суровом лице также всё больше проявлялась улыбка. Через миг его глаза уже искрились по-особенному тепло и нежно.

* * *

У берега вода была очень чистой, но там, где поток обрушивался с высоты, расплывалась белая пена, тут же исчезавшая, не достигая даже середины озера. Лёгкие волны, плавно затихая, накатывали на почти отвесные, но невысокие скалистые берега.

В том месте, где находилась женщина, был пологий узкий откос вровень с поверхностью водоёма. Присев и зачерпнув ладонями студёную воду, она с наслаждением сделала несколько глотков, после чего стала плескать воду себе в лицо, получая от этого огромное удовольствие. Усталость тут же сменилась неимоверной бодростью. По всему её телу стала разливаться приятная свежесть.

Вдоволь наплескавшись, отчего даже озябли лицо и руки, она отошла недалеко и, удобно присев на тёплый валун, покрытый ровным мягким слоем мха, осмотрелась по сторонам.

Спуск, по которому они пришли, оказался довольно крутым, и только с этого места была видна его истинная высота.

Других подходов не было. Похоже, как поняла она, это был единственный путь сюда.

Вода падала с высоты в рост пяти-шести человек. У самого верха, выбрасываясь из расщелины, поток был узким, но мощным и тугим. Словно нечто живое, он стремился раздвинуть сжавшие его скалы. Вылетая из них под сильным напором и обрушиваясь вниз, он тут же раздавался вширь, освобождаясь из теснины на простор, замедляясь в своём движении, усмиряя свою ярость.

Вода, искрясь сплошной прозрачной пеленой, ниспадала на озёрную гладь, бурля, вспенивая её, скрывая от взора за белыми бурунами своё превращение в почти тихую заводь, мягко плескавшуюся у берегов, и лишь в звуках на всю округу продолжала выражать всю свою мощь, эхом отражаясь в высоте от отвесных горных склонов.

На противоположном берегу, там, где сплошным зелёным рядом росли кустарники, только теперь она разглядела вытекавший из озера маленький ручеёк, пробивший себе неширокое русло в каменистом берегу.

Её спутник что-то мастерил, находясь у самого водопада. Закончив своё занятие, он также присел отдохнуть, очень внимательно рассматривая своё творение.

Подойдя поближе, женщина увидела бревно, цветом и шероховатостью похожее на камень. Оно было переброшено у самого подножья горы от крутого берега до падающей воды, прямо под её поток, исчезая в нём. В этом месте отвесная стена уходила в озеро, не давая приблизиться к водопаду. На что крепился другой, дальний конец бревна там, за потоком, отсюда невозможно было рассмотреть.

Женщина понимала, что горец привёл её сюда не ради вида водопада, но не торопила события. Более того, ей было приятно осознавать, что этот человек ничего и никогда не делает зря и их присутствие здесь вызвано какой-то необходимостью.

Взглянув на неё, он подошёл к бревну, опробовал ногой надёжность его крепления, сделал пару аккуратных шагов по нему, касаясь рукой скользкой от брызг стены, и остановился. Уловив в его взгляде приглашение, она подошла к сооружённому им своеобразному мосту и осторожно ступила на него.

Шум от низвергающейся воды здесь достигал своего пика.

Они сделали несколько шагов, не без труда удерживаясь на скользком бревне, и, едва дойдя до его середины, оба были уже мокрыми с головы до ног. Ледяные брызги летели на них со всех сторон: и с боку, и сверху, и снизу, почти не давая разомкнуть глаз.

Приходилось подолгу примеряться, прежде чем окончательно и твёрдо поставить ногу. От грохота они не имели возможности общаться между собой. Всё чаще отворачивая лица, задыхаясь от летящей отовсюду воды, они пытались перевести дыхание и набрать в себя побольше воздуха.

Идя полубоком, с зажмуренными глазами, упираясь ладонями в холодные и скользкие от влаги камни, женщина неожиданно наткнулась на протянутые к ней руки и, ухватившись за них, была легко перенесена на надёжную опору. На неё больше не лилась эта до жути холодная, пробирающаяся всюду вода. Ещё не разомкнув век, она уже ощутила, что здесь дышится гораздо спокойнее.

Она провела по лицу ладонями, смахнув капли, открыла глаза и осмотрелась. Они находились по другую сторону водопада, на небольшой площадке, расположенной в скальной нише.

Поток прозрачной голубоватой ширмой закрывал собой вход в это потаённое место, и сквозь него невозможно было увидеть хоть что-нибудь, кроме дрожащего от постоянного движения воды света.

Оглянувшись, она с удивлением увидела в нескольких шагах от себя зияющий чернотой проём в каменной стене. Его высота была небольшой, а шириной он был в размах рук взрослого человека.

– Он ведёт в небольшую пещеру. Там сухо, но темно, – почти на ухо прокричал ей спутник.

– Что там находится? – также громко спросила женщина.

– Думаю, ничего. Раньше там было пусто, но нужно посмотреть. Жди меня здесь, – ответил он, направляясь в глубь пещеры.

Подойдя ближе к проёму, она заглянула внутрь, но из-за непривыкших к темноте глаз ничего рассмотреть не смогла. Прикрыв веки, постояла так некоторое время и вновь заглянула в проём. Теперь уже отчётливо были различимы уходящие вдаль шероховатые стены и своды.

Не желая больше находиться в неведении, она, осторожно ступая, стала продвигаться вслед за вошедшим внутрь спутником. Пройдя всего несколько шагов и вновь постояв с закрытыми глазами, она почувствовала, что после этого её зрение стало ещё более острым, и, не задерживаясь, продолжила движение.

За небольшим поворотом вправо находилась сама пещера. Хотя и невозможно было полностью рассмотреть её, женщине стало понятно, что небольшая пещера напоминает размерами и формой её родимый сакский шатёр.

Едва проникающий от входа свет не доходил до дальних стен, но его было достаточно, чтобы различить тёмный силуэт горца, стоявшего в нескольких шагах от неё.

Он не спеша подошёл к ней.

– Здесь ничего нет. Пусто. Нужно возвращаться, – вновь прокричал он, пропустил её вперёд и направился за ней к выходу.

Прежде чем начать переход, горец проверил на конце бревна крепкий верёвочный узел.

Обратный путь до берега они проделали уже более уверенно.

Смахнув ладонями воду с лица и оглянувшись, она увидела лишь поток воды и отвесную стену скалы. О том, что туда можно пройти и обнаружить там пещеру, ещё недавно она не могла даже подумать, такое просто не пришло бы ей в голову.

Было далеко за полдень. Через некоторое время под палящими солнечными лучами от них стал исходить пар. Было неприятно от мокрой, потяжелевшей одежды. Не обращая на это внимания, спутник вновь принялся за работу.

Лишь теперь, наблюдая за его занятием, она задумалась над тем, как ему удалось соорудить этот мост. Бревно было очень плотным и длинным и от этого имело большой вес. В том, что здесь его не было, она не сомневалась.

Внимательно следя за всеми действиями горца, она заметила, что и с ближнего края к бревну была привязана верёвка, за которую он теперь потянул. Бревно стало потихоньку скользить. Его противоположный конец сорвался в воду, а ближний взметнулся высоко над береговым откосом, но быстро подтягиваемый верёвкой вниз и одновременно от берега, он вновь опустился под ноги. Захватив вторую верёвку, горец на одном дыхании натужным рывком вытянул бревно на берег.

Теперь она поняла, что вначале для сооружения мостка ему пришлось спуститься в воду, переплыть к водопаду и забраться туда, чтобы дальний конец бревна затянуть верёвкой на камни.

Завершив часть работы, горец оглянулся по сторонам. Затем подошёл к ней, опустился рядом на тёплый валун, перевёл дыхание и взглянул вверх.

– За теми кустами должна быть узкая звериная тропа, ведущая наверх, и если суметь по ней забраться чуть выше водопада, то можно увидеть у вершины горы орлиное гнездо. Если оно ещё сохранилось, – громко на ухо произнёс он.

Женщина, взглянув на него, кивнула в знак понимания и посмотрела на вершину.

– Нам пора возвращаться, – добавил спутник, поднимаясь с камня.

Волоком оттащив подсохшее бревно в незаметную расщелину, густо поросшую низким кустарником, куда оно закатилось не оставив и следа, смотали верёвки и, набрав холодной воды, двинулись в обратный путь…

Когда деревья вновь обступили их со всех сторон, одарив своей прохладой, они спешились для недолгого отдыха. Лошади тут же принялись пощипывать сочную траву.

Просохшая одежда теперь была по-прежнему приятной и удобной. Они опустились в тени раскидистого дерева, прислонившись спинами к его мощному шершавому стволу и, с наслаждением вытянув ноги, с удовольствием вдыхали чистый, ароматный воздух.

Солнечные лучи освещали кроны деревьев, едва пробиваясь сквозь них и падая причудливыми клочками на верхнюю часть стволов. Близился вечер.

– Я поняла, для чего ты показал мне то место, – словно продолжая прерванный разговор, тихо произнесла женщина.

Горец молчал.

Она продолжила:

– Более подходящего укрытия, думаю, не найти.

– Признаться, мне не верилось, что мы так быстро его обнаружим. Я ведь впервые был там. Помню о нём только со слов отца. Он доверился мне перед уходом на сражение. Наверное, понял, что больше не увидимся. Но всё оказалось именно так, как он рассказал. Это было тайной нашего наири, рода. Тогда я не совсем понимал, для чего он меня посвятил в неё, но почему-то всё же запомнил на всю жизнь. Выходит, было для чего. Уверен, что есть и звериная тропа, и гнездо.

– Почему ты доверил её мне?

– Похоже, из своего рода остался только я один. Хотя всякое могло случиться. Для меня многое ещё неизвестно. Но я вместе с вами уже здесь, и мало ли что может произойти и со мной, и с тобой. Ты доверилась мне, и мы пришли сюда, в этот край. Теперь и я доверяю тебе то, что есть у меня. Другого ничего нет.

– Ты знаешь, кто я? – повернувшись к нему, совершенно неожиданно для себя спросила она и пристально посмотрела ему в глаза.

– Я знаю лишь твоё имя, – ответил он, повернув к ней голову.

Их взгляды встретились.

Он уверенно добавил:

– Далайя.

Она отвернулась.

Не считая нужным проявлять интерес к такой его осведомлённости, понимая, что он мог узнать её имя от сотника Дага, после недолгого раздумья, вновь взглянув ему в глаза, она спросила:

– Хотя у нас не принято этого делать, я всё же хотела бы знать, как обращаться к тебе. Назови своё имя.

С едва уловимой улыбкой, не отводя взгляда от её вопрошающих глаз, он также твёрдо произнёс своё имя:

– Руса.

* * *

На следующий день все драгоценности были перевезены ими на новое, надёжное место.

На обратном пути Руса указывал Далайе на те приметы, по которым она сама могла бы найти туда дорогу.