Шли дни. Жаркое лето уступало место тёплой осени. Люди занимались обычными делами.
Далайя всё сильнее скучала по своему сыну, чаще видела его во сне и, пробуждаясь, пыталась продлить видение. Но всякий раз, к её сожалению и огорчению, ей не удавалось удержать его образ, он расплывался, оставляя в сознании общие черты маленького ребёнка.
В один из дней в шатёр вошёл улыбающийся Руса. Далайя ещё не успела спросить его о причине радости, лишь удивлённо взглянула, как он, упреждая её вопрос, вдруг откинул полог, пропуская кого-то. Это был Саваш. Он почти поправился. На его молодом теле раны заживали быстро. Женщина встала, и когда он приблизился к ней и замер, склонив голову, она шагнула к нему и нежно обняла. До самой ночи юноша гостил у этих радушных хозяев.
Руса не мешал его общению с Далайей, молча слушал их беседы, изредка поглядывая на неё. Она сильно изменилась. Перемены были не только в её внешности, но и в поведении. Всё больше времени она находилась здесь, в шатре, очень редко покидая его для посещения могилы Томирис, и пребывала в глубоких раздумьях.
Лазутчики царя Турпана, кому впервые она доверила свою тайну, озабоченные по её просьбе поиском детей царицы, сколько ни старались, а найти их следов не могли.
Однажды, когда Далайя готовилась ко сну, обычно молчаливый Руса, словно рассуждая вслух, тихо произнёс:
– Наверное, там, в крепости нас заждались. Ведь скоро зима. Ущелье надолго закроется снегами. Интересно, какими стали дети? Наверное, уже подросли? Что там творится? Удалось ли собрать урожай?
Он устало вздохнул, ковыряя веточкой в костре. Далайя взглянула на него. Ей хоть и стало грустно от его слов, но всё же было приятно. Именно это она желала от него услышать, но сама не решалась сказать первой. Он чувствовал её, знал, чего она хочет, и вот высказал именно то, что так совпадало с её душевными порывами. Она подошла к нему со спины, склонилась над ним, обвила его шею руками, прижимаясь щекой к его макушке. Он, слегка запрокинув голову, нежно провёл шершавыми ладонями по её рукам, бережно сжав её красивые длинные пальцы.
Через три дня они навестили верховного правителя, испросили у него одобрения, оставили ему все ценности, возложили главенство в селении на назначенного старшину и двинулись в путь. По настоянию Турпана пять сотен воинов сопроводили их до самого окончания земель Хорезма. Дальше они должны были следовать сами с охраной всего в двадцать человек. Окрепший Саваш, принявший с восторгом приглашение Далайи идти в поход, находился при ней вместе с друзьями погибшего Ремиза.
Отпустив усиленную охрану, они неспешно продвигались на запад. Направленная Русой вперёд дозорная тройка вскоре сообщила ему о приближении к ним большого отряда. Саки остановились, отведя в сторону гружёных лошадей. Руса, как прежде, разбил свои небольшие силы на равные три группы, затаив по сторонам от себя две из них, оставшись по центру, на невысоком пригорке. Вздымая пыль, неизвестные конники приблизились к его отряду на расстояние полёта стрелы и встали как вкопанные. От них быстро отделился один всадник, поднял руку и махнул ею над головой, тем самым обозначая мирные намерения. Руса двинулся к нему навстречу. Это были хаомаварги, чьи земли простирались справа. Их сотник, сразу узнав Русу, был искренне обрадован ему, но тут же его приветственные слова сменились печальным известием. То, с чем он следовал к массагетам и тиграхаудам, поистине было горьким событием. Умер их верховный правитель царь Дахар.
Оставив при Далайе и Русе двоих воинов для их сопровождения в своё главное селение, сотник, попрощавшись с ними, продолжил дальше свой путь, спеша в ставки к Турпану и Нургалу.
Ещё не так давно не было бы таких гонцов в соседние кочевья. Теперь же, после совместного сражения против врага, когда всё, в том числе и смерть и победа, делилось поровну на всех их воинов, произошли такие значительные перемены в общении между родственными сакскими народами.
Далайя и Руса повернули коней на север.
Горе хаомаваргов было велико. Отовсюду, со всех окраин их земли, в сторону главного селения, ставку верховного правителя, молча тянулись группы всадников, продвигались обозы, перегонялись табуны лошадей и отары овец. Во всех их поселениях, что попадались на пути массагетов, царили скорбь и уныние. Женщины плакали. Мужчины сдержанно готовились к поминанию, выбирая скот, запаляя костры на курганах.
На подступах к стану Дахара отряд Далайи был встречен Патшой. Его глаза, воспалённые от бессонницы, были полны печали. Сойдя с коней, Далайя и Руса обняли его.
От самой границы селения до просторной площадки перед главным шатром, окружая её, ровными рядами выстроились войска.
Дахар, в сияющих доспехах и одеяниях, при сверкающем вооружении, лежал посреди своего шатра на невысокой тахте, поверх ярко-красной ткани, сплошь расшитой золотыми бляшками и свисающей до пола. Он был облачён в такого же цвета кожаную куртку, обшитую, подобно доспехам, золотыми пластинами. Голову венчал высокий островерхий кожаный колпак, обрамлённый серебристой пушниной. Кожаные штаны, с боков по швам расшитые золотистыми узорами, были аккуратно заправлены в сапоги, голенища которых, как и всё одеяние, украшали золотые бляшки. Его лицо было спокойным и даже каким-то одухотворённым.
Погребение было назначено на следующий день.
Гостей разместили в установленных для них шатрах, невдалеке от центра селения.
Ближе к вечеру, проверив общую готовность к похоронам, к Далайе и Русе ненадолго заглянул Патша, поведавший о том, как скончался его дядя.
Всё произошло неожиданно и как-то буднично. На рассвете Дахар не покинул своего шатра, как поступал всегда. Вошедший к нему начальник охраны застал его лежащим на своём обычном месте. Не нарушая царского сна, он сразу сообщил об этом ему, Патше, и уже вместе с ним они установили, что верховный правитель скончался. Ничто не предвещало такой скоропостижной смерти. Накануне он был бодр и ничем не встревожил окружающих.
Седые полководцы, сменяя друг друга, несли траурную тахту с телом Дахара к долине смерти, где находилось великое множество курганов с погребёнными под ними его славными предками и другими родичами.
За ними следовали все вожди, среди которых шествовали и Патша с Далайей и Русой.
Далее в скорбном молчании продвигался весь остальной прибывший люд.
Сотники с войсками, спешившись, придерживая коней, выстроились по бокам на протяжении всего пути от селения до могилы.
По мере приближения траурной процессии, каждый воин опускался на правое колено, прижимая правую руку к груди, низко склоняя голову.
В одну из двух ям, соединённых в середине узким проходом, стены которых были выложены плиточным известняком, на разостланную поверх земли тонко выделанную белую подстилку из кожи было ровно растянуто красное тканевое покрывало, такое же, каким была покрыта тахта. На него полководцы бережно опустили тело царя. У самого изголовья расположили седло, по бокам – оружие, а у ног – боевой щит. Затем всё было накрыто другим таким же покрывалом. В соседнюю яму опустили его любимого скакуна, заколов его здесь же, у могилы.
По всем углам были расставлены кувшины с яствами, множество различной посуды из дерева, глины, серебра и золота и другие предметы обихода, также накрытые покрывалом, теперь уже снятым с тахты. Каждое из приготовленных заранее брёвен очень точно легло на своё место, закрыв обе ямы. Поверх древесного ряда были уложены подогнанные одна к другой ровные каменные пластины.
Лишь после этих всех обрядовых работ стал насыпаться курган. Нескончаемый поток воинов и простолюдинов подносил в кожаных мешках землю и высыпал, с каждым разом поднимаясь всё выше и выше по растущим склонам.
Траурное поминание продолжалось семь дней. Под нож было пущено множество отборного скота.
На третий день после погребения Дахара прибыли Турпан с Нургалом, тоже воздавшие покойному все царские почести, подобающие верховному правителю.
Вот так, спокойно и очень достойно закончил свой земной жизненный путь мудрый властитель хаомаваргов, при ком, благодаря его светлому уму и огромной душе, чистым помыслам и благородному сердцу, наладились добрые и надёжные отношения с родственными народами.
Далайя и Руса, дойдя до южных границ хаомаваргов в сопровождении Патши, сердечно попрощавшись и с ним, и с его людьми, душевно простясь и с верховными правителями Турпаном и Нургалом, направлявшимися в свои земли, продолжили путь на запад.
Лишь теперь женщина позволила себе расслабиться. Она горько плакала, вспоминая своего верного и преданного друга, воистину светлейшего мудреца и славного человека по имени Дахар. Ей было больно на душе. Она очень сожалела о том, что его уже нет на земле, ясно осознавая, что больше никогда они не увидятся в этом мире. Его облик и ставший таким родным его голос виделся и слышался ей, терзая её душу невосполнимой утратой и внезапно свершившимся горем.
«Почему не стало именно его? Почему не умер кто-то другой, а он? Я уже не могу выносить таких потерь! Кто так внезапно уводит от нас самых родных и дорогих людей? О, великое небо, если ты слышишь меня, забери тогда всех и сразу! Не мучай больше!» – рыдала уставшая женщина, припав к гриве остановившегося коня.
Навестив святое место, могилу вождя Дантала, где Далайя поделилась с его добрым духом всем произошедшим в её жизни за недолгий период отсутствия, отряд, благополучно пройдя ущелье, был встречен на выходе из него своим дозором.
На этот раз всё в крепости оставалось без особых перемен. Их возвращению все были несказанно рады. Маленький Дантал, так же как и Приана с Лариан, очень подрос. Счастью Далайи от долгожданной встречи с ними, особенно с сыном, не было предела.
Весь мир для неё наполнялся новым смыслом. Желание во что бы то ни стало жить и творить в окружении нужных её душе людей с новой силой овладевало всем её существом, отдаляя куда-то вглубь, быть может, даже вообще вытесняя из неё всю тяжесть мыслей и воспоминаний, накопившихся за эти чрезмерно насыщенные годы.
Сотник Даг, очень любивший такие моменты, когда Далайя и Руса живые и здоровые возвращались из дальнего опасного пути, устроил в крепости настоящие празднования, длившиеся три дня и три ночи.
Вкусные лепёшки из муки их первого урожая, намолотой каменными жерновами, искусно сотворёнными тремя рабами из далёкого Египта, были самым желанным блюдом на столе.
Если первый день люди радовались встрече, то несколько следующих дней и ночей они, узнавшие о победе объединённых сакских сил, провели в ликовании, с гордостью прославляя своих собратьев в далёкой, но родной земле, воздавая почести всем погибшим.
Рассказ о подвиге детей потряс всех до глубины души. С особенным волнением он был воспринят сыновьями Дага, знавшими всех погибших мальчиков. Саваш же, слушая этот рассказ, замыкался в себе, вновь мысленно переживая те ужасные мгновения. Теперь всем стало понятно, откуда у него появились и удивительной красоты скакун, и такие дорогие оружие, упряжь и седло. Всё это были подарки юному герою от трёх верховных правителей и от Далайи с Русой.
Отдельную историю о замечательном мудреце, воине и царе Дахаре все слушали с восхищением и печалью, выражая в душах искреннюю благодарность земле, воде, небесам и этому вождю за его великие поступки.
Во время одного из застолий, не увидев за прошедшие дни рыжего пса, Далайя поинтересовалась о нём у сотника. Тот, пожав плечами, поведал о его довольно странном поведении в последнее время, об исчезновении и безрезультатных поисках.
Зела и Мире, со дня рождения дочерей обосновавшиеся в отдельном помещении, с трудом уговорили Далайю не забирать от них маленького Дантала, при этом ссылаясь на сильную привязанность к нему и огромное желание заботиться о нём так же, как и о двух своих девочках. Она уступила их просьбам, понимая, что для детей так будет лучше и правильнее.
Внимательные и чуткие к людям, они успевали делать всё, и однажды обе обратились к Далайе с просьбой разрешить им одарить рабов одеждой, изготовленной ими. Она не возражала, и подозвав невольников, кому молодые женщины с радостью вручили одеяния, стала впервые рассматривать их.
Все они были разными: и по цвету кожи и волос, и по возрасту, и по поведению. Но в то же время в них было какое-то сходство между собой, на первый взгляд не столь уловимое. Лишь всмотревшись пристальнее в их глаза, Далайя поняла, что это был страх, то самое древнее чувство, как считала она, что народилось вместе с человеком и навечно поселилось в его душе. Именно он, страх, жалким трепетом в телах и дрожащим испугом во взорах делал их одинаковыми.
С этого времени она стала уделять больше внимания наблюдению за ними, и это принесло ей много интересных открытий. Два темнокожих, высоких и очень худых эфиопа умели очень искусно выделывать шкуры. Вначале они подвешивали их и железными изогнутыми скребками вычищали внутреннюю часть. Затем, посыпав солью и мукой, выделяемой Дагом для этих нужд, на три дня замачивали их в кобыльем молоке. После этого, подсушив, выбивали их палками и лишь потом вновь, по сырому, принимались работать скребками, снимая остатки жира и утончая шкуры. Полученные в результате такой обработки шкуры были очень мягкими и лёгкими.
То, что она увидела, когда подошла поближе к трём египтянинам, услышав постоянные стуки, доносящиеся от места, где они находились, поразило её. Перед старшим из них лежал плоский камень, длиной почти в три локтя, шириной в один и толщиной в половину локтя. Верхняя часть камня была полукруглой. В одной руке у немого мастера был тонкий железный клин, в другой находилась небольшая деревянная колотушка, которой он и постукивал по шляпке клина. На поверхности камня уже проглядывались голова человека, его туловище и обе руки, сведённые к низу живота. Незаконченная ещё работа была удивительной. Такого Далайе не доводилось созерцать никогда.
Заметив её, они тут же встали, повернулись к ней и склонились. Она подошла к камню, молча присела над ним, осторожно коснулась пальцами невиданного доселе творения. То, что при этом она ощутила, было новым и неописуемым для неё, словно исходило из другого, неизведанного мира.
По прошествии нескольких дней, около полудня, взволнованный чем-то Даг, ничего не объясняя, попросил Далайю и Русу последовать за ним. Они, спустившись вниз по дороге из крепости, повернули влево от неё и оказались у могильной насыпи Рушти. Там, чуть в стороне от неё стояли египтяне, возле них находился бык с волокушей. В восточной части захоронения было установлено каменное изваяние, то, что сотворил немой раб. Зрелище вновь потрясло Далайю.
В эти мгновения в её душе переплелось множество разных чувств: и благодарность мастеру, и гордость за значимость всего происходящего, и безбрежная радость за оказанное памятное внимание к юноше, и сильное волнение от созерцания величавости творения.
«Вот чего не хватает на могилах наших людей. Они остаются всюду не отмеченными, а ведь пройдёт какое-то время, уйдут из жизни все, кто знал погребённых родичей, и тогда навсегда прервётся общение с их душами», – встревоженная таким открытием, она вздохнула с тоской, обуявшей всё её сознание.
Ещё много интересного было создано рабами.
Каждый из них, впервые за долгие годы ощутив истинно человеческое отношение к себе, желая оправдать оказанное ему доверие, хотел от всего сердца выразить свою благодарность.
Так, однажды невольник сириец, происходивший родом из далёкой персидской сатрапии Эбир-Нари, находящейся за рекой Евфрат, подведя Дага к складу, что-то лопоча на незнакомом финикийском языке, сильно жестикулируя, хоть и с огромным трудом, но сумел объяснить, что было нужно ему. В углу, где лежали брошенные вещи, он указал рукой на очень странный меч, который имел клинок гораздо тоньше, чем у всех обычных мечей. Его рукоять была изогнута, а по одной стороне полотна, по всей его длине имелись сплошные острые зазубрины. Сотнику стало любопытно. О предназначении этого предмета он не имел ни малейшего представления. Ведомый радостным рабом, он подошёл к лежащему у стены бревну и стал наблюдать за его действиями. Тот, обхватив жилистыми пальцами рукоять, низко присев, стал водить ребристым мечом по засохшей коре, всё больше углубляясь в древесину. Мелкая крошка с обеих сторон бревна ссыпалась на землю при каждом его движении. Вскоре оно было распилено пополам.
С этой поры в крепости появились доски, а вместе с ними деревянные столы, лавки и двери во всех помещениях.
Незадолго до наступления первых осенних холодов Далайя и Руса, от души наслаждаясь чистым и ароматным воздухом, посетили водопад, где, проверив тайник, провели с удовольствием половину дня. Обратно они возвращались также не спеша, созерцая округу, находя оставленные в своё первое посещение ориентиры. Несколько раз они сходили с коней у красивых величавых деревьев, отдыхая под их разлапистыми кронами. Навестили могилу Рушти, где молча посидели у каменного изваяния, мысленно общаясь с духом юноши. У родника испили студёной вкусной воды, освежили лица и руки.
Место, где прежде располагался лагерь, теперь уже почти не имело его следов, и лишь чёрные круги от костров напоминали о том, что здесь находился небольшой стан. Все воины давно были расселены в крепости, стены, ворота и строения которой были значительно усилены.
Две прямоугольные поляны темнели взрыхлённой землёй, из которой торчали короткие, тоненькие золотистые стебельки скошенной пшеницы и ячменя.
Четыре сменённых у выхода из ущелья дозорных воина, возвращавшиеся на отдых, приблизившись к ним, остановились, почтительно склонив головы, и вновь тронули коней, направляясь дальше, в крепость.
Кругом царили умиротворение и покой, своей звенящей тишиной не так давно переставшие быть для них чем-то знакомым и обычным и вот снова окружавшие их.
В долину опустился вечер, быстро переходя в ночь.
На высоте, чуть правее от выхода из ущелья, на посту маленьким маячком замелькал огонёк, обозреваемый лишь с этой стороны.
В крепости же отсюда, снизу, огней не было видно, но Далайя и Руса знали, что там всегда зажигались на ночь два костра.
На следующее утро Руса, взяв с собой десять воинов, отправился через долину в другой её конец, желая проверить горную тропу, по которой когда-то он прошёл к далёкому, бывшему своему селению. Следовало проверить её, так как она была вторым проходом сюда, к ним, и всякое могло случиться в такое тревожное время.
Далеко за полдень они приблизились к ней. Издали ничего приметного замечено не было.
– Ну-ка, кто среди вас зорче? Взгляните вон на те горы и скажите, что видите? – спросил Руса.
Воины внимательно оглядывали все ближайшие скалы, у подножья которых находились густые заросли оголённых кустарников. Лёгкий ветерок разгонял от них опавшую жёлто-красную листву.
– В той расщелине, – десятник ткнул плёткой, указывая место, – вроде тропа начинается.
Все стали пристальнее всматриваться туда, приподнимаясь в сёдлах.
– Верно, – довольный Руса похвалил его. – Нам нужно осмотреть её. Она и есть проход в нашу долину. Дальше находится земля персов.
Он тронулся сквозь кусты, постепенно поднимаясь всё выше и выше, оглядывая при этом тропу.
Не очень крутой подъём закончился. Теперь узкая дорожка бежала почти ровно, лишь местами виляя меж выступами скал. Горы были невысокими, но их ширина была весьма значительной.
Уже вечерело, когда перед Русой начался раздвигаться пологий спуск, открывая обширные, бесконечные просторы. Там всё имело причудливые цвета: и розоватые скалы, и золотистые равнины с блестящими синими озёрами, и бурые холмы, и густые тёмно-зелёные леса. Они были словно разбросаны кем-то, поражая своей восхитительной красотой всякого, кто их созерцал.
От представших взорам чарующих видений, к тому же дополненных цветом кроваво-красного заката, у многих перехватило дыхание.
– Все возвращаемся. Заночуем с нашей стороны. Завтра осмотрим это предгорье, – Руса развернул коня.
На следующий день поздно вечером они вернулись в крепость.
У костра Руса поделился своим впечатлением от увиденного с Далайей и Дагом.
– Думаю, до большого снега нам нужно держать там дозор, – первое, что высказал он.
– Ты находишь возможным проникновение оттуда врагов? Но ведь до сих пор нам никто не угрожал? – зная, что Руса ничего необдуманного не предложит, всё же для ясности спросила Далайя.
– Я не очень хорошо помню некоторые события из моей той, детской жизни, что я провёл в родном мне селении, но то, с какой периодичностью приходили они и творили зло: грабили, убивали и уводили навсегда таких как я, запомнил на всю жизнь. Через каждые три-четыре лета повторялось одно и то же. Видимо, они в эти сроки давали возможность подрасти детям и вновь обжиться взрослым. Боюсь, что эти места знакомы не только нам. Для всех нас будет лучше держать там караул из десятка сменных воинов. Сейчас мы можем позволить себе такой дозор, – Руса взглянул на женщину, затем посмотрел на сотника.
– Здесь, в этом месте, мы уже дожили до своей четвёртой зимовки. Да, пока никто ещё не беспокоил нас. Это верно. Но так, наверное, не может продолжаться вечно. Руса прав. Теперь нам всем есть что терять, и поэтому нужно быть готовыми ко всему, – поддержал его Даг.
– Что ж, так действительно будет надёжней и спокойней. Ни к чему нам подвергаться опасностям, когда есть возможность их предотвратить. Хватит пролитой крови. Будет очень жаль терять то, что послано небесами, и глупо не делать того, что явно сулит добро. Все дни, спокойно прожитые нами в этом краю, есть огромный дар для нас, дающий возможность начать нам новую жизнь. Сберечь всё это, значит, выразить свою благодарность небесам и быть достойными этих благ, – Далайя говорила не столько для собеседников, сколько размышляла вслух, вспомнив все недавние потери и утраты.
Уже через один день после этого разговора отряд из десяти воинов во главе с десятником, хорошо знавшим дорогу, захватив с собой на вьючных лошадях всё необходимое для длительного пребывания в дозоре, двинулся к дальнему проходу. Засидевшиеся в крепости молодые саки были рады тому, что наконец выбрались из-за стен и хоть ненадолго, но побудут среди дикой природы. Каждый из них ощутил свободу, вдохнув всей грудью чистый воздух простора.
Так, сменяя друг друга, до первого обильного снегопада несли службу на дальних подступах в долину два десятка сакских воинов.
Вскоре все дозоры были возвращены обратно в крепость, и люди без надобности уже не покидали её, проводя в ней всё своё время.
Лошади были выпущены на пастбища, но, в отличие от прежних зим, они не возвращались каждый вечер в крепость, а находились там, постоянно навещаемые выделенной охраной.
Наступившая зима была мягкой и тёплой. Она почти не беспокоила людей, лишь изредка заставляла их убирать со двора высокие сугробы, нанесённые ночами. Такая работа была больше забавой для этих сильных и сытых мужчин, нежели огорчительной обузой.
Иногда, держа на руках тепло закутанного Дантала, Далайя вместе с Зелой и Мире от всей души смеялась над молодыми воинами, затевавшими безобидные потасовки и игры в снежки. В такие мгновения все обитатели крепости, даже бывшие рабы, были счастливы. От лучистых душ сияли открытые улыбки. Всюду звучал добрый, разноголосый смех, долгим эхом отражаясь от горных вершин.
В один из зимних дней молодая волчица принесла троих щенят.
Довольно просторное логово, подысканное её спутником – рыжим псом, было первым их обиталищем, ставшим с рождением малышей ещё теплее и уютнее.
Пёс в одиночку стал подолгу охотиться и всякий раз с добычей летел стремглав к своей семье. Будучи сызмальства очень сообразительным, он и сейчас не упускал случая воспользоваться таким даром.
Видя в небе старого друга, кружащего орла, он бежал туда, куда тот медленно опускался, и, опередив его, внезапно наскакивал на зайца или какого-нибудь грызуна, вскоре унося его в сильной пасти. Порой казалось, что птица сама выводила его на дичь, тем самым оказывая ему услугу. Не было случая, чтобы он, подоспев к нужному месту, заставал её там. Она была над ним до самого завершения его охоты и, как будто бы довольная её итогом, поднималась всё выше и выше, пока не исчезала из виду.
Щенята быстро росли и однажды вышли на белый свет вслед за своей мамашей. Только теперь родители могли их рассмотреть. Они не были похожи на обычных волчат. Их шерсть была густой и имела странный бурый окрас. Широкие короткие полукруглые уши были в точности схожи с ушами отца, как, впрочем, и куцый хвост. Так или иначе, но это были их первенцы, и то, что они выглядели так необычно, лишь добавляло гордости молодому папаше.
Близилась к концу зима. Дни стали дольше и теплее. Снег, посерев, быстро оседал, становясь пористым и очень рыхлым. Из-под бывших сугробов, забирая их силу, зажурчали ручьи. Воздух становился всё более влажным.
Зела и Мире чаще находились во дворе, прогуливая детей. Несколько дней назад с небольшим опозданием от их девочек, сильно обрадовав всех, особенно мать и отца, сделал первые шаги и маленький Дантал. Ноги детей у самых ступней были подвязаны кожаными ремешками, дабы не разъезжались на скользком снегу, но в один из дней, когда снег почти сошёл, Далайя, подойдя к малышам, присев, своим красивым ножом перерезала эти детские путы. С этой поры такое действо стало обрядом, означавшим первый этап взросления ребёнка.
Однажды, когда она находилась у себя, неожиданно вошёл Руса. Он был свеж и бодр, от него несло сырой прохладой, заполняя всё помещение, но его глаза горели сильнее обычного.
– Выйди к воротам, Далайя. Посмотри. Ты будешь очень рада, – он пропустил её в дверях.
Во дворе все без исключения столпились в стороне ворот. Протиснувшись сквозь них, Далайя замерла от удивления. Посреди отворённых створок, высунув язык, стоял рыжий пёс. Она не поверила своим глазам. Он был огромен. Над его широкой грудью, бугрящейся мускулами даже под плотной шерстью, на сильной шее крепко сидела большая голова. Его толстые, длинные лапы напоминали собой вкопанные столбцы. Стоило появиться женщине, как вдруг, вильнув коротким хвостом, он сразу подошёл к ней, принюхался и задрал голову. Она присела, погладила его по шее и очень нежно и тепло прижала голову к своей груди, ощущая его мощь. Он не противился, но быстро вырвавшись, побежал за ворота, легко и уверенно неся могучее тело. Люди замерли, не желая вспугнуть его и помня, как он однажды исчез, оставив их в замешательстве. Вскоре он вновь появился и остановился, оглядываясь назад. Все затаили дыхание, понимая, что он кого-то ожидает. То, что они увидели дальше, было поразительным. К рыжему, часто принюхиваясь к земле, а затем и к створкам ворот, пугливо подошла волчица. Следом за ней, смешно раскачиваясь из стороны в сторону, бежали трое пузатых щенят-полукровок. Все они были столь диковинного забавного вида и окраса, что сразу восхитили людей.