С наступлением весны людям свойственно замечать перемены, произошедшие с их родными, находящимися рядом. Ни в какой другой период года им не дано так отчётливо уловить все изменения, связанные с ростом их детей, младших сестёр и братьев.

Лишь с окончанием зимы, когда на земле пробуждается всё живое до самой маленькой букашки и тоненького стебелька, все взрослые мужчины и женщины, словно очнувшись от сна, удивлённо взирают на вчерашних малышей, преобразившихся так вдруг в статных молчаливых юношей и изящных стеснительных девушек.

Жилища, казавшиеся прежде просторными и уютными, в эту пору совершенно неожиданно для всех их обитателей становятся тесными и уже отнюдь не удобными, ставя отцов и матерей в неловкое положение перед своими детьми из-за допущенной ранее непредусмотрительности относительно их быстрого возмужания.

Родители, занятые суетной повседневностью, не успевают заметить того, что их маленькие отпрыски уже превратились в достойных потомков, так не умеющих ждать наступления подходящего для этого времени, дабы давшие им жизнь люди могли подобающе избежать таких, казалось бы, несложных упущений в быту.

Оттого извечно и происходит так, что все старшие при виде внезапно повзрослевших детей ошарашенно уступают им дорогу, прислушиваясь к огрубевшим голосам мальчиков, растерянно приглядываясь к девочкам, поражаясь их красоте и отныне относясь ко всем отрокам иначе, по-особому, будто к пришлым впервые гостям.

Все обновления в природе влекут за собой новизну и в ощущениях, изменяют восприятие всего того, что всегда считалось неизменным и незыблемым в своём постоянстве, но оказалось однажды освежённым, новым, другим. Каждая наступившая весна совершенно не похожа на предыдущую, и к этому нельзя привыкнуть, если ты жив душой и свободен в мыслях.

* * *

Племена, по заведённым традициям и обычаям, воздав почести духам предков, земли, воды и небес, уже откочёвывали в долины к отведённым им летним пастбищам на сочные луга, как велось издревле.

Тёплая меховая зимняя одежда: остроконечные шапки, отороченные мехом, меховые шубы, широкие штаны, сшитые из кожи мехом внутрь, и таким же образом изготовленные сапоги – теперь сменялась на более лёгкую, из тонко выделанной мягкой кожи и войлока.

Далайя и Руса не узнавали старших мальчиков, очень повзрослевших за тот короткий промежуток времени, что они не были в селении. Под неустанным и бдительным руководством многоопытного Фардаса почти полторы сотни юнцов упорно овладевали воинским искусством. Они попарно сражались на деревянных, а затем и настоящих мечах, стреляли по мишеням из лёгких луков, метали копья и управляли боевыми конями. Младшие возрастом мальчики, сгрудившись по окраинам отведённой для тренировок площадки, восхищённо наблюдали за своими старшими товарищами, желая скорее подрасти и быть среди них.

Девочки под присмотром определённых Далайей женщин приучались к различным хозяйственным делам, связанным с выделкой шкур, шитьём, приготовлением пищи и ещё со многими премудростями будущих хозяек и хранительниц очагов.

На третий день после возвращения, когда Далайя впервые объезжала своё селение, присматриваясь и к людям, и к состоянию жилищ, к ней на полном скаку подлетел тот самый молодой воин по имени Ремиз.

Он спешился, склонил голову и обратился к ней:

– Далайя, я нашёл их.

– О ком ты хочешь сообщить? – недоумевающе спросила она.

– О сыновьях сотника Дага. Ты велела найти их, – с радостью произнёс он.

Она не поверила в сказанное им.

– Где же ты нашёл их, ведь поиски давно прекращены?

– Они находятся здесь, среди остальных детей, – он показал рукой в сторону площадки, где Фардас с мальчиками проводил занятия. – Сегодня Фардас доверил мне два десятка для обучения стрельбе из лука, и я узнал их по именам. Старший Зубар, младший Кудас. Доставить их?

– Не нужно. Хочу увидеть их со стороны.

Ремиз ловко взобрался на коня и последовал за Далайей.

– Вон они, заняты стрельбой. Те, что ближе к нам. Тот, который чуть выше ростом, – Зубар, а рядом с ним – Кудас, – пояснял Ремиз, поравнявшись с Далайей, остановившей коня возле крайнего шатра, дабы не отвлекать детей от занятий.

– Тебе известно, когда они появились здесь, у нас? – всматриваясь внимательнее в ребят, спросила она.

– Да. Ещё до первого снега.

– Целую зиму они были рядом с нами, а мы и не знали, – с досадой произнесла женщина.

– Когда мы вели их поиски, мы старались не называть никому их имён, ведь ты поручила лишь нам десятерым найти их, и мы не смели посвящать в это ещё кого-то, – растерянно оправдывался молодой воин.

– Всё верно. Это моя ошибка. Я не корю вас. Нет. Ты достоин награды. Проси чего хочешь, – радуясь такому стечению обстоятельств, не отрывая взгляда от детей, уже с улыбкой спросила Далайя.

– Мне ничего не нужно. У меня есть всё, чтобы верно служить тебе, – преданно смотря на неё, с благодарностью ответил он.

– Что ж, в таком случае доставь-ка их ко мне вечером. Я сама им всё и объясню. С хорошей вестью пришла эта новая весна, – она развернула коня и направилась обратно.

«Вот почему мне показались очень знакомыми их имена. Ведь мне их представляли, но тогда я не знала, кого ищу. Надо же, я стала забывчивой. Это плохо. И всё же, какая радость, что они живы и находятся здесь, у меня. Никогда бы не поверила, что такое бывает в жизни. Нужно как следует отблагодарить вестника. Хвала небесам за такой щедрый дар. Нужно завтра же совершить жертвоприношение», – размышляла она.

* * *

Верховный правитель царь Турпан, попрощавшись на лето с Далайей, Русой и Фардасом, оставив им все прилегающие пастбища, выдвинулся в дальний путь, почти к границам тиграхаудов, к верхнему течению Яксарта.

Помимо той сотни, что он сам выделил им, каждый из вождей племён одарил Далайю ещё полусотенным отрядом, и теперь в её селении было уже около семисот воинов.

Окрепшие же племена имели от трёх до пяти тысяч войск.

Теперь, когда душа постепенно находила успокоение от увиденного в родной степи, от посещения кургана с захоронением царицы, оттого, что ей хоть как-то удалось помочь всему своему народу, Далайя стала всё чаще подумывать о людях, оставленных в далёкой крепости.

Идти туда, к ним, сейчас не представлялось возможным из-за весенних разливов. Пока лишь следовало ожидать спада воды в реках. Да и перевал, тот ужасный проход среди гор, был ещё закрыт.

Ремиз, ставший десятником и получивший в награду одного из породистых скакунов, пригнанных из бактрийских земель, был по-своему очень счастлив. Со своим отрядом, куда вошли четверо его товарищей, он неотступно находился при всех детях, всячески помогая Фардасу, особо приглядывая за сыновьями сотника Дага.

Руса, привычный прежде к суровой воинской службе, с нескрываемым удовольствием стал изучать обычаи саков, посвящая себя целыми днями напролёт всяческим хозяйственным делам селения, определяя очерёдность выделения пастбищ, обеспечивая бесперебойную охрану многочисленным табунам лошадей, стадам крупного скота и овец, следя за своевременным снабжением продовольствием, ведя подсчёт поголовью приплода.

Иногда по вечерам, сидя в своём шатре у огня, он рассказывал Далайе о дальних странах, где ему довелось побывать. Под треск пылающего жаром очага ей очень нравилось слушать его и представлять те далёкие земли и населяющие их народы.

Но главное, чем она пока не смела поделиться с ним, заключалось в другом: она забеременела. Под её сердцем зарождалась новая жизнь. Желание поделиться с Русой этой радостью было настолько велико, что порой казалось ей просто невыносимым, но предстоял поход, а он мог воспротивиться, узнав о такой перемене.

Так прошла весна. Наступило жаркое лето. Было решено выдвигаться в дальний путь.

Фардас вновь оставался старшим в селении. Ему были доверены все драгоценности, кроме слитков серебра. Их она забирала с собой, чтобы вернуть истинным хозяевам, тем, кто так щедро распорядился ими, отдав ей для спасения Русы. Десятник Ремиз, кому Далайя поручила охрану Фардаса, оставался его правой рукой.

Дети сотника Дага также собирались в дорогу, в свой первый поход на встречу с отцом.

Вечер перед выступлением Далайя провела у могилы царицы. Поделилась с ней новостью о предстоящем материнстве. Рассказала о завтрашнем уходе в дальние земли.

Задолго до зари отряд, состоящий из пяти десятков воинов, во главе с Далайей и Русой, все ведя на поводу гружёные пары лошадей, уже вышел из селения. Отойдя на небольшое расстояние, Далайя развернула своего скакуна и окинула прощальным взором мирно спящий стан, освещённый тусклыми огнями костров. В предутренней дымчато-туманной пелене, стелющейся очень ровным сплошным покровом над поверхностью земли, она сразу увидела шестерых всадников, неподвижно стоявших чуть в отдалении от стана. Она узнала их. Это были Фардас с Ремизом, возле которого находилась неразлучная четвёрка его друзей.

Ближе к восходу им повстречалось охранение селения, выставленное на ночь вокруг него. При виде Далайи и Русы воины отряда с почтением склонили головы и под бряцание оружия отвели коней с их пути.

На подступах к пограничной реке им вновь повстречались два десятка вооружённых саков из дальнего дозора. Они дождались их переправы и долго провожали взглядами уходящих на чужбину людей, оставаясь на родном берегу.

* * *

Преодолев, как обычно, при помощи наполненных воздухом больших кожаных мешков полноводную реку Окс, на десятый день отряд неспешно приблизился к одному из многочисленных урочищ, где встал на ночлег.

Земли Хорезма оставались позади, с правой стороны. Теперь отряду следовало идти строго на запад, оставляя также по правую руку, в двухдневном переходе, границы хаомаваргских земель.

Молчаливые Зубар и Кудас постоянно находились у костра Далайи и Русы. Будучи погодками, они хорошо ладили меж собой, понимая друг друга без лишних слов. Двенадцатилетний Зубар, в отличие от младшего брата, не был похож на отца. Он был высок и строен, но худощав и тонок в костях. Кудас же был уменьшенным подобием Дага. Крепыш, вдвое шире брата в плечах, он едва уступал ему в росте. О своём прошлом, как ни старались разузнать Далайя и Руса, они не обмолвились ни словом, при этом каждый, чувствуя своё неправильное поведение по отношению к вопрошающим старшим, виновато поглядывал на них.

Уже в полдень следующего дня высланные вперёд дозорные сообщили об идущем в их сторону чьём-то большом караване, усиленно охраняемом хорошо вооружённым отрядом.

Руса, ясно осознававший всю опасность, исходившую от предстоящей встречи, разбил своих воинов на четыре части. По одному десятку он сразу разослал на небольшое расстояние в обе стороны от дороги, оставив при себе два десятка и отведя назад последних десять воинов с Далайей, детьми и вьючными лошадьми.

Вскоре вдали показались дозорные каравана. Саки настороженно остановились. Чужаки выжидали, гарцуя на месте на своих резвых скакунах, и тоже изучали возможного противника.

Судя по одеянию и оружию Руса понял, что охрана персидская, а это означало только одно – с миром не разойтись и сражения не избежать. Уходить с пути каравана было поздно. Он знал, что персы не пройдут мимо, оставляя в живых саков, одного из злейших их врагов. Вскоре к нему, поднимая клубы пыли, стал приближаться их отряд, численность которого определить не представлялось возможным. Руса взглянул по сторонам. Отведённые им десятки, как он и велел, отсюда видны не были. Он оглянулся и не увидел Далайю с её людьми. Всё было исполнено в точности с его указаниями.

Конница приближалась. Уже стали различимы лица скачущих впереди воинов. Два десятка саков в ожидании выстроились в одну линию, заложив стрелы, готовые к стрельбе.

По мере приближения к ним персы рассыпались по флангам, также вытягиваясь в длинный ряд. Их было не меньше четырёх десятков. Они первыми выпустили стрелы. Из-за большого расстояния произошёл недолёт. Саки ответили, натянув в полную силу свои дальнобойные луки. Персы словно ударились о невидимую стену, настолько разительным и точным был встречный удар тяжёлых, жутко звенящих стрел. Около десятка передовых всадников опрокинулись навзничь, слетая с лошадей.

Не давая опомниться врагу, каждый из сакских воинов с молниеносной быстротой вслед первой тут же выпустил ещё несколько стрел, после чего они, разделившись на две части, умчались в разные стороны, освобождая дорогу персам.

Те же на полном скаку спешно выпускали стрелы вперёд, не зная, что за пыльной завесой противника уже нет. Почти наполовину опустошив свои колчаны, проскакав ещё какое-то расстояние, они закружились на месте, не понимая, куда девался враг.

В этот самый миг с двух сторон на них вновь обрушился смертельный поток из стрел, вдвое превышающий прежний. То был страшный удар, после которого мало кто из живых остался без ран.

Уже через мгновение персы оказались в полном окружении сакских воинов, стремительно пролетавших мимо них, постепенно сжимавших своё кольцо и хладнокровно расстреливавших их с расстояния, безопасного для себя.

Теперь ни одна стрела не была выпущена бесцельно.

Оставшихся четверых израненных персов, накинув на них арканы, тут же стащили на землю. Не оставляя им ни единого шанса на жизнь, поволокли в сторону.

Улеглась пыль, открыв взору подступившей Далайи ужасное зрелище.

Без применения мечей было покончено с четырьмя десятками персидских воинов, так смело бросившихся в атаку на людей, совершенно не угрожавших их каравану.

Сошедшие с коней саки бродили среди тел поверженного врага, ловко орудовали ножами, надрезая кожу в лобной части и сдирая её с голов вместе с волосами, и тут же подвязывали скальпы к уздам своих скакунов.

Стрелы – почти бескровное оружие, но кровь полилась только теперь, придавая сражению истинный цвет смерти.

С бактрийцами саки не поступили так, но с ненавистным для них врагом всё обстояло иначе, и воины сочли за честь завладеть таким боевым трофеем.

Неожиданно для всех Далайя торопливо отъехала в сторону, сошла с коня и присела на корточки. Её сильно тошнило и рвало.

Вдали, со стороны каравана, показалось несколько всадников. Недолго постояв, они исчезли.

Руса повелел оставшимся воинам собрать всё оружие, вновь скрытно разместил два их десятка по бокам от дороги и с таким же по численности отрядом двинулся вперёд. За невысоким подъёмом он увидел остановившийся караван. Перед ним клином, подобно острому наконечнику копья, выстроилась остальная часть персидской охраны, около полусотни всадников. С этого места Русе было видно, как его люди с двух сторон незаметно поравнялись с ними, вытянувшись в линии вдоль них, и изготовились к бою.

В головной части растянувшихся вереницей гружёных мулов и лошадей на красивом белом коне находился старший каравана, тревожно выглядывавший из-за спин стоящих впереди него воинов. То, что происходило сейчас, явно пугало его, так как он привык всегда уверенно следовать под охраной всесильной персидской власти и армии.

Руса неспешным шагом повёл отряд ближе к персам. Когда уже просматривалось каждое пёрышко на вражеских стрелах, он остановился, вглядываясь в лицо их сотника.

Тот был до предела напряжён, еле скрывал своё негодование, но пока сдерживался, видя перед собой страшных сакских воинов, у которых к уздам были прикреплены свежесодранные вместе с кожей человеческие волосы, сплошь измазанные в крови, до сих пор падающей частыми каплями под копыта гривастых лошадей.

– Эй, мы ещё можем разойтись без большего кровопролития, – громко выкрикнул Руса. – Нам не нужен ваш груз. Подумай. В противном случае мне придётся прекратить ваш путь.

– Ты, грязный сак, уничтожил сорок моих воинов и ещё считаешь, что этого недостаточно для наказания тебя и всех твоих вонючих псов! Ты осмелился посягнуть на подданных владыки мира и к тому же открываешь свою поганую пасть, диктуя мне глупые условия! – вскричал перс, распаляя себя гневным голосом и оскорблениями.

– Мне хотелось бы узнать мнение более рассудительного человека, чем ты. Надеюсь, старшему каравана твоя болтовня не очень-то и по душе, – не обращая никакого внимания на слова сотника, Руса высматривал хозяина нагруженного добра, обращаясь к нему.

Но тот по-прежнему молчал, видимо, как понял Руса, очень надеясь на начальника своей охраны, и, скрываясь позади отряда, пока не проявлял себя никоим образом.

– Мне очень жаль, что эта жара лишила всех вас рассудка. Теперь я изменил своё решение. Когда не ценится имя и имущество повелителя его же слугами, они недостойны уважения. Мы возьмём всё, – с этими словами Руса поднял руку.

В тот же миг слева и справа от персов появились грозные саки, держа натянутыми луки.

Сотник, от неожиданности утративший всю спесь, глупо озирался по сторонам, понимая гибельность своего положения.

Далайя, слышавшая всё сказанное сторонами, с последними словами Русы выстроила своих воинов позади него, на высоте, расположив по бокам от себя обоих сыновей Дага, уже теперь приучая их к суровой правде опасной жизни.

Персы были окружены.

– Прикажи всем сложить оружие и сойти с коней, – больше не считая нужным тратить попусту слова, Руса сильно натянул лук, направив стрелу прямо в лицо сотнику.

Тот замер, но его веления пока не исполнял, судорожно пытаясь найти хоть какой-то выход из этой страшной ситуации. Его воины, не получая команд, продолжали безмолвно стоять. Время было неумолимо в своём течении. Выпущенная Русой стрела с хрустом вошла в правый глаз перса, густо разбрызгав кровь. От полученного сильного удара сотник, запрокинув ноги, перелетел через круп лошади и с грохотом упал на землю.

Тут же десятки сакских стрел, раз за разом выпускаемые лучниками с молниеносной быстротой, вонзились в тела персидских воинов, так нелепо выстроившихся плотной массой и мешавших друг другу.

Десять воинов, направленных Далайей, подлетели к собратьям, метко стреляя на скаку.

Саки, как и прежде, не вступали в ближний бой, вновь начав свою страшную карусель смерти.

Персы, попытавшиеся выскочить из неё, тут же падали, сражённые точными выстрелами.

Руса, больше не обращая внимания на побоище, направился к каравану, где у ближнего мула, сойдя на землю со своего белоснежного жеребца, обречённо склонив голову, стоял его хозяин. Мельком взглянув на него, Руса направился дальше, продолжая рассматривать его гружёных животных.

Погонщики при виде сакского военачальника сразу падали на землю, прижимаясь лбами к камням, не смея даже смотреть в его сторону. Персидский охранный отряд был полностью уничтожен. Среди саков оказалось несколько легкораненых.

Двадцать мулов и двенадцать лошадей, крепко нагруженные набитыми товаром тюками, составили добычу саков, ставшую для них неожиданным даром небес.

Мидийский купец, не проронивший ни слова, был отведён в сторону и обезглавлен ударом акинака.

Всё собранное оружие было тоже погружено на отловленных лошадей, приумноживших сакский караван.

* * *

Через четыре дня пути они уже приблизились к могиле Дантала, где и остановились на ночлег.

Далайя всегда желала достойно помянуть этого удивительного воина.

Именно в этот раз ей удалось исполнить задуманное, и она здесь же с огромным почтением к покойному совершила жертвоприношение, заколов жирную лошадь.

Когда Руса, зная о её трепетном отношении к погибшему сородичу и понимая её состояние, оставил её наедине с курганом, она поклялась перед духом великого сака назвать своего сына его именем.

На заре Далайя с облегчённой душой вместе со всеми своими людьми покинула эту местность.

До ущелья при таком передвижении оставалось около четырёх дней пути.

* * *

Сотник Даг по своему обыкновению ежедневно в полдень посещал преддверие ущелья, где на подъёме проводил некоторое время в ожидании возвращения Далайи и Русы.

В этот день ранним утром ему уже не спалось. В своём недолгом сне он участвовал в каком-то страшном бою, где проливалось слишком много крови, и даже после пробуждения он долго не мог отойти от жутких видений. Что-то непонятное тревожило и сильно тяготило его, весьма ощутимо отдаваясь неприятным покалыванием внутри, в области сердца.

Выйдя во двор, взглянув в звёздное небо и вдохнув всей грудью чистый горный воздух, он, успокаиваясь, присел у стены, почёсывая густую бороду.

Подошедший к нему рыжий пёс улёгся рядом, изредка поглядывая в сторону ворот.

Потрепав его по сильной холке, сотник поднялся, подошёл к загону с лошадьми и вдруг ощутил сильное желание промчаться на своём коне по ночным просторам, как это бывало раньше в родной степи. Решившись, он кинулся к себе, взял оружие и упряжь, вывел скакуна и, быстро оседлав его, подлетел к воротам.

Стоявший на дозоре Дуару едва успел отворить одну из створок, как Даг, тенью промелькнув мимо него, покинул крепость.

Ничего не понимающий молодой воин удивлённо смотрел в темноту за ворота, и когда стал притворять их, то увидел возле своих ног рыжего, юркнувшего в щель.

Сотник, осторожно придерживая коня, спустился по крутому склону дороги, ведущей от крепости, и поначалу решил повернуть влево, к могиле Рушти, но счёл неверным ночное посещение захоронения, повернул обратно и направился к роднику. Обдавшись студёной водой, он вновь запрыгнул в седло и на этот раз, не раздумывая, пустился вскачь в сторону ущелья.

Пёс бежал рядом.

Небо слегка посветлело, но здесь, на окраине леса, было по-прежнему темно. Влажный и прохладный воздух был наполнен множеством запахов, приятно разбередивших душу воина.

В этой местности он не мог нестись во весь опор, на скаку отбросив поводья, раскинув руки навстречу потокам ветра, но в том, что однажды он вновь обретёт свои просторы, он не сомневался.

До горного прохода оставалось пройти совсем немного, когда сотник, бросив туда взгляд, увидел в предрассветной дымке всадников, медленно и тихо спускающихся с перевала на эту сторону.

Длинная вереница конников, словно гигантская змея, выскальзывала из ущелья, перекатывая тело через подъём и бесшумно сползая вниз.

«Вот к чему был мой сон», – остановив скакуна, с досадой подумал Даг.

Возвратиться и предупредить людей в крепости он уже не успевал, не было времени.

«Нужно погромче зашуметь, и Дуару услышит меня», – опытный воин принял решение и двинулся навстречу пришельцам.

Рыжий, уловив новые запахи, исходившие от множества людей и животных, вздыбив на загривке шерсть, кинулся вперёд, опережая сотника.

Первые всадники вступили в лес, направляясь прямо на них, будто, как подумал сотник, заранее знали дорогу к крепости. Натянув лук, Даг изготовился к стрельбе из-за дерева, выглядывая и ожидая их приближения.

Рыжий чуть впереди него прилёг в траву, вытянув шею, прерывисто рыча, задирая верхнюю губу, по-волчьи оскаливая клыкастую пасть.

Время для Дага остановилось, словно не желало ускорять своим бегом приближение и без того надвигающейся очередной трагедии.

Сердце бывалого воина колотилось бешено, каждым своим ударом всё сильнее отдаваясь шумом в голове. Такое с ним всегда происходило перед боем, но с началом активных действий он обычно уже ничего не чувствовал, полностью подчиняясь холодному рассудку.

Вот и сейчас, настраиваясь на сражение, он усилием воли вытеснял из себя всё ненужное ему, оставляя только одно желание, только одну мысль: «Скорей бы началось».

Уже послышался приглушённый травой топот копыт. Вскоре донеслись голоса.

Пёс напряжённо приподнялся, низко опустил голову и изготовился к прыжку.

Сотник, глубоко вздохнув и вобрав в себя побольше воздуха, замер, пытаясь уловить каждый шорох.

Вдруг совершенно отчётливо он услышал женский голос. В этот самый момент рыжий, вскочив, залаял, причём сделал он это совсем по-домашнему, беззлобно. Виляя куцым хвостом, он кинулся вперёд.

Сотник опустил лук, приставив ладонь к уху. Сомнений не было, это был голос Далайи. Он очень ясно расслышал её возглас, явно обращённый к рыжему:

– Как же ты здесь оказался, мой удивительный пёс?

Даг был поражён такой неожиданностью. Пытаясь успокоить внезапно нахлынувшее волнение, он убрал оружие, несколько раз провёл холодными ладонями по лицу и лишь после этого выступил из своего укрытия, ещё не веря до конца в случившееся чудо, и двинулся навстречу голосу.

Приблизившись к всадникам, он спрыгнул с коня и подошёл к Далайе. Она, наклонившись, стояла возле собаки. Увидев его, женщина выпрямилась. Они молча смотрели друг другу в глаза, пока она, сделав шаг к нему, не обняла его.

Руса и дети, также сойдя на землю, находились чуть в стороне, не мешая встрече старых друзей.

Звёзды постепенно исчезали, растворяясь в белёсой небесной дали. Горные вершины из тёмно-серых стали уже серебристо-голубыми, и даже здесь, под густыми кронами деревьев, от наступающего утра теперь было достаточно светло.

Слегка отстранившись от Дага, рассматривая его лицо, Далайя почти шёпотом произнесла:

– Мы долго не виделись. Как вы здесь?

Ничего не ответив, тот кивнул. Подошёл Руса. Они также молча обнялись.

– Зубар, Кудас, подойдите сюда, – Далайя повернулась к мальчикам.

Даг вздрогнул при её словах. Он не мог ни тронуться с места, ни вымолвить слова. Всматриваясь в находящихся поодаль детей, он подался вперёд, нервно сжав кулаки.

Руса и Далайя тихо отошли в сторону, к лошадям.

Дети, не сдерживаясь, подбежали и прижались к отцу. Он опустился на колени, обхватив их тельца обеими руками, так и не сумев разжать онемевшие пальцы, крепко сведённые судорогой.

* * *

Когда все добрались до дороги, ведущей наверх, к крепости, сотник остановился.

– Пусть все остальные подождут здесь, – попросил он Далайю с Русой и повернул коня вправо.

Недалеко от невысокого могильного холма, уже поросшего травой, он первым сошёл на землю, подошёл к нему и скорбно замер.

– Кто? – тревожно спросила Далайя.

– Рушти.

Руса, обойдя холм, остановился у его подножья, опустился на колено, низко склонил голову, коснувшись правой рукой насыпанной земли. Он долго стоял, шепча какие-то слова.

Далайя, вспоминая доброго юношу, его облик, голос, манеры, не могла представить его мёртвым. До глубины души потрясённая страшным известием, она заплакала. Слёзы, блестя в лучах восходящего солнца, стекали по её щекам. Она ещё не знала, как и от чего наступила его смерть, но это было уже не так важно для неё. Не стало человека. Было очень жаль его. При жизни он не был особо приметным. Порой, казалось, она даже забывала о его существовании. Только теперь почему-то этого юноши так сильно не хватало ей. Его чистая душа не мешала другим. Она всегда просто витала среди них, и когда касалась кого-то, то тому обязательно становилось легче. Ему всегда хватало всего, что он имел. Он умел радоваться малому и ценить миг. Для него достаточным было всё то, что окружало его. О большем он никогда не просил. Он вообще не умел просить. Видимо, не нуждался…

На обратном пути Даг поведал обо всём случившемся с Рушти, и когда они приблизились к ожидавшим их людям, Руса, приотстав, сошёл с коня и, присев перед подбежавшим к нему рыжим псом, очень бережно ладонями приподнял ему голову и долго смотрел ему в глаза.

Лишь Далайя, мельком оглянувшись, увидела, как воин и собака, два осиротевших существа, беседовали взглядами.

Они, чьи предки когда-то дружно обитали в одной земле, встретились здесь, чтобы вновь верно служить друг другу.

* * *

В распахнутых настежь крепостных воротах их встречали оставшиеся в ней трое воинов: Бурчэ, Габу и Дуару.

Не увидев Зелу и Мире, Далайя вопросительно взглянула на Дага. Он, улыбнувшись, кивнул в сторону строений. Она быстро посмотрела туда и чуть не ахнула. На руках у обеих были малыши, а молодые мамы сияли от счастья. Горечь утраты, сжавшая болью людские сердца, постепенно отпускала и сменялась радостью от рождения детей, двух крохотных девочек. Теперь, наряду с испытанием первой смертью, они постигли и первое рождение, причём вдвойне превзошедшее горе.

Люди понимали, что и здесь всё присущее человеческой жизни будет чередоваться, и очень надеялись, что подобные перемены, коль им суждено свершаться, будут и дальше нести не только смерть, но жизнь.

* * *

Эту ночь все провели в стенах крепости, но, хотя места в ней хватило бы и для гораздо большего количества людей и животных, на следующий день разбили лагерь внизу у родника. Так было удобнее для сакских воинов, не привыкших обитать в строениях.

Погонщики-рабы, коих оказалось полтора десятка, разместились здесь же для удобства в работе. С этого дня часть из них под присмотром небольшой охраны стала пасти весь скот, что прибыл и имелся в крепости. Остальные занимались другими хозяйственными делами, в том числе и укреплением стен и строений.

Впервые с момента захвата каравана стали распаковывать вьюки. Начали с тех, что были на мулах. Разнообразие товара привело в восторг даже Русу, человека, который, казалось бы, повидал почти всё в своих походах.

В одних вьюков было много красивой посуды, изготовленной из глины, бронзы, серебра и золота: всевозможные вазы, кубки, чаши и чашечки, кувшины, миски и другие приборы.

В других – произведённые искусными мастерами мечи и бое вые доспехи, кожаные и металлические панцири, причём последние были двух видов – чешуйчатые и кольчуги. В комплекте к ним находились кожаные и металлические шлемы с шеломниками, поножи для защиты ног от лодыжек до колен и различной величины щиты. В некоторых тюках были парадные доспехи, богато украшенные рельефными изображениями.

Особое их внимание привлекли вьюки с рулонами ткани из шерсти и льна. Они были различными: однотонными и разноцветными, крашенными и целиком вытканными из цветных ниток, часть из них была украшена вышивками. Всего этого было огромное множество.

В тюках же, которыми были нагружены лошади, находился провиант: ячмень, вино, пшеница, сушёные яблоки, соль, сало, копчёное и вяленое мясо, сыр и масло.

Кроме этого, были обнаружены два лёгких летних больших шатра и личные вещи старшего каравана, среди которых в отдельных мешках было большое количество серебряных монет, на вид подобных тем, что довелось обнаружить в хранилище сатрапа Бактрии. То были персидские сикли.

Здесь же отдельно от всего остального находилось множество золотых и серебряных украшений: цепочки, браслеты, подвески, поясные пряжки, серьги и кольца.

Караван был поистине богат.

«Купец, направивший его в дальние восточные страны, уже никогда ничего о его судьбе не узнает», – подумал Руса.

Во все времена торговля была занятием рискованным, особенно если она велась на довольно больших расстояниях и её дороги пролегали по чужим территориям.

Руса долго пересыпал в ладонях зёрна ячменя и пшеницы, раздумывая над тем, как сохранить их до будущей весны и где удобнее всего подходит земля для посева.

* * *

Девочку Зелы и Габу нарекли Прианой, а дочери Мире и Дуару дали имя Лариан.

Зубар и Кудас, поначалу не отходившие ни на шаг от отца, с каждым днём, прожитым здесь, всё сильнее втягивались в новую жизнь и всё больше времени проводили в нижнем лагере, с интересом продолжая осваивать премудрости воинского искусства.

Руса и Даг следили за всей жизнью в увеличившемся селении, и если сотник уделял всё своё время воинам и охранению, то Руса, привыкший уже к ведению хозяйства, им и занимался.

Далайя же с молодыми мамами, когда те были свободны от хлопот с детьми, с каким-то невероятным желанием увлекалась шитьём. Из появившихся в большом количестве тканей они изготавливали и разные одежды, и множество прочих нужных вещей, при этом всё уютнее обустраивая жильё.

Рыжего пса можно было увидеть и в крепости возле Русы, и в лагере с детьми, и одиноко бродящим по лесу. Он не был теперь особо привязан к кому-то, видимо, как догадывались люди, не хотел привыкать, как уже было однажды.

* * *

Бывшие не нужными прежде пристройки по краям от основного строения, к которым примыкали боковые навесы, теперь были востребованы. В правую, куда упирался навес, где размещалась живность, решили на зиму поселить рабов. Левую же приспособили под хранилище имущества и провианта.

Далайя с огромной благодарностью вернула все слитки серебра их истинным хозяевам, но те попросили оставить до нужды все эти ценности у неё, так как сочли это более надёжным.

Руса, посетивший однажды пещеру под водопадом, вернулся оттуда довольный, сообщив Далайе о неизменной сохранности их тайника.

Отныне по указанию сотника Дага на подъёме перед главным ущельем постоянно, кроме зимы, когда оно было полностью занесёно снегом, несли дозор сакские воины.

Лето подходило к концу, уступая место тёплой, но дождливой осени.

Так размеренно протекала жизнь на казалось бы забытом всеми в мире клочке земли, в небольшой горной долине, куда чуть более двух лет назад пришла горстка заблудших в пути странников.

* * *

В середине зимы у Далайи родился сын.

Ликованию отца и всех обитателей крепости не было предела. Праздновали рождение первого мальчика как умели, от всей души.

За три дня и ночи для пира закололи множество скота, устраивали различные состязания для лучников, борцов и силачей. Очень сожалели, что не могли провести конные соревнования, но все были едины в общей радости, искренне чествуя малыша и его великолепную маму.

Здесь же, у костров, разложенных посреди крепостного двора, Далайя прилюдно произнесла имя сына. Он был наречён ею Данталом.

Руса не находил себе места от счастья. С того момента, когда скрыть беременность ей уже не представлялось возможным и Далайя наконец обрадовала его известием о предстоящем отцовстве, он долго не мог успокоиться от охватившей его душу и разум радостной новости.

И вот теперь это свершилось – он стал родителем, причём отцом мальчика, продолжателя его рода, наследника и воина.

* * *

Фардас, так и не дождавшись до осени возвращения Далайи и Русы, не ведая об их истинном маршруте, не знал, что и предположить. В мыслях он уже допускал самое худшее, но пока воздерживался от оглашения своего мнения вслух.

Ремиз, неотступно следовавший за ним и помогавший ему во всём, в точности исполняя указание Далайи, в душе очень тревожился за судьбу этой удивительной женщины, но никогда не сомневался в том, что она однажды появится в своём селении.

«Мало ли что может задержать её в пути. Её посещению будут многие рады в сакской земле. С ней Руса и хороший отряд. Она обязательно вернётся до весеннего половодья», – размышлял он, успокаивая себя.

С наступлением зимы карманиец уже окончательно уверовал в свои догадки и в один из вечеров, сидя у огня в своём шатре, поделился ими с Ремизом:

– Неспокойные времена нынче наступили. Много лихого и голодного люда бродит по всем окрестностям. Мне доводилось встречаться с ними не раз. Они за кусочек мяса готовы перегрызть друг другу глотки. Сколько караванов да и иных путников бесследно сгинуло в пути, повстречавшись с ними. Эти люди беспощадны и жестоки со всеми. Расправляются даже с подобными себе, коль кто-то из них окажется при встрече в большинстве. Говорят, что их поддерживает сам владыка Хорезма.

– Ему-то чем они выгодны? – удивился Ремиз.

– Караваны очень богаты. Они их грабят, а всё богатство у них хитро выменивают его купцы, ведущие торговлю по всей земле.

– Ну а ему какой от этого прок? – не мог сообразить юноша.

– Потом с его высочайшего повеления, от его имени и под его охраной они всё награбленное, как своё, с выгодой обменивают в других странах. В тех, где всё это очень нужно и его ждут. Понял? За это в его хранилищах оседает большая часть полученной разницы, которой вообще не должно быть у него. Затем обмененный товар везут туда, где теперь он необходим кому-то, и всё вновь повторяется. Этот круговорот приносит несметные богатства властителю почти из ничего, – объяснил подробно Фардас.

– Да, дела, – дошла до Ремиза суть хитросплетения.

– Вот я и думаю, не по их ли вине до сих пор не вернулись Далайя и Руса? – наконец задумчиво произнёс хозяин шатра.

Находясь под впечатлением от всего услышанного, продолжая свои раздумья, Ремиз не сразу уловил суть сказанного собеседником и опять поинтересовался:

– Но ведь эти его караваны тоже могут ограбить?

– М-да. Могут, – почти не слушая его, по-прежнему пребывая в думах, отстранённо ответил Фардас.

Ремиз, не стал повторять вопрос, решив, что тот не может всего знать.

– Послушай, Ремиз, покидая нас, Далайя не давала ещё каких-нибудь распоряжений на случай её задержки в походе? – опомнившись, спросил старший.

– Нет. Кроме тех, что тебе известны, других не было, – растерянно произнёс Ремиз, внимательно взглянув на Фардаса и лишь только теперь сообразив к чему был его рассказ о грабителях караванов.

– Они не посмеют иметь дело с таким отрядом. К тому же это ведь не караван, – начав, запнулся он, вспомнив о навьюченных лошадях.

Неприятный холодок кольнул в самое сердце юноши.

Оба замолчали.

Фардас, не проявляя ни малейшего интереса к месту предполагаемого пребывания ушедших, что отныне не было важным для него, размышлял о своей судьбе на случай, если Далайя больше не вернётся.

«Здесь, среди саков, только Далайя была мне поддержкой. Если она не вернётся, меня, чужака, никто не будет долго терпеть рядом с собой, и тем более над собой, а это означает только одно – всё очень скоро для меня будет кончено. Хорошо, если они меня отпустят живым и здоровым, но может случиться и иначе. Так как же мне поступить? Самое страшное в том, что я один. Может быть, этого юношу уговорить уйти со мной? Хотя ему-то для чего это делать, ведь он и так в почёте, да к тому же он среди своих», – подумал Фардас и взглянул в лицо Ремизу.

Тот, огорчённый такими страшными предположениями собеседника относительно судьбы Далайи, опустил глаза, пытаясь отогнать охватившие его тревожные мысли. Ещё сегодня днём он даже не сомневался в её возвращении, а прошло всего мгновение – и все его надежды, казавшиеся незыблемыми, начали таять при разговоре с этим человеком.

В нём стала закипать злость на себя, на эту мерзкую беседу.

– Послушай меня, Ремиз, – осторожно подбирая слова, начал Фардас. – Прошло достаточно много времени для того, чтобы они вернулись. Ты же должен понимать, что так долго, где бы то ни было, без единого вестового к нам невозможно им находиться. Обратную дорогу может найти любой из их воинов. Уже минула середина зимы, но ни их самих, ни гонцов от них по-прежнему как не было, так и нет. Далайя не могла так поступить, не дав знать о себе, пребывая где-то на зимовье. Значит, что-то случилось. Что-то непредвиденное произошло с ними. Боюсь, самое худшее…

Последние слова он почти прошептал, в горле у него запершило, и он закашлялся, вертя головой, пытаясь пальцами размять кадык.

Ремиз, низко склонив голову, молчал. Он не мог возразить сказанному. Всё, что говорил Фардас, к его сожалению, было похоже на правду.

Тот же, успокоившись, продолжил:

– Я очень хотел бы верить в то, что с ними всё в порядке, но время, его прошло слишком много. Пойми меня правильно, здесь я чужой, ну даже если пока это не так, то пройдёт всего лишь несколько дней, и я стану им. Мои скромные заслуги в меру вознаграждены, стало быть, пришла пора и мне следовать своей дорогой.

– Я не думаю, что ты прав. На тебя понадеялась Далайя. К тому же тебя никто не гонит, – Ремиз метнул взгляд на Фардаса, ещё не понимая, к чему тот ведёт разговор.

Вновь воцарилась тишина. Огонь, слабо потрескивая, лёгкими всполохами приводил в движение тени, отбрасываемые двумя собеседниками на стены шатра.

– Ну хорошо. Буду откровенен с тобой. Я решил уйти отсюда и хочу спросить тебя: не хочешь ли ты пойти вместе со мной? Ведь без Далайи, заметившей и поднявшей тебя, оценившей, как и меня, никому другому ты уже не будешь нужен. Твои завистники теперь поднимут головы, и ещё неизвестно, чем всё закончится. Мы с тобой сделали всё, что от нас зависело. Большего, чем можешь дать, невозможно совершить. Не сегодня-завтра здесь будет избран или назначен новый вождь. Кто станет им, мы не знаем. Рассчитывать на его благосклонность, как ты понимаешь, я уже не намерен.

– Когда ты думаешь уйти? – Ремиз посмотрел ему в глаза.

– Оттягивать отъезд не стоит. До весны не так далеко, а там помешают воды. Так что ты думаешь? Я бы желал иметь такого спутника, как ты, тем более вдвоём будет легче идти, да и всё это добро не следует передавать кому попало, нельзя его оставлять здесь, – он кивнул в сторону дальней от входа стены, где были припрятаны доверенные ему драгоценности.

– Ты хочешь забрать всё это с собой? – удивился Ремиз. – Но ведь оно принадлежат только Далайе! И новый вождь, если он будет, как ты сказал, должен свято оберегать его.

– Ты очень молод, многого не понимаешь, оттого и вера твоя в людей ошибочна. Я же говорю тебе правду. Если я оставлю всё это, оно исчезнет в первый же день правления нового вождя, а так нам, возможно, удастся сохранить, уберечь его. Ты понимаешь меня или нет? Ведь всё это может вмиг пропасть, – Фардас из последних сил уговаривал его.

Он терпеливо разъяснял этому непонятливому юноше такие простые и правильные вещи.

– Знаешь, я всё же буду здесь ждать их возвращения. Мне некуда идти. Возьми оттуда сколько тебе нужно, но всё остальное оставь. Наверное, ты прав, не стоит доверять никому. Я уберу всё это подальше от дурных глаз, – с этими словами он встал и покинул шатёр, больше не сказав ни слова.

На следующее утро, не увидев нигде Фардаса, Ремиз оставил своих воинов для проведения обычных занятий с детьми и направился к его шатру. Войдя внуть, он не обнаружил там старшего, а когда уже собирался покинуть его, заметил, что кошма на полу у дальней стены откинута. Подойдя туда, он увидел, что обложенная камнем небольшая яма, где хранились все драгоценности Далайи, пуста. Не веря своим глазам, он присел возле неё и, опершись о лежащую рядом крышку, пошарил рукой по прохладному днищу. Сомнений не было, Фардас ушёл, забрав с собой всё.

Старший дозорного отряда пояснил Ремизу, что незадолго до рассвета Фардас якобы по велению Далайи отправился к ней, ведя на поводу двух лошадей с грузом. Не теряя времени, молодой десятник помчался за ним в указанном направлении. Свежие следы на чистом, ровном снегу вели его прямо в сторону Окса. К полудню он уже различал вдали на искрящемся снежном покрове несколько тёмных точек.

Это был Фардас. Конь, слегка подуставший от бешеной скачки, выпуская клубы пара из широких ноздрей, потихоньку достигал уходящего. Расстояние между ними сокращалось. Выпущенная стрела просвистела прямо над головой карманийца. Тот остановился, развернул коня и достал свой лук. Ремиз на полном скаку выхватил свой меч, вовремя отстранился от пущенной Фардасом стрелы и подлетел к нему вплотную.

Начался бой. Искусный и опытный наёмник с лёгкостью отбивал удары молодого воина, нанося ему при этом всё больше ран, от которых тот уже весь был в крови. В какой-то миг Ремиз изловчился и точным выпадом попал остриём меча в левое плечо Фардаса. От неожиданности и силы нанесённого удара тот полетел с коня, грузно ударившись оземь, разметав под собой снег.

Ремиз тут же, не дожидаясь пока он поднимется, вскочив ногами на седло, спрыгнул с высоты прямо ему на грудь. В самый последний момент карманиец слегка подался в сторону, и меч сака с силой, зазвенев, вонзился в ледяной покров, лишь коснувшись шеи лежащего. В это мгновение острый клинок наёмника мягко вошёл в левый бок нападавшего. Тот судорожно вздрогнул, напрягся, вытянулся и запрокинул голову. Бессильно отпустив рукоять меча, скользя пока ещё сжатой кистью по его острому полотну, разрезая пальцы и ладонь, застонав, он вдруг обмяк и неподвижно уткнулся лицом в снег.

С трудом столкнув тело с себя, Фардас поднялся на колени, придерживая раненую руку и тяжело дыша, и уставился на бездыханного юношу. Потом оглянулся по сторонам. Они были одни. Ярко-красная кровь, своим жаром подтапливая снег, парясь, вытекала из страшной раны в боку Ремиза. Слегка пошатываясь, Фардас подошёл к своему коню и, вцепившись здоровой рукой ему в гриву, взобрался в седло. Затем, от боли крепко стиснув зубы, он низко склонился, с огромным усилием подцепил поводья других лошадей и, не задерживаясь в этом месте, направился дальше, оставляя за собой самый последний рубеж сакской земли.

* * *

Заледеневшие останки десятника Ремиза были обнаружены сменным дозорным отрядом только на второй день.

В селении Далайи наступило безвластие.

Вскоре худая весть о случившемся дошла и до верховного правителя Турпана, разбившего зимовье невдалеке отсюда, на своём прежнем месте. Срочно лично прибыв туда и разобравшись в произошедших событиях, насколько это было возможно, царь назначил временного старшину и в недоумении вернулся к себе.

* * *

С приходом весны открываются многие дороги. Земля становится всё более оживлённой, налаживается прерванная на зиму связь между дальними странами. Всё чаще на пустынных дорогах появляются спешащие всадники-гонцы, часть из которых так и не доставляет вестей ожидающим.

Но так или иначе, а известия о самых главных событиях и наиболее важных переменах, происходящих в мире, довольно быстро становятся достоянием даже наиболее отдалённых уголков земли, где обитают, казалось бы, дикие народы. Вот и до степи всё чаще стали доходить сведения об усилении персов на западе, об их постоянных военных действиях на побережье Эгейского моря против греческих городов-государств.

На ведение успешных войн всегда требовались огромные затраты, и, следовательно, для их покрытия возрастали потребности в дополнительных средствах. Велением царя Дария I были значительно повышены размеры налогов в сатрапиях. Именно поэтому здесь, на северо-востоке персидской державы, где с кочевниками-саками соседствовали её провинциальные области Хорезм и Согдиана, стали всё чаще поговаривать о скорой войне со степняками, столь неугодными сатрапам этих земель по причине их быстрого усиления и постоянной угрозы со стороны северных границ.

* * *

В начале лета Далайя высказала Русе своё желание немедля выступить в родные степи. Причиной тому, как она объяснила, послужила внезапно возникшая тревога за детей царицы и оставленных вдали сородичей, постоянно в последние дни являвшихся к ней в кошмарных снах.

Их маленькому сынишке уже исполнилось полгода, и он всё больше находился под опекой Зелы и Мире, этих удивительно заботливых мамаш.

Руса понимал её и полностью разделял её мнение о том, что почти год их отсутствия в степи очень большой срок и что за этот период времени могло произойти всякое в жизни её вольного селения, оставленного под присмотром иноземца. Почти не задумываясь, он согласился с ней.

Бурчэ внимательно слушал и запоминал все наказы Русы по уходу за двумя небольшими полями с высаженными на них ещё по весне семенами ячменя и пшеницы и изредка задавал ему вопросы. Отныне он невольно оставался единственным знатоком-земледельцем в крепости.

На следующее утро после принятия решения Далайя и Руса, взяв с собой десять воинов, попрощавшись со всеми, вновь выступили в дальний путь.

* * *

Правитель Согдианы сатрап Хадыш, получивший высочайшее царское веление об увеличении размера налогов, немедля направил гонца в Кяту, к правителю Хорезма Ардаве.

В своём послании он просил досточтимого соседа о встрече, дабы совместно обсудить сложившееся положение в их областях и определиться в дальнейших планах относительно беспокойных кочевников.

С рассветом самый быстрый вестовой, имея двойной заклад лошадей, уже покинул главный город Согдианы Мараканд, спеша как можно скорее пройти опасный промежуток между двумя союзными землями, опасаясь коварных сакских отрядов и стремясь в строго определённый для него срок прибыть в центр Хорезма.

* * *

Далайя и Руса по пути навестили могилу Дантала, ставшую для них святым местом, где она поделилась с духом воина известием о своём материнском счастье и исполнении обещания о наречении сына его именем.

Не обременённые, как прежде, караваном, налегке, на седьмой день пути, оставив вдали по левую руку земли хаомаваргов, они приблизились с южной стороны к границам Хорезма и уже через день, пройдя вдоль них, повернув на север, остановились на отдых на берегу Окса.

Наступал вечер. Вскоре высланный вперёд дозор сообщил о приближении с востока к противоположному берегу каких-то конников. Было решено срочно переправляться через реку.

Захваченный путник был один при двух скакунах. Не желая быть пленённым, он оказал жестокое сопротивление, сразив сакского воина, и вскоре был волоком доставлен к ожидавшим у костра Далайе и Русе. Сильно израненный, он упорно молчал и с явной ненавистью взирал на пленителей.

Всё свидетельствовало о том, что он был гонцом, спешащим куда-то по особому поручению. Следовало любой ценой заставить его говорить и выяснить, что он знал: с чем, от кого и к кому был направлен.

Видя, что по своей воле вестовой ни в чём не признается и ничего не скажет, Руса взглянул на стоящего рядом десятника. Тот понимающе кивнул, крепко схватил рукой за шиворот связанного пленника и потащил его подальше, в сторону от огня. Тут же к нему на помощь поспешили двое воинов, один из которых прихватил с собой горящую корягу.

Понимая, что иного выхода не остаётся, Далайя молча отошла к воде.

Душераздирающий крик разорвал тишину. Вскоре он вновь повторился, отчего в жилах стала леденеть кровь.

Пленника, освобождённого от пут, воины подхватили под руки, приволокли и бросили перед Русой. Его низко опущенная голова гулко ударилась о землю. Собрав последние силы, упершись руками, он со стоном приподнялся. Лицо, наполовину покрытое густым тёмным волосом, было сильно обожжено. Вместо глаз чернели две окровавленные раны.

Десятник протянул Русе бронзовый медальон на кожаном шнурке. Это был особый знак гонца. Далайя подошла, взглянула на медальон и, с пониманием посмотрев на поверженного, вновь удалилась.

Из сбивчивых, часто прерываемых затруднённым дыханием слов, произносимых невнятно из-за испытываемой боли, наконец сложилось признание пленённого гонца.

Стало известно, что две соседствующие с саками персидские сатрапии уже готовятся к скорой войне с ними и что в очень близком будущем предстоит встреча Ардавы и Хадыша.

Весть была ужасающей.

Увидев, что десятник собирается прервать мучения согдийца ударом меча, Далайя окликнула его. Тот опустил меч в ожидании её указаний. Подойдя, она кивнула в сторону. Двое воинов, подхватив почти безжизненное тело гонца, оттащили его, опустили на землю и неподвижно замерли по бокам. Далайя в задумчивости присела у огня. Услышанное из уст гонца было самым худшим из всего, что она ожидала. Вновь страшная война повернула свою ненасытную пасть в сторону степи.

Полученные сведения были бесценны для саков, но они не давали ответов на самые главные вопросы: какими силами и когда начнут войну персидские подданные?

– Царь Дарий никогда не забудет похода саков в Бактрию. Он не прощает никому даже меньших посягательств на его земли. То, что сейчас затевается здесь, и есть его ответ кочевникам. Вся накопившаяся злоба перса скоро лавиной опрокинется на степь. Нам бы знать, когда произойдёт встреча правителей Хорезма и Согдианы, каковы будут их силы, в какое время и где они начнут поход, – с горечью произнесла она.

– Ты права. Персия под его властью очень сильна. Много народов, не веривших в это, он потопил в крови, – согласился Руса.

Оглянувшись на стоящих в стороне в полумраке воинов, осенённый вдруг пришедшей ему в голову догадкой, он лукаво взглянул на Далайю и произнёс:

– Мне кажется, я знаю, как нам следует поступить.

– Что ты задумал? – она посмотрела на него.

– Этот гонец очень похож на меня. Ко всему у нас есть вот это, – он подкинул на ладони бронзовый знак гонца, улыбнулся и замолчал, давая возможность женщине завершить его мысль.

– Я заметила это. Но, думаю, не следует затевать такого опасного шага. Мы не знаем обо всех условностях их связей. Малейшее упущение будет стоить тебе жизни.

– Может, оно и так, но у нас нет другого выхода. Я постараюсь быть предельно внимательным. Ты ведь слышала его слова. Времени совсем не остаётся. Тебе ещё предстоит в беседе с Турпаном настоять на отправке им гонцов к правителю тиграхаудов. Нужно решаться на объединение всех сил. Поодиночке не выстоять, – очень серьёзно произнёс Руса.

Далайя молча смотрела на него. Он был прав, и от этого ей было не по себе. Сейчас любое её возражение ему, любой её довод, отвергающий такой вариант, был бы по меньшей мере нелепым. Решался вопрос жизни и смерти тысяч её сородичей, если не судьба их всех.

Руса встал и молча направился к лежащему гонцу. Переодевшись в его одежды, повязав на шею пропускной знак, он вернулся к Далайе. Догадливые воины подвели коней чужака.

– Верю, что тебя с ним объединяет только внешнее сходство и больше ничего. Другого уподобления нам не нужно. Надеюсь, что лишь на этом всё для тебя и заканчивается, и тебя не постигнет повторение его жизненного пути, и особенно его завершение, – тихо произнесла она.

Руса, проверив упряжь закладной лошади и взяв под уздцы основного скакуна, внимательно взглянул в глаза Далайи и направился к берегу, чтобы вновь вплавь перейти реку обратно.

Вскоре его уже не было видно.

Невдалеке, внизу по течению, раздался всплеск. Обезглавленное тело согдийца было брошено в воду.

Подозвав к себе десятника, Далайя, коротко объяснила ему его задачу и вручила свой нож. Тот, взяв своего коня, следом за Русой быстро переправился на другую сторону и также исчез в ночи.

* * *

Несмотря на время, ставшее отныне особо бесценным, Далайя решила здесь, на берегу, дождаться утра. Единственной причиной, которая сдерживала женщину от скорейшего ухода в ставку к Турпану, было простое её желание как можно ближе быть к тому, кто так дорог её сердцу.

Ближе к полуночи, грохоча копытами и бряцая оружием, к кострам подошли два десятка грозных массагетских воинов из дальнего дозора. С ними были и трое всадников из охранения Далайи. Спрыгнув на землю и подойдя ближе к огню, старший дозора узнал её и почтительно склонил голову.

* * *

Верховный правитель Турпан с нескрываемой радостью и уважением встретил Далайю. Искренне почитая её, он не касался вопроса о её местопребывании весь этот долгий период и лишь осведомился о Русе, но, уловив в её пространном ответе какую-то недосказанность, очень тактично перевёл разговор на местные новости, понимая, что она не желает в присутствии посторонних людей вести беседы о себе и своём спутнике.

Закончив трапезу, устроенную в честь её прибытия и дождавшись уединения, Далайя поведала Турпану о ведущихся меж соседями переговорах и предстоящих в степи событиях, не обмолвившись ни словом о захваченном гонце и опасной миссии Русы, и предложила ему срочно направить гонцов к тиграхаудам.

Внимательно слушая её, сопоставляя всё сказанное ею со сведениями, полученными от своих лазутчиков, и зная, что эта женщина понапрасну не будет тревожиться и тем более попусту беспокоить кого-либо, Турпан надолго задумался, отставив в сторону чашу с недопитым молоком.

– Ты права, Далайя. Думаю, пришло время для созыва военного совета, – прервав размышления, не то спросил, не то окончательно определился он.

– Я жду очень важных вестей и прошу немного повременить, – Далайя посмотрела на него. Понимая, что в её словах слишком много недоговорённостей, она пояснила: – Пусть все вожди будут готовы. Но то, с чем должен вернуться мой человек, поможет нам принять единственно правильное и точное решение.

– Хорошо. Будь по-твоему. Гонцы на рассвете уйдут к тиграхаудам. Они должны знать хотя бы то, что есть. А тебе нужно отдохнуть.

В тот же день царь лично сопроводил Далайю в её селение, по дороге рассказав ей обо всём, что там произошло.

* * *

Оставшись в своём шатре, Далайя прошлась по нему, осматриваясь, и пригласила присесть к огню молчаливо стоявшего у входа старшину селения, назначенного на время её отсутствия.

Он подробно поведал ей о поведении Фардаса, о гибели десятника и о том, как вёл хозяйство всё это время.

Попросив его показать ей могилу воина Ремиза, она долго стояла возле небольшой земляной насыпи, после чего, отправив спутника обратно в селение, навестила захоронение царицы, поделившись с ней всеми своими новостями.

* * *

Руса, остановленный на границе хорезмийских земель их большим дозорным отрядом, по предъявлению им знака согдийского гонца был сопровождён без остановок в главный город Кяту.

Десяток воинов охраны, промчавшись по его узким улочкам, зажатым меж множеством невысоких глиняных строений, громко цокая копытами разгорячённых скакунов, вырвался на большую главную площадь, сплошь заставленную разноцветными торговыми рядами и опоясанную по всему периметру всевозможными мастерскими, сшибая на ходу зазевавшийся люд.

За площадью более высокие нагромождения построек расступались вширь, освобождая перед конниками вымощенную прямую, как стрела, улицу, упирающуюся дальним краем в меньшую по размерам площадь, за которой находился красивый дворец сатрапа Хорезма Ардавы.

Окружённый со всех сторон высокими прочными стенами из блочного известняка, имея по всем углам вдвое превосходящие по высоте башни с находящимися на них лучниками, вблизи он напоминал Русе Вавилон, но гораздо меньший по величине.

У огромных, распахнутых настежь окованных бронзой деревянных ворот находились конная сотня и пешая полусотня внешней охраны.

Старший сопровождения, коротко объяснив всё начальнику стражи и передав ему знак гонца, более не задерживаясь, повёл свой отряд в обратный путь.

По велению военачальника Руса послушно спешился и передал коня подошедшему воину.

Пригласив гонца следовать за ним кивком головы, на которой красовался островерхий металлический шлем, обвитый понизу белой тканью, главный страж, придерживая правую руку на рукояти огромного меча, висящего на боку, блеснув иссиня-серебристым панцирем под ярко-красной накидкой, направился внутрь.

В длинном, ведущем сквозь широкую стену, проходе со сводчатым потолком царила прохлада, сразу обдавшая вошедших. Слева и справа через каждые два шага стояли караульные.

Дальние, внутренние, ворота, схожие с внешними, были наполовину открыты, и за ними начинался огромный, наполненный яркими красками сад, посреди которого били фонтаны. Воздух в саду благоухал тонкими ароматами цветов и был насыщен свежестью, источаемой прохладной водой из многочисленных арыков.

Здание дворца было поистине великолепным. Его наружные стены были полностью облицованы голубой плиткой с мелким золотистым узорным рисунком по краям, отчего всё строение казалось легковесным, почти воздушным. Центральная, более высокая часть завершалась бирюзовым куполом. По всему дворцу в сторону сада выходили островерхие, окаймлённые с боков белоснежной плиткой, аккуратные одинаковые окна, на которых красовалась ажурная металлическая решётка. В том же стиле были исполнены двери на главном входе, к которым вели широкие ступени из светло-коричневого известняка.

Русу завели в приземистое боковое строение, столь же красивое снаружи, как и сам дворец. Внутри главный страж передал его другому прислужному лицу, чьё пёстрое одеяние очень броско отличалось от обычного воинского. Тот немедля повелел гонцу отдать всё оружие подошедшему воину и привести себя в порядок и скосил при этом хитрый глаз на медную чашу с водой, брезгливо отстранясь от него и прикрывая нос кружевным платочком. Терпеливо дождавшись исполнения, придирчиво осмотрел его со всех сторон, недовольно крякнул и, сказав дожидаться здесь, удалился, вальяжно раскачивая жирными бёдрами.

Руса осторожно присел на край стоящей у стены длинной, широкой скамьи, оглядывая внутреннее убранство просторного помещения. В нём всё было очень богато, роскошь свидетельствовала о могуществе и знатности хозяина. Стены и пол искрились сине-жёлтыми орнаментами, выложенными умелыми мастеровыми из мелких керамических кусочков, являя собой витиеватую мозаику. Всевозможные столы, столики и сидения, искусно изготовленные из красного дерева с позолотой на фигурных ножках, дополняли всю эту сказочную картину. Ну а различной величины и расцветки изящные кувшины и вазы по углам и нишам завершали внутренний ансамбль, превращая его в диво-дивное. У многочисленных дверей, скрестив длинные копья, стояли истуканы-стражники.

Вскоре вернулся прислужник. Вид у него был озабоченный. Быстро просеменив короткими ножками к Русе, вскочившему на ноги и в почтении склонившему голову, он известил, уже не прикрываясь: «Высочайший ожидает тебя. Да хранят его небеса!» – и тут же устремился к одной из дверей. Руса, глубоко вздохнув, направился за ним.

Пройдя подряд через множество небольших, но таких же роскошных помещений, они остановились перед огромными узорчатыми дверьми из тёмного, почти чёрного дерева, усиленного на петлях листовой бронзой, по бокам от которых стояло восемь рослых воинов.

Один из них с усилием отворил створку двери и, пропустив их, вновь затворил её.

Сделав всего лишь шаг, вошедшие замерли, низко склонившись перед сатрапом Хорезма, возлежащим на тахте по другую сторону огромного и очень светлого зала.

– Оставь нас, – его низкий и хриплый голос гулким эхом прокатился под сводами ослепительного помещения.

Проводник Русы, не поднимая головы, попятился назад и бесшумно исчез за дверью.

– Подойди ближе.

Руса вновь услышал раскатистый голос правителя, сделал пару шагов и остановился.

– Подними голову, я хочу видеть твои глаза, – повелел тот тем же ровным холодным тоном.

Руса мгновенно исполнил веление.

Грузный Ардава полулежал на мягких золотистых валиках и вертел в руке бронзовый медальон – знак гонца.

Несмотря на весьма полноватые формы, лицом он обладал мужественным и даже красивым. Его умные тёмно-карие большие глаза, оттенённые окаймляющими их длинными, пушистыми чёрными ресницами, искрились, подобно двум очень жарким уголькам, свидетельствуя о его быстрой реакции и незаурядных способностях. Бело-серебристый, сплетённый из длинной полосы ткани головной убор хорошо сочетался с его седой ухоженной бородой и такими же усами. Накинутый поверх просторной голубой рубашки белый халат очень наглядно подчёркивал его вкусовые предпочтения, связанные с его величественным положением, при котором для всех он должен являть чистоту и свет. Светло-розовые штаны, заправленные в мягкие кожаные сапожки того же цвета, завершали его одеяния.

Быстро и внимательно осмотрев лицо гонца и более не интересуясь его внешностью, устало прикрыв веки, он вдруг громко, словно кузнец ударил молотом о наковальню, произнёс:

– Говори.

– Мой повелитель очень обеспокоен усилением соседних кочевников и спешно просит тебя, светлейший, высказать ему своё мнение относительно совместного похода на них, – склонив голову и тут же, не мешкая, выпалил Руса.

– Иди, – будто вновь ударили молотом, буркнул Ардава.

* * *

Ранним утром следующего дня, когда Руса отдыхал в отведённом ему небольшом помещении, к нему с грохотом вошли два воина и встали по бокам от двери. Он быстро вскочил на ноги, ещё не понимая, что происходит. Стремительно переступив порог, заполняя собой почти всё свободное пространство, в полном вооружении вошёл могучий военачальник. В том, что этот человек занимает высокий пост у сатрапа, сомнений не было. Весь его облик и поведение были явным свидетельством тому.

– По высочайшему велению немедленно отправляйся в обратный путь, – прогрохотал полководец. – Светлейший правитель Хорезма через пять дней выступит в Согдиану.

Руса склонил голову, и когда поднял её, то перед ним уже стоял вчерашний начальник стражи, протягивая ему бронзовый знак гонца.

* * *

До границы Хорезма всё повторилось в обратном порядке.

Усиленный отряд сопровождения довёл гонца до крайних рубежей своих земель и, не продвигаясь за них, остановился.

Дальше Руса двинулся в одиночестве, облегчённо покидая одну из сатрапий персидского царя. Лишь теперь, окончательно расслабившись, он вспомнил о человеке, которого случайно увидел накануне вечером.

Ему до сих пор не верилось в то, что он не ошибся. После общения с Ардавой его повели по окраине сада, где закованные в цепи рабы занимались очисткой арыка. Проходя мимо одного из них, усердно копошившегося в воде, он вдруг узнал в нём Фардаса. Тот не видел его, так как рабам не положено поднимать голову и тем более смотреть на кого бы то ни было. Руса был поражён до глубины души. Он не мог понять, как Фардас, оставшийся старшим в селении Далайи, оказался здесь, причём в рабстве.

Благополучно переправившись через реку Окс, Руса был встречен предупреждённым Далайей отрядом массагетского дозора и теперь в их, но уже почётном сопровождении доставлен к ней.

Словно малое дитя, получившее долгожданный подарок, радовалась она его возвращению и не позволяла ему вымолвить даже одного слова о походе в стан врага, понимая, что всё задуманное ими удалось. Искупав его в тёплой воде, переодев в чистую одежду и молча любуясь тем, как он с жадностью поглощает еду, Далайя испытывала огромное счастье. Все эти тревожные дни и бессонные ночи, проведённые в жутком ожидании, она не находила себе места, ругая себя за то, что поддержала его безумную идею. Лишь теперь, когда Руса был рядом, жив и здоров, она понемногу успокаивалась, возвращаясь в существующую реальность.

Отпустив слуг, оставшись наедине, она позволила ему рассказать обо всём, что случилось с ним в Хорезме, внимательно слушая и обдумывая каждое его слово.

Закончив недолгое повествование, Руса вдруг спросил о Фардасе.

Услышанное потрясло его. Он долго молчал, пытаясь хоть как-то понять поведение карманийца, но, так и не найдя ему оправданий, отбросил все мысли о нём, как что-то ненужное и грязное.

В тот же день они отправились в ставку к верховному правителю.

* * *

На военном совете было единогласно определено начать поход с половиной войск навстречу Ардаве. При этом учитывалось и возникшее преимущество во внезапности, столь удобное для уничтожения неприятеля.

Выслушав гонцов, вернувшихся с хорошей вестью от тиграхаудов, с кем было передано согласие их властителя царя Нургала на объединение сил против персидских подданных, решили вновь послать к нему вестовых с просьбой выступить навстречу второй половине их армии. Всего же у массагетов было шестьдесят тысяч воинов.

Царь Турпан предполагал, что сатрап Хорезма, скорее всего, будет следовать в Согдиану в сопровождении личной десятитысячной гвардии, и по этой причине надеялся на то, что сил, направляемых на битву с ним, будет достаточно, но при этом он также понимал, что в жизни случается всякое, повсюду могут находиться вражеские лазутчики, доносящие своим властителям все добытые ими сведения, о чём нужно помнить всегда.

* * *

Размеренная, спокойная жизнь в крепости была по душе всем её обитателям. Дети подрастали, наливаясь жизненным соком. Зела и Мире не могли нарадоваться трём чудным малышам. Маленький Дантал хоть и был немного младше их девочек, но не уступал им в росте, как и подобает мальчику.

Бурчэ с согласия сотника Дага забрал под свою опеку пятерых рабов и целыми днями занимался совместно с ними заколосившимися полями, оставленными под его присмотром. Его желание сохранить оба этих поля до возвращения Далайи и Русы со временем плавно перелилось в очень захватывающее увлечение, столь странное для кочевого сака.

Рыжий пёс изменился. По-прежнему не отдавая предпочтения кому-либо из людей, он стал несколько отчуждённым, чаще прежнего удалялся в леса, подолгу бродил по подножьям гор, иногда охотясь там на мелких грызунов, и возвращался в крепость поздними вечерами. Ему очень не доставало своей семьи и доброго хозяина Рушти. Даже по меркам особой, звериной души он сильно тосковал и был одинок среди этого человеческого мира, каждый представитель которого был схож с тем юношей, но всё же, как он улавливал, не имел чего-то такого, что влекло бы его к нему, пробуждая желание везде и всюду следовать за ним и защищать его.

Так проходили дни, пока однажды, когда он, находясь на своём излюбленном месте в отдалении от крепости, не услышал непривычный звук.

Рыжий вскочил, прислушиваясь и принюхиваясь.

Вскоре звук повторился, напоминая рычание зверя, но, в отличие от известного ему волчьего, это было другим и выражало явную угрозу. Пёс, быстро определив сторону, откуда доносился рык, бросился туда, ловко петляя между скал.

В местечке, где деревья ближе всего подступали к высоким скалам, подножья которых густо проросли кустарниками с благоухающими бордовыми ягодами, он увидел странное животное, издававшее рычание. Оно было огромным, чёрным и лохматым, с очень толстыми лапами и большими когтями. Его рык был утробным и зловещим. Несмотря на диковинные размеры, он был очень подвижен. Странно выгнув дугой спину, кружась на одном месте, он с кем-то возился, подминая его под себя. При каждом движении тела шерсть на нём волнисто перекатывалась. Это был медведь.

Только теперь рыжий расслышал и другой звук, такой тихий и редкий, что поначалу он не мог понять, откуда тот исходит. Глубже втянув воздух, он прежде уловил волчий запах и лишь затем сумел рассмотреть волка под этим могучим зверем. Волк не поддавался медведю, всё время выскальзывая из-под него, изредка скуля и кусаясь. Не выдержав, пёс бросился на медведя, со всего разбега ударившись грудью о его бок. Занятый борьбой и не ожидавший нападения, тот, не устояв, опрокинулся на другой бок, пытаясь тут же встать на лапы.

Освободившийся волк, отскочив чуть в сторону, развернулся и замер, тяжело дыша, оскалив пасть. Рыжий не нападал, ощущая мощь грозного животного. Им было сделано главное. Более слабый участник схватки был спасён. Теперь для пса угроза исходила сразу от двух хищников. Он стоял, озираясь на них.

Медведь, подняв мохнатую голову, вытянув верхнюю губу и обнюхав воздух, грузно развернувшись, первым покинул их, вразвалочку удаляясь в глубь леса. Затем и волк успокоился и, поглядывая на собаку, прижав плотнее хвост, исчез в зарослях кустарника.

Рыжий остался один. Недолго постояв на этом месте, встряхнувшись, будто после купания, ощущая игривое настроение, он помчался обратно, выскакивая из тени под тёплые лучи яркого солнца.

* * *

Оставалось два дня до назначенного Ардавой срока его выступления в Согдиану для встречи с сатрапом Хадышем. Вождь Сантай, по указанию царя Турпана, после обильных жертвоприношений подвёл свои тридцать тысяч саков к обмелевшему Оксу и, выслав далеко вперёд дозоры, разбил на подступах к реке три лёгких лагеря, скрытых от обозрения с другого берега.

По сто сотен всадников он разместил по бокам от себя, на небольшом расстоянии, прямо напротив бродов в воде. Это место, как предполагал он, было наиболее вероятным для перехода хорезмийских войск. Выше по течению начинались пески, за которыми поднимались горы.

Вторая половина войск под руководством самого Турпана шла на соединение с тридцатипятитысячной армией племён тиграхаудов, ведомой навстречу их царём Нургалом.

Ставку объединённых сил властители решили разместить невдалеке от расположения Сантая, в полудневном переходе от него.

По-прежнему для обоих царей оставалась неизвестной численность войск, сопровождавших сатрапа Хорезма. Непредсказуемым для них было и поведение его союзника, правителя Согдианы, потерявшего и второго своего гонца, так удачно перехваченного саками по велению предусмотрительной Далайи. В отличие от первого, он, молчаливо вытерпев все пытки, был казнён.

Для степи наступили тревожные и оттого тягостные дни ожидания.

* * *

– Мой повелитель, на рассвете передовые части массагетов тридцатью тысячами подступили к переправам на Оксе. Остальные объединились с таким же по численности войском тиграхаудов и находятся наготове, – низко склонив голову, произнёс могучий военачальник.

Ардава стоял у окна спиной к нему. Казалось, он не слушал доклад начальника личной гвардии, а что-то внимательно рассматривал в саду.

– Почти сто тысяч воинов, – тихо, но как всегда раскатисто произнёс он. Помолчав некоторое время, он продолжил, повернувшись к своему любимчику: – Эти дикари плодятся как мыши. Ещё не так давно они были на грани вымирания и вот опять угрожают нам.

– Да, светлейший, – с сожалением согласился полководец. – Не нужно было пропускать их из похода в Бактрию, – осторожно взглянув на Ардаву, добавил он.

– Ты опять о своём, – с лёгкой укоризной парировал тот. – Может быть, мне следовало встать на их пути туда? Всем известно, что саки не нарушали моих границ. В такое неспокойное время за моё самоуправство Дарий вмиг бы нашёл мне замену. Вон сколько желающих спят и видят себя на моём месте. Этот выскочка Артак мог попросить о помощи. Нет, захотел единоличной славы, и что в итоге? Посрамлённо обрёл вечный покой. Отбей я тогда у Турпана награбленное в Бактрии, того и гляди, в лучшем случае обвинили бы меня во всём случившемся там, и даже его союзником. В худшем же – в самовольном начале войны со степью. Нет, уж лучше так, как есть, нежели прослыть собратом глупца или, того хуже, распоясавшимся сатрапом. Мне не было никаких указаний от царя, а этому мертвецу были. Выходит, и упрекнуть меня не в чем.

Где-то высоко под куполом вскоре затихло эхо от последних слов Ардавы.

Воцарилась тишина.

– Прости, светлейший. Твоей прозорливости поистине нет пределов, – полководец склонил голову.

– Любое решение требует очень многих усилий. Истина не зиждется на догадках и предположениях, для неё нужны опыт и обширные познания. Тебе, мой любезный друг Гурам, я доверяю так много лет, что могу без утайки объяснить причину провала этого мнимого гонца из Согдианы, – успокаиваясь, уже более миролюбивым тоном произнёс Ардава, приглашая своего собеседника присесть на тахту. – Тем более настоящего гонца уже нет в живых. Правитель Хадыш долго не мог найти подходящего для этих целей воина, и всё-таки однажды к нему доставили такого. У него были разного цвета глаза. Один – чёрный, как ночь, другой – синий, как небо. Об этом по обоюдному нашему решению знали только лишь он и я. Много различных уловок существует при подобных важных поручениях, вот и эта пригодилась. – Поднявшись, он прошёлся в раздумьях, повернулся к военачальнику и завершил: – Главное – с выгодой использовать то, чего мы достигли.

Теперь он задумался всерьёз, стоя посреди великолепного зала.

– Позволь сказать, светлейший, – могучий Гурам поднялся с места. Увидев одобрительный кивок, он начал: – Через два дня они ожидают твоего появления. Нам известно о том, что у них на переправе тридцать тысяч воинов. Думаю, эти войска стянуты туда с целью захватить тебя с гвардией. Остальное воинство они собрали на случай большего числом твоего сопровождения, и при виде всех десяти тысяч они не станут их выдвигать к реке. Тебе же не следует быть там. Позволь, я возглавлю гвардию и отступлю с ней при первой же атаке саков, заманив их к нашей коннице и лучникам. Покончив с этой их частью, ты сможешь сам атаковать их основной лагерь.

– Не думаю, что они поступят в точности с твоим планом, но западня будет, – внимательно выслушав старого вояку, желая как можно мягче поправить его предложение, возразил сатрап. – Ты храбрый и преданный воин. Я не хотел бы подвергать тебя излишней опасности в первой стычке с дикарями. Ты мне нужен для решающего сражения. Наверняка, тот, что изображал здесь гонца, будет среди передовых отрядов. Не увидев меня, он заподозрит неладное и поделится сомнением с Турпаном. Из этого следует только одно – в западню они не попадут. Нужно поступить несколько иначе. Мы вместе с гвардией останемся позади, с основными силами. Десять тысяч сопровождения будут, но это будет обычная конница, переодетая в гвардейцев. Ну а вместо меня они будут охранять его, – с этими словами Ардава хлопнул в ладони.

В тот же миг в дальнем углу зала отворилась неприметная небольшая дверь. Низко склонив голову, вошёл человек.

Гурам пристально смотрел на него, пока не понимая до конца всех хитроумных действий своего хозяина. Тот же подошёл к вошедшему, развернулся и встал рядом с ним, повелев ему поднять голову.

Изумлённый полководец не мог поверить своим глазам. Перед ним стояли два повелителя Хорезма. Они были схожи как две капли воды.

Жестом отпустив двойника, Ардава, очень довольный произведённым эффектом, направился к Гураму.

– Но и это ещё не всё, – посерьёзнев, продолжил он излагать свои намерения, цедя каждое слово, при этом вплотную подойдя к замершему полководцу, вперившись в него жёстким взглядом. – Мне не нужна победа лишь над частью сакских войск. Мне необходимо уничтожить всю их объединённую армию. Оставив при мне сорок тысяч, ты, взяв шестьдесят тысяч, перейдёшь реку ниже по течению и внезапно ударишь по их основным силам. Покончив в западне с этими, я помогу тебе.

Гурам не отводил глаз, впитывая каждое слово своего даровитого во всех отношениях властелина.

– То, что не было по силам покойному правителю Бактрии, совершу я, – он покачал головой, словно соглашаясь с самим собой. Отойдя к окну, он закончил: – А в помощи Хадыша, хвала небесам, я никогда не нуждался. Голову вождя Турпана я сам лично доставлю в Экбатану. Готовь войска. На заре выступаем.

* * *

Через несколько дней после встречи с медведем и волком рыжий вновь отдыхал на своём излюбленном месте, греясь на солнце и лениво оглядывая окрестности. Здесь ему было почему-то особенно хорошо – приятно и спокойно. Иногда он подолгу наблюдал за парящим вдали орлом, пока тот не исчезал из вида, то ли обнаружив добычу, то ли опустившись в гнездо, и тогда ему становилось немного скучно. Псу нравилось следить за плавным кружением птицы, и именно в эти мгновения он не чувствовал одиночества, словно она была связана с ним, понимала его и летала тоже для него.

И эта странная, но очень нужная ему связь влекла его сюда, в такую даль. Вот и сейчас орёл маленькой чёрной точкой парил высоко в синем небе. Её почти не было видно, но рыжий знал, что это та самая птица, и он старался не сводить с неё глаз, при этом повиливая куцым хвостом.

Яркое солнце слепило нещадно, мешая ему предаваться желанному занятию, заставляя его часто закрывать глаза либо отворачиваться. Лёгкий ветерок, пробегая меж скал, приятно освежал разгорячённое тело животного, проникая в приоткрытую пасть, обволакивая прохладой высунутый язык.

Уже знакомый волчий запах появился в воздухе внезапно, мгновенно подняв рыжего на ноги. Хищник, оставшийся живым в схватке с медведем, а это был именно он, стоял невдалеке, внизу, наполовину скрытый за валуном. Он смотрел на пса, не выказывая беспокойства. Рыжий стал медленно спускаться к нему, часто останавливаясь и принюхиваясь. Приблизившись на расстояние броска, он замер. Тот, опустив голову и сильно прижав уши, мелким шагом, полубоком, приблизился к нему, слегка ткнулся носом ему под шею и дружелюбно вильнул хвостом. Пёс, фыркнув, мотнул головой, повернулся к подошедшему зверю и глубоко втянул воздух. Это была молодая волчица.

Опустившаяся чуть ниже птица совершила большой плавный круг над лесом и, сделав сильный мах огромными крылами, исчезла у самой вершины горы, будто попрощавшись на сегодня со своим добрым другом.

В этот вечер рыжий пёс не вернулся в крепость, сам того не желая, взволновав этим всех её обитателей.

* * *

Далайя, находясь в походном лагере в главном шатре вместе с царём Турпаном и властителем всех тиграхаудов Нургалом, статным мужчиной, оказавшимся её ровесником, внешне же выглядевшим значительно старше своего истинного возраста, теперь сильно переживала за судьбу десятника, направленного в ставку хаомаваргов к Дахару, о чём не знал никто, кроме Русы, который в это время пребывал в расположении передовых войск.

Десятник не должен был спешно возвращаться. Его главной целью было оповещение правителя о предстоящей войне Хорезма и Согдианы против саков.

То, что сатрап Ардава не чета бывшему бактрийскому правителю и представляет собой очень серьёзную опасность, она понимала как никогда. Желая всей душой скорейшего его пленения либо уничтожения, она надеялась на благополучное свершение замысла, ради которого жизнью рисковал Руса, но быть уверенной в этом ей мешало предчувствие чего-то плохого. Что-то в подсознании подсказывало ей о возможном сбое в их планах. Делиться своими сомнениями она ни с кем не смела и не стала, так как была убеждена в том, что она не имела права делать это, особенно теперь, когда всё было подготовлено для победы объединённых саков. Она не решалась посягнуть на всеобщую уверенность в ней. Никому нельзя было так поступать. Отчего в ней занозой сидело это предчувствие, она не могла понять даже сама, но с каждым мгновением, приближающим их к указанному сроку, тревога лишь усиливалась, терзая её душу.

Время до полуночи перед решающим днём она провела под открытым небом, всматриваясь в даль, туда, где находился Руса вместе с тридцатью тысячами массагетов. «Неужели больше никто не чувствует того, что чувствую я? Или они тоже молчат, не говоря никому о своих тревогах? Я не могу ничем, кроме пустых ощущений, объяснить свои догадки, да и им, признаться, у меня нет хоть сколько-нибудь значимых подтверждений. Как всё нелепо. Ведь я сама просила Турпана поступить именно так, как всё сейчас и происходит. Что такого опасного для нас могут придумать Ардава и Хадыш? Где они найдут или уже нашли нашу слабинку? И в чём? Может быть, всё это во мне от усталости и пережитого напряжения в последние дни? Нет. Своим чувствам я верю. Они меня ещё никогда не подводили. Не зря же меня гложет это назойливое сомнение. Но в чём оно кроется, не могу понять», – вконец обессилевшая от таких тяжёлых мыслей, Далайя прилегла и тут же уснула.

Чуть забрезжил рассвет – войска уже были в полной готовности. Оставалось ждать.

Немного отдохнув, Далайя уже чувствовала себя гораздо легче, голова была ясной, особой тревоги на душе не было. «В темноте всё всегда кажется другим, более насыщенным и вязким. Свет есть свет, и только он несёт в себе облегчение. С ним неизведанное сразу перестаёт быть враждебным, становится если и не особо понятным, то хотя бы не беспокоящим. Хорошо, что я не стала вчера разводить напраслину», – первое, что пришло женщине на ум.

* * *

Полторы сотни мальчиков из селения Далайи, почти все ровесники Зубара и Кудаса – сыновей сотника Дага, желая хоть одним глазком увидеть настоящее сражение, больше не подчиняясь требованиям старых воинов-наставников, поздним вечером, накануне битвы, вооружённые акинаками и лёгкими тренировочными луками, на быстрых конях пустились вскачь в степные просторы, направляясь в сторону лагеря объединённых сакских племён.

Десятник массагетов, старший внешнего тылового охранения главного лагеря, находясь в дозоре со стороны своих земель, где были расположены летняя ставка Турпана и селение Далайи, около полуночи вдруг услышал отдалённый топот приближающихся всадников. Устремившись с отрядом навстречу, он вскоре преградил им путь. В темноте, всматриваясь в них, он всё не мог понять, откуда здесь появился такой отряд.

Дозорные не на шутку были удивлены, увидев, что все конники – дети.

– Что вы здесь делаете? Кто старший? – взревел десятник, кружась на скакуне.

Ответа не последовало.

– Немедля убирайтесь отсюда. Бур, уведи их обратно, да накажи как следует, – выкрикнув распоряжение, десятник развернулся и умчался с остальными воинами к лагерю.

– Делать мне больше нечего, как возиться с сосунками, – бурчал себе под нос недовольный сак. – Тут скоро битва, а я останусь в стороне, пока буду болтаться туда и обратно.

Но так или иначе, а исполнять приказ следовало незамедлительно.

– А ну-ка, за мной, нечестивцы. Я вам покажу, как своевольничать. Запомните меня на всю жизнь, – зло повелел он.

Все, покорно разворачиваясь, двинулись за ним.

Когда прошли половину пути, один из тех, кто был чуточку старше остальных, пятнадцати лет от роду, имевший имя Саваш, поравнявшись с удручённым воином, обратился к нему:

– Послушай Бур, мы виноваты перед тобой, ведь ты должен быть там, со всеми.

– Вот именно. Отстань от меня. Чего привязался, – тот отмахнулся от него.

– Здесь уже рядом. Ты возвращайся, а мы доберёмся сами. Я правду говорю. Обещаю тебе.

Воин повернул голову в его сторону, пытаясь в темноте рассмотреть лицо говорившего.

– Хоть я не очень и верю твоим словам, но ты должен понимать, что сейчас не время для шуток. Враг стоит перед нами. Смотри у меня, не обмани, – пригнувшись к нему, очень серьёзно произнёс Бур, развернул коня, пустил его с места вскачь и быстро исчез в темноте.

Всё детское воинство остановилось, прислушиваясь к удаляющемуся и уже приглушённому стуку копыт.

Зарождался рассвет.

– Эй, вы, все, слушайте меня! Подождём немного и двинемся назад, – надрывным юношеским голосом прокричал обманщик.

* * *

Шестеро вождей во главе с Сантаем, чьи тысячи были объединены в передовой половине сакской армии, где вместе с ними находился и Руса, возглавивший шесть сотен от селения Далайи, напряжённо вглядывались в утреннюю дымку на другом берегу реки, куда ушли на разведку две сотни воинов.

Вскоре там, на той стороне, разорвав стелющийся над потоком туман, появилось несколько всадников. Один из них, спустившись верхом на коне к самой реке, стоя по пояс в пару, клубившемся над ней, указывал рукой в сторону земель Хорезма, утвердительно кивая головой.

Всё становилось понятным.

По сигналу Сантая войска стали переправляться через реку. Выбравшись первым из воды, он выслушал прибывшего сотника.

Правитель Ардава в сопровождении личной гвардии продвигался в их сторону.

* * *

Мальчики уже были готовы снова двинуться в обратный путь следом за обманутым ими воином по имени Бур, как вдруг справа от себя все они услышали множество странных звуков. В них было перемешано всё: и топот копыт, и ржание лошадей, и лязг оружия, и многоголосый людской говор. В этой стороне не могло быть ни селений, ни войск, ни табунов, и именно поэтому удивление детей было по-настоящему велико.

Вновь тот, кто сказал Буру неправду и заверил его в обратном, юноша по имени Саваш, первым почувствовав что-то неладное, выкрикнул:

– Я узнаю, кто там. Все оставайтесь здесь. Смотрите у меня! – погрозив плёткой, передразнивая ушедшего воина, он направил коня на юг.

Проскакав довольно большое расстояние, взлетев на высокий холм, он увидел огромную конную армию, продвигающуюся в густом тумане прямо в его сторону.

Развернув коня, юноша погнал его во всю мощь обратно к своим.

– Слушайте меня, – еле отдышавшись, вновь кричал он. – Младшие, все, сейчас же спешите в главный лагерь. Скажите там о приближении отсюда большого войска. Я не знаю, кто они, но их очень много. Скорее же, летите!

Он закашлялся.

Двадцать самых младших мальчиков, кто достиг своего восьмого и девятого лета, тут же помчались в сторону царского походного лагеря.

Проводив их тревожными взглядами, все обратили взоры на Саваша, плотным кольцом окружив его, пытаясь поближе протиснуться к нему.

Он молчал, оглядывая их, утирая рукой обильный пот на лице.

– Они идут, даже не выслав вперёд дозоры. Значит, уверены в том, что здесь их никто не ожидает и не обнаружит, – продолжил он, кружась на своём скакуне. – Нас больше сотни, мы умеем метко стрелять, метать копья и сражаться на мечах. Сколько ещё мы будем иметь в соперниках-то друг друга попусту? – он вновь закашлялся от постоянного крика.

Все смотрели на него встревоженными глазами, не смея нарушить тишину.

Откашлявшись, он завершил:

– Сегодня нам выпала честь помочь старшим братьям. Кто не может идти со мной, возвращайтесь в селение. Я ведь обещал Буру.

Никто не покинул своего вожака.

Выстроившись, как упорно учили их наставники, ровными десятками в тринадцать рядов, сакские дети двинулись навстречу врагу.

– Стрелять только по моей команде. Стрелы беречь. К чужакам не приближаться. Выпустили по стреле и рассыпались. Понятно? Не шумите. Они не должны понять, что мы дети. Пока не так светло да ещё туман, нам легче скрываться и нападать, – наставлял Саваш.

Все тут же приготовили луки, поправляя колчаны.

* * *

– Ты что, Бур, не довёл их, что ли? – вновь увидев детей, стал злиться десятник.

Тот не успел ответить.

Мальчики, посланные своим вожаком, попрыгав с лошадей, облепили десятника, наперебой пытаясь передать порученное.

– А ну тихо! – ничего не понимая, отстраняясь от них, заорал он. – Вот ты, подойди ко мне.

Он ткнул плёткой в сторону ближнего из них:

– Рассказывай, что там стряслось у вас. Да покороче.

Все замолчали.

– Туда, – мальчик, переводя дыхание, показал рукой в сторону, где остались все старшие дети, – оттуда, – он показал в направлении реки, – продвигаются чьи-то войска. Много. Скорей идите туда! Саваш не сможет сдержать их.

– Что? Какие войска? Чьи войска? – не мог понять десятник. – Какой ещё Саваш?

– Да наш старший, Саваш. Спешите же скорей! – утирая сопли, умолял тоненьким голоском мальчуган.

– Бур, ну-ка, отведи их к правителям. Срочно. А я проверю, какие такие войска идут на нас. Все за мной, – он ударил плёткой коня и, увлекая за собой девять воинов, помчался в указанном направлении.

* * *

Небо ближе к горизонту посветлело.

Саваш поднял руку.

Все остановились.

– Корда! – выкрикнул он.

К нему тут же подскочил его сверстник.

– Ты берёшь половину и заходишь слева. Помнишь, как мы недавно атаковали Бартая? – взглянув ему в лицо, спросил он.

– Да, Саваш. Я всё понял, – чуть дрогнувшим тихим голосом, вздохнув, ответил тот.

– Ну вот и хорошо. Все всё поняли? Пять рядов, что за мной, уходит правее. Остальные пять рядов – за Кордой. Вперёд. Ты, Корда, – он вновь обратился к нему, – как только услышишь шум с моей стороны – сразу атакуй.

Разделившись надвое, они стали заходить с боков движущейся прямо на них шестидесятитысячной армии хорезмийцев.

* * *

Начальник личной гвардии властителя Хорезма полководец Гурам, командующий в этом походе большей частью всех его войск, следовал в точности с указаниями своего повелителя.

Преодолев с огромным трудом густые камышовые берега и широкие, с вязким илистым дном воды Окса в нижнем его течении, он задолго до рассвета вступил в земли массагетов.

Немного подуставшие, промокшие воины без малейшего отдыха двинулись с запада прямо на стан объединённых сакских сил.

В том, что в этой местности им никто не может повстречаться, и тем более вражеские войска, Гурам не сомневался. Внезапность удара была гарантирована. С этой стороны саки не могли ожидать противника. Расчёт именно на такое вторжение был единственно правильным. Половина пути от реки уже была позади.

«Да, очень умён Ардава. Надо же такое придумать! Казалось, столько времени нахожусь рядом с ним, а выходит, вовсе и не знаю его. Хитро задумано. И место переправы, и время выбраны как нельзя точно. К тому же туман в подмогу. Ловко затеяно, – восхищённо, но больше с завистью размышлял он, следуя во главе всей армии, в окружении десятка различных военачальников и охраны. – Наверное, велика будет милость верховного властителя. Уж меня-то не должны они забыть. Нет. А то как же! Там пять десятков тысяч против тридцатитысячной армии, а здесь силы равны. Такое не каждому дано, и нечего даже сравнивать. Ну да ладно, на то он и правитель, а не простой вояка. Вот если бы…» – испугавшись так далеко зашедших своих мыслей, он с опаской оглядел следовавших рядом военачальников.

* * *

Расположившись на невысоком холме, оставив всех своих товарищей в ожидании у его подножья, Саваш зорко всматривался в приближающихся врагов.

Вот уже невдалеке, рассекая копытами скакунов низкую дымчатую пелену, появилась их головная часть, около десятка воинов.

Подняв снаряжённый лук, прицелившись в того, что был в середине, натянув тугую тетиву, он выстрелил, зло прошептав:

– На, получай.

Ему было видно, как огромного роста воин, схватившись рукой за стрелу, вошедшую ему в горло, захрипев, завалился назад, затем, сильно склонясь на бок, с грохотом упал в траву.

Ударив пятками коня, Саваш быстро исчез с вершины.

* * *

«Наверняка, среди этих есть его уши и глаза», – раздражённо подумал Гурам, и тут же что-то острое с силой вонзилось ему в шею, прямо под левое ухо, откидывая его назад. Боль появилась с опозданием, мгновением позже. Он ещё не понял того, что произошло с ним, но уже не смог дышать, захлебнувшись потоком кисло-сладкой крови, хлынувшей внутрь. «Не может быть!» – мелькнула последняя мысль в голове полководца. Тут же все его чувства и ощущения потухли, а сознание провалилось в чёрную бездну. Гурам был мёртв.

Более сотни стрел с двух сторон, просвистев в воздухе, вонзились в людей и лошадей, размеренно следовавших прямо за командующим. Вмиг передовых хорезмийских воинов, не ожидавших нападения, охватило смятение. Началась паника. Задние ряды, каждая сотня, ничего не видя и не понимая, натыкалась на переднюю, которая в свою очередь напирала на следующих, вплоть до беспорядочно замешкавшихся головных воинов. Охранники Гурама, бросившиеся было поднимать его тело, были сметены своими же всадниками, так и не успев разобраться, жив или нет их полководец, теперь уже затоптанный десятками копыт.

Воспользовавшись их замешательством, взбодрившись нанесённым им уроном, больше не страшась их, юные воины проносились невдалеке от них, с каждым разом подступая всё ближе, выпуская стрелы одну за другой. Их атаки были смелыми и стремительными, но они быстро уставали от неимоверного напряжения.

Весь закованный в доспехи, командующий первым десятитысячным войском седобородый полководец Ханглан, находившийся в свите Гурама, всегда и везде выделявшийся холодным рассудком и железной выдержкой, всмотревшись в промчавшихся мимо него вражьих конников, подозвав взмахом руки своего тысячника, спокойно спросил его:

– Я чего-то не понимаю, или глаз уже стал не тот… – он запнулся. – Ну-ка, скажи мне, что ты видишь?

– Думаю, это дозорный отряд саков, – не понимая вопроса, но так же, как и он, вглядываясь в удаляющихся всадников, ответил тот.

– М-да, такого я ещё нигде не видел. Это же дети. Сакские дети, – поражённый увиденным, протянул полководец. И тут же, отбросив ненужные эмоции, он повелел: – Не дай им уйти.

Развернув белоснежного скакуна, Ханглан направился к оставленным войскам для наведения в них должного порядка.

* * *

Первые лучи восходящего светила уже заиграли в высоких облаках, тускло отражаясь от них на землю.

Саваш, отдав команду, стал отводить свой отряд. Корда со своей половиной теперь следовал за ним.

Постепенно замедляя ход, дойдя до небольшой возвышенности, вожак, желая подбодрить своих товарищей, первым развернулся и, бросив взгляд в сторону врага, замер с открытым ртом, охваченный ужасом. На них стремительно надвигалась их конница. Мгновенно опомнившись, он что есть сил заорал:

– Всем рассыпаться. Уходите к нашим войскам. Быстрей!

Дождавшись, пока мимо него проскочит последний из них, Саваш, яростно нахлёстывая плёткой разгорячённого коня, помчался во весь опор следом за ним, хрипло выкрикивая:

– В стороны! В стороны!

Скакуны же не очень слушались своих ослабших юных хозяев и несли их по прямой, как прежде, двигаясь единой массой.

* * *

Сантай, перейдя реку с десятью тысячами, не дожидаясь остальных, двинулся навстречу Ардаве, встретившись с ним почти с восходом светила.

Противники выстроились друг против друга.

– Он? – спросил вождь Русу, указывая кивком на правителя Хорезма.

– Он, – увидев издали знакомую фигуру в богатом, ярком одеянии, утвердительно ответил тот.

– Вот наконец и мне довелось повидаться с самим владыкой Хорезма, – шутливо бросил Сантай, гарцуя на красивом коне.

– Похоже, с ним вся его личная гвардия. Интересно, какие они воины? – вглядываясь в ряды противника, вслух довольно спокойно размышлял Руса.

– А вот мы сейчас и увидим, что да как, – подняв на дыбы скакуна, азартно пробасил полководец.

Саки лавиной двинулись на врага.

* * *

Саваш летел на своём быстроногом коне, не понимая, почему все, не послушавшись его, продолжают держаться кучно. Он чувствовал, что его настигают, но ничего уже поделать не мог. Ему стало страшно. Он долго боялся оглянуться, но, всё же преодолев страх, сделал это, бросив взгляд через плечо.

В то, что увидел, он не мог поверить. Десяток сакских воинов, вылетев неожиданно сбоку, вклинился между ним и врагом, на полном скаку выпуская стрелы. Всё происходило очень стремительно. Преследователи с ходу смешались с маленьким отрядом, вставшим на их пути. Завязалась битва.

Проскакав ещё небольшое расстояние, Саваш развернулся, взглянул в последний раз на уходящих вдаль товарищей и погнал коня прямо на врага, желая хоть как-то помочь горстке своих собратьев.

Вражеская сотня охватила саков в плотное кольцо, но пока не могла их одолеть.

Десятник, круша противника, зловеще орал:

– На детей руку подняли! Получайте! Получайте, псы поганые!

Метко выпустив оставшиеся стрелы, Саваш метнул копьё в ближнего всадника, выхватил меч и врезался в самую гущу, отчаянно рубя вражеских воинов налево и направо.

Десятник, увидев его, стал пробиваться к нему.

Сумев немного приблизиться, он прокричал что есть сил:

– Уходи. Быстро.

В тот самый момент, когда Савашу уже казалось, что всё для него закончилось, и он, смертельно уставший, стал прощаться с жизнью, враг вдруг ослабил натиск, разжимая кольцо.

Встряхнув головой, только теперь сквозь звенящий в ушах гул он услышал многоголосый вой, с каким всегда атакуют саки, но на этот раз он был каким-то необычным, довольно слабым.

Саваш взглянул в сторону, откуда он доносился и не поверил своим глазам: весь его отряд, все его товарищи вернулись и ударили по врагу.

* * *

Далайя нещадно гнала своего скакуна.

Десять сотен массагетов мчались за ней, отдаляясь от двинувшихся в эту сторону армий.

Увидев своих детей, сообщивших о приближении врага, узнав самую страшную весть о том, что остальные, ненамного старшие мальчики, вступили в схватку с врагом, она не находила себе места, пока по велению Турпана и Нургала войска не тронулись навстречу хорезмийцам.

Вскоре она уже видела битву и ещё сильнее стала нахлёстывать коня, стремительно приближаясь к сражающимся.

Десятник, весь израненный, продолжал оберегать Саваша, кружась на исходе сил вокруг него, стараясь не подпустить к нему никого.

Силы были неравными. В первой же схватке под копыта лошадей повалились все младшие из детей. Старшие держались лишь чудом, сгрудившись в плотный круг, как и учили их когда-то Фардас, Ремиз и другие наставники. Сакская лава с диким воем налетела на врага, прошла почти на одном дыхании всё и всех и вмиг покончила с остатками вражьей конницы.

Далайя, сокрушив на своём пути нескольких хорезмийцев, подлетела к детям. Те стояли гурьбой, озираясь по сторонам, ещё не веря в своё спасение. Бросив поводья, она спрыгнула на землю, скинула шлем и пошла к ним не сводя с них глаз, даже не смея моргнуть. Увидев её, юные воины стали сползать со своих лошадей на землю, и, коснувшись её, не имея сил держаться на дрожащих ногах, сразу приседали в траву, сплошь липкую от крови. Не дойдя до ближнего из них всего лишь несколько шагов, женщина замерла, в ужасе покачивая головой, не веря тому, что видела.

Массагеты огромным плотным кольцом неподвижно стояли вокруг поля битвы. Она оглянулась. Странный одинокий конь, обходя лежащие тела, приблизился к ней и остановился. На нём сидели два всадника. Тот, что находился спереди, лежал на шее скакуна, безвольно опустив руки, по которым, как и по гриве, сбегали кровавые капли. Второй, крепко обхватив его за пояс правой рукой, полулежал на его спине, упираясь в неё окровавленной головой. На месте его левой руки у самого плеча торчала перерубленная кость с обрывками одежды, кожи и мышц, орошая землю густой тёмной кровью. Далайя повернулась к ним.

Подбежавшие воины стали бережно опускать обоих на землю. Только теперь она узнала первого из всадников. Это был мальчик по имени Саваш. Его тихое дыхание едва прослушивалось. Пальцы руки второго воина с огромным усилием отцепили от пояса юноши. Это был десятник, выхвативший подростка из седла и перетянувший его к себе на скакуна в самый последний момент, не дав ему упасть под копыта. Он не дышал.

Отовсюду, чуть в сторону от сидящих подростков, на чистую траву воины несли тела убитых детей, опуская их на землю в длинный ряд. В живых же их было ровно столько, сколько приняло смерть. Удары мечей взрослых, сильных мужчин не оставляли подросткам шанса на жизнь, и поэтому раненых среди них не было.

Две сакские армии, продвигаясь плотными потоками, на небольшом расстоянии друг от друга, уже обходили с боков поле первого сражения с хорезмийцами.

Верховные правители разводили войска в стороны, выравнивая их в единую линию перед подступающим врагом.

Турпан и Нургал, сойдя с коней, подошли к Далайе.

– Вон там, – Турпан указал рукой подошедшему тысячнику в сторону холма, – разбей лагерь для детей. Пусть отдохнут. Накорми их. Выставь им в охранение три сотни. Вон, в той долине, – он вновь указал рукой в другом направлении, – готовь место для захоронения погибших подростков.

Далайя молчала, невидящим взором уставившись перед собой.

– Может, останешься с ними? – понимая её состояние, он тихо, с почтением обратился к ней.

– Нет. Теперь нет, – встряхнув головой, твёрдо ответила она, распрямив плечи, гордо подняв голову, устремив взгляд в сторону войск.

Турпан внимательней присмотрелся к ней. Без головного убора она выглядела иначе. В ней не было обычной воинственности, к которой он привык. Сейчас перед ним стояла поражённая огромным горем, очень сильно уставшая женщина, на бледном, но, как всегда, красивом лице которой злым и решительным огнём горели умные глаза. Чёрные как смоль локоны её волос сплошь были пронизаны внезапно пробившейся сединой.

Опустив голову, он понимающе кивнул, бесшумно отошёл от неё к ожидавшему всё это время Нургалу, ловко запрыгнул на коня и помчался вместе с ним вперёд.

Уже на полпути каждый из них повернул к своей армии.

Вдали, в широкой ровной степи виднелся противник. Он спешно выстраивался на своих позициях, готовясь к решительному сражению.

Для многих эта страшная, не имеющая цены жертва – жизни массагетских детей – показалась случайной, но все вынуждены были признать один неоспоримый факт: подростки предотвратили внезапный удар пришедшего втайне противника, посягнувшего на свободу и без того многострадального кочевого народа.

Воистину судьба распорядилась странным образом, забрав за каждую тысячу хорезмийских мужчин душу одного сакского ребёнка, оставив на веки почти шестьдесят их неокрепших тел в родной просторной степи.

Лишь мудрецы поняли, что такой исход был предначертан каждому из них и всем вместе с самого их рождения.

Так было угодно небесам.

* * *

Ардава отступал. Его войска не смогли сдержать натиска сакских лавин, которые наплывали ровными рядами одна за другой, выпуская множество стрел, и разлетались в стороны, пропуская следующий поток. Десять тысяч гвардейцев, неся огромные потери, отодвигались к своим границам и яростно огрызались на каждый выпад массагетов, оберегая своего властелина.

Сантай расположился на небольшой возвышенности и внимательно наблюдал за ходом сражения. Руса находился рядом с ним, по его велению расположив свой отряд чуть в стороне от пригорка и являя собой его личную охрану.

Вскоре подошли и остальные двадцать тысяч саков и в ожидании замерли на равнине между командующим и рекой.

– Что-то не вижу я присущих личной гвардии мужества и доблести, – с сомнением и иронией произнёс полководец, заслоняясь от солнца рукой, приставив её козырьком ко лбу. – Отборные войска обычно не так дерутся, а, Руса?

– Позволь, я обойду их и осмотрю тылы, – ответил тот предложением.

– Думаешь, заманивают нас? – взглянув на него, задумчиво спросил вождь.

– Всё может быть. Не нравится мне их поспешное отступление. Они не растерялись, увидев нас, словно им было всё известно заранее. Теперь, вместо того чтобы завладеть хоть каким-то преимуществом, при первой же нашей атаке они вдруг отходят. Такие хитрости давно разгаданы опытными военачальниками. Неужели они этого не учитывают? – в ответ рассуждал Руса.

– Что ж, возьми с собой ещё тысячу и обходи по той стороне, там вас не должны заметить, – Сантай махнул рукой в нужном направлении.

Шестнадцать сотен во главе с Русой, таясь за холмами, стали скрытно огибать противника по левому краю.

* * *

Саки ударили всеми силами, больше не теряя дневного времени.

Хорезмийцы, уже все прознавшие о неслыханной дерзости горстки массагетских подростков, пребывали в недоумении от случившегося. Лёгкая оторопь охватила их молодых воинов, выступивших в свой первый поход. Более опытные, никогда в своей жизни не слышавшие о таком поведении детей, цокая языками и покачивая головами в знак сильного удивления, внутренне восхищались их храбростью, желая видеть такими же героями своих мальчуганов.

Всё произошедшее, невольно накладывая свой отпечаток на людские души, опутав невидимой паутиной сознание почти всех воинов в армии противника, теперь пагубно влияло на их боевой дух.

Началось сражение.

Грохот щитов, звон и скрежет оружия, громкое ржание и топот тысяч лошадей, крики, стон и тяжёлое людское дыхание – все эти страшные звуки, перемешанные в один общий зловещий гул, наполнили степь далеко по округе, пугая дикую живность, обитавшую в ней.

Турпан, ударивший всеми массагетами по центру и правому крылу хорезмийцев, разгневанный до глубины души и возмущённый, как и все его воины, жутким их творением в отношении детей, с ужасающей яростью сметал и уничтожал их, всё больше распаляясь при их сопротивлении.

Ненависть к тем, кто так хладнокровно вступил в бой с подростками, отняв жизни у половины из них, месть за каждого погибшего сакского мальчика запалила и без того разгорячённые сердца, удваивая их силы, укрепляя единственное общее желание – всех врагов положить здесь, в этой земле, куда их никто не звал, здесь, у будущей могилы погибших детей.

* * *

Сантай, желая поскорее покончить с гвардией Ардавы, двинул к своим дерущимся войскам ещё десять тысяч воинов, оставляя при себе в резерве третью часть армии.

Разгром гвардии сатрапа был неминуем. Такого натиска не смогло бы выдержать и вдвое большее количество хорезмийцев.

Враг во главе с правителем быстро отступал, один за другим оставляя за собой заслоны.

Руса очень спешил. Без остановок на отдых он подвёл свой небольшой отряд к очередной возвышенности и, желая в который уже раз осмотреть округу, поднялся на высокий холм.

То, что предстало его взору, повергло его в ужас. Огромное хорезмийское войско, в полной готовности вытянувшись ровными рядами, сияя на солнце доспехами, находилось внизу, в долине. Но не это потрясло его больше всего. Главное и самое непонятное заключалось в другом: личная гвардия Ардавы находилась здесь же… вместе с ним… Первая мысль, пришедшая ему в голову в этот миг, была поистине диковинной и абсурдной. Получалось так, что он, покружась средь холмов, вновь вернулся на прежнее место, откуда ушёл. Этого не могло быть.

Вытянувшись в седле, он внимательно окинул взглядом вокруг себя, но сакских войск, помимо своего отряда, не обнаружил. Их здесь не было. «Ничего не понимаю. Выходит, пока меня не было, к Ардаве подошла подмога, но тогда где же сам Сантай? Где вся наша армия? Она не могла отступить», – в недоумении размышлял Руса.

Вся местность на огромные расстояния была однообразной по виду, отчего очень трудно было отличить один её участок от другого.

Позади Русы, на небольшом отдалении от него располагался ещё один невысокий холм. Спустившись вниз, проскочив сквозь замерший в ожидании отряд, он погнал своего коня к холму, взлетел на его вершину, бросил взгляд в другую сторону и вновь ощутил почти недавнее жуткое состояние от увиденного.

В сторону оставленной им за спиной хорезмийской армии продвигалась ещё одна личная гвардия Ардавы, в первых рядах которой находился и он сам. Они отступали от наседавших саков.

«Вот оно как! Это же уловка! Двойники! Западня!» – теперь ему было всё понятно.

Следовало поспешить, чтобы предупредить Сантая.

Отдав одному из своих опытных воинов распоряжение срочно оповестить командующего Сантая о подготовленной засаде, он чтобы, выиграть хоть немного времени, повёл свой отряд на равнину, наперерез отходящему врагу, с ходу врезавшись в его ряды, пробиваясь навстречу к своей армии.

Сантай, выслушав порученца Русы, тут же остановил войска, повелев одному из тысячников пробиться к Русе и вывести его из окружения, не преследуя дальше врага.

Ардава, не ведая о том, что его полководец и командующий северной армией Гурам уже обрёл бесславную кончину, причём от стрелы сакского юноши, не зная пока и о провале плана внезапного нападения на ставку саков, был не очень расстроен тем, что здесь кочевникам удалось каким-то образом разгадать его намерения с западнёй. Он пребывал в весьма хорошем расположении духа, поскольку был уверен в благополучном для себя исходе войны, ни на миг не сомневаясь в своей скорой победе над дикарями. Его и без того приподнятое настроение ещё больше улучшалось при созерцании плотных рядов двадцати тысяч отборных пехотинцев и такого же количества конницы, среди которой находилась краса и гордость всей армии – его личная гвардия.

Лучники и меченосцы, раздвинувшись в стороны, пропустили остатки отступающих войск и вновь сомкнулись за ними.

Из десяти тысяч мнимых гвардейцев вернулось меньше половины. Эти потери не беспокоили сатрапа, не ожидавшего, что из них останется в живых так много. Они исполнили своё предназначение, подведя к нему вплотную врага.

* * *

Сантай с радостью встретил Русу. Тот был огорчён потерей трети своего отряда в короткой, но яростной схватке.

– Руса, ты оказался прав. Ардава очень хитёр и слишком коварен. Не каждому дано придумать такое с подбором себе двойника и переодеванием гвардии, – почти восхищённо произнёс командующий.

Разглядывая Русу, он видел кровь на его лице и одежде и настороженно спросил:

– Как ты? Не ранен?

– Нет. Всё в порядке, – проведя ладонями по лицу и рассматривая их, ответил тот.

– Как думаешь, сколько их там? – спросил вождь.

– Много. Не могу даже приблизительно сказать, но явно больше нас. По центру у него расположены только пехотинцы, в первых рядах – лучники. За ними гвардия. По краям – конницы, – утираясь, ответил Руса.

– Нужно немедленно атаковать. Сам он не пойдёт на нас. Мы должны как можно быстрее начать сражение, покончить с ним и помочь верховным правителям Турпану и Нургалу, – произнёс Сантай.

Чуть замешкавшись, он взглянул на Русу, удивлённого его словами, и, быстро сообразив, пояснил:

– Да. Я забыл. Ты же не знаешь ещё многого. Почти одновременно с твоим уходом прибыл гонец из ставки. Войска Ардавы, перейдя реку ниже по течению, на рассвете вступили в наши земли. Их удалось обнаружить. Сейчас там идёт битва. Много их. Не меньше наших. Следует спешить.

Десять тысяч саков, следуя извечной своей тактике – атаке лавинами, расстреливая хорезмийцев издали из луков, ударили по их центру. Две другие части сакской армии на полном скаку врезались с боков в их конные ряды. Началось очередное сражение.

Ардава, ожидавший этого с самого утра, тут же отвёл всю свою гвардию от главных войск. Он мечтал поскорее завершить битву здесь, переправиться на сакскую землю, ударить с тыла по основным силам врага и стать победителем сразу в двух сражениях, не оставляя никому, в том числе и Гураму, даже доли от этих громких и очень нужных ему званий. Будучи при всей своей амбициозности очень расчётливым человеком, он никогда не упускал из виду и не забывал ни о какой малозначительной и, казалось бы, на первый взгляд, не имеющей права на жизнь детали, не оставляя ничего на волю случая. Более того, он всегда был уверен в том, что так называемых мелочей вообще в жизни не бывает. При обнаружении таковых он сразу искал причины их возникновения, пытаясь проследить их связи, мысленно сопоставляя их с теми или иными уже известными ему фактами и событиям. По его глубокому убеждению, только настоящие глупцы пренебрегали явлениями, кажущимися никчёмными, и пожинали впоследствии горькие плоды такого опрометчивого поведения, беспомощно сожалея о своём изначально-неверном отношении к ним.

Вот и сейчас, не дожидаясь милостей от судьбы, он скрытно направил гвардию в обход сражающемуся противнику, дабы неожиданно нанести по нему удар сзади и, полностью окружив его, победно завершить сражение.

Битва была ожесточённой. Стороны рубились насмерть. Неимоверный грохот разносился по всем равнинам, докатываясь и до ближних хорезмийских селений.

* * *

Нургал, распределив свои войска от центра на весь левый край, помня о том, что противник, вступивший в земли массагетов, в случае его победы устремится и к нему в кочевья, сражался, как никогда, яростно и нещадно, личным примером вдохновляя своих воинов и увлекая их за собой.

День перевалил за свою середину.

Далайя находилась невдалеке от Турпана. Сильная злость и неуёмная ненависть к врагу, который впервые не был достойным уважения и для неё являл собой нечто весьма омерзительное и отвратительное, придавали ей неисчерпаемые силы. Сейчас её душу наполняла лишь горечь от страшной гибели детей. В её голове, вытесняя всё остальное, пульсировала лишь одна мысль, так необходимая во время боя, – мысль о мести.

* * *

Полководец Ханглан, так неожиданно ставший вдруг командующим всей армией, очень ясно понимал сложившуюся ситуацию. Он не страшился её. Для него война была обычным занятием. Ведь именно поэтому он был приглашён Ардавой через Гурама на службу в Хорезм.

Выходец из горной страны Урарту, уведённый в детстве персидскими завоевателями, всю свою жизнь посвятивший воинскому служению, он и сейчас исполнял лишь то, к чему был приучен за долгие годы.

С началом битвы он уже не старался особо влиять на своих воинов, из своего огромного опыта выделяя и помня самое главное в любом бою, то, что каждый из них осознавал своё истинное положение, и единственным стремлением для него становилось его выживание, а это был всегда самый главный стимул, подстёгивающий его покрепче начальственного окрика.

Будучи умным человеком и хладнокровным полководцем, очень точно знавшим свои обязанности, он, находясь на возвышенности, внимательно следил за всем происходящим, вдумчиво, но быстро отдавая поручения, направляя в нужное место небольшие отряды из пятитысячного резерва, стоящего за его спиной.

«Всё пока складывается не так уж и плохо для меня. Если же Ардава приведёт сюда свою армию вовремя, то исход сражения будет только один. А он должен прийти. Возглавить разгром в начатой самим же войне во все времена почётно», – очень верно рассуждал Ханглан.

* * *

– Сантай, в нашем тылу появилась вражья конница, – пытаясь быть услышанным сквозь царящий гул, прокричал подлетевший к нему молодой вождь, весь забрызганный кровью.

– Что? – заорал диким голосом командующий, ясно услышав сказанное им, но не веря в такое.

– Тысяч десять, не меньше, – кружась на коне, продолжал выкрикивать тот.

Гвардия Ардавы, обойдя поле битвы с левого фланга и зайдя прямо за спины саков, ударила по ним с тыла. Кольцо замкнулось. Массагеты были окружены.

Отдав команду пробиваться обратно, Сантай, несколько ошарашенный таким неожиданным поворотом, ринулся в указанную сторону.

«Неужели Турпан потерпел уже поражение? Иначе откуда взялась эта конница? Только оттуда могла прибыть подмога к Ардаве», – мелькнула у него страшная мысль.

Именно так, ошибочно, мог подумать каждый в его положении.

* * *

Тридцать пять тысяч воинов хаомаваргов во главе с самим правителем Дахаром приближались к месту сражения Ардавы и Сантая. Его племянник Патша, следовавший рядом с ним, часто и нетерпеливо поглядывал то на него, то вдаль.

Грохот сражения уже отчётливо доносился до них.

Десятник массагетов, тот, кого Далайя направила в ставку к правителю хаомаваргов, сумел исполнить её веление точно и своевременно и теперь следовал в его свите.

Вскоре перед ними открылась вся картина сражения. Массагеты были окружены.

«Что ж, вовремя мы подоспели», – подумал Дахар, довольный таким стечением обстоятельств.

Дольше не следовало ждать.

Ударом плётки он ускорил бег своего скакуна, вынимая меч.

Все его тысячники, увидев поданный сигнал, нахлёстывая коней, стали разворачивать войска по всей ширине долины.

* * *

Турпан одолевал врага по всему правому флангу, тесня его и медленно заворачивая в дугу.

Направленные тут же Хангланом две тысячи свежих войск с трудом, но всё же исправили положение, не дав сакам создать превосходство в этой стороне.

В центре, где бились плечом к плечу массагеты и тиграхауды, так же, как и на левом фланге, царило равенство сил между противниками.

Битва была кровопролитной и, как следовало ожидать, упорной.

Взглянув в последний раз вдаль, туда, откуда по всем его расчётам уже давно должна была показаться армия Ардавы, Ханглан решил, что именно сейчас, когда сражение велось без преимуществ и довольно сильно измотало всех, даже самая малая помощь кому-либо из сторон может принести победу, и, возглавив оставшиеся две тысячи воинов, врезался в левый фланг, где сражался Нургал.

* * *

Ардава, окрылённый своим замечательным манёвром, наблюдая, как его гвардия сокрушает сакские тылы, решил, что битва почти уже закончена, и, покидая надоевшую ему высотку, стал медленно и величаво спускаться во главе всей своей свиты к полю сражения, желая вблизи созерцать столь долгожданный разгром дикарей.

Его красивый белоснежный скакун не успел сделать и десяти шагов, как вдруг справа, из-за дальней возвышенности, перекрывая гул сражения громким, диким воем, появилась конница, заполняя собой всё пространство между холмами, стремительно приближаясь и разворачиваясь в огромную армию. Внимательно всмотревшись, он понял, чьи это были войска, но никак не мог сообразить, откуда они здесь взялись.

Это был крах.

Больше не медля, он погнал коня в сторону своих земель, спеша скорее достичь спасительных стен Кята.

Теперь уже сами попав в плотное кольцо окружения, при этом видя, как властитель покидает их, хорезмийцы предприняли несколько безуспешных попыток вырваться и сдались, не имея никакого желания продолжать сражение с превосходящим по численности врагом.

Сантай, поручив вождям разоружение противника, в сопровождении Русы направился на встречу с Дахаром, командующим всеми войсками хаомаваргов.

Тот с племянником и сотней охраны неторопливо следовал к холму, на котором не так давно располагался сатрап Хорезма, спокойно и даже с интересом наблюдая за его бегством.

* * *

Саки ближе к вечеру преобладали на всех участках сражения.

Ханглан, пытавшийся получить преимущество на всём левом фланге и именно с этого момента надеясь переломить ход битвы и начать, наконец, общее наступление, теперь уже ничего не мог поделать с напиравшими всё сильнее тиграхаудами. Он рубился, словно заведённое нечеловеческое существо, без эмоций и ярости, спокойно и размеренно дыша, за всё время не дрогнув ни единым мускулом на лице. Сразив очередного выскочившего на него воина, он мельком бросил взгляд вдаль, по-прежнему не оставляя надежды на подмогу, и увидел то, чего так долго ждал. К ним, поднимая пыль до самых небес, приближались войска. В том, что это подходил Ардава, у него не было сомнений.

Больше не отвлекаясь, он продолжил своё нелёгкое, но единственно знакомое действо.

* * *

Сантай, поручив одному из вождей пять тысяч воинов из девятнадцати тысяч оставшихся в его армии, дабы он совместно с пятнадцатью тысячами хаомаваргов охранял почти двадцать тысяч пленённых, направился вместе с Дахаром на помощь к Турпану и Нургалу.

Преодолев реку, их объединённые войска, не задерживаясь, пройдя на полном скаку всё расстояние, что отделяло их от поля главного сражения, вступили в битву, предрешая её исход.

* * *

Ханглан, чьё настроение, несмотря на присущую ему природную сдержанность, значительно улучшилось от приближения свежих сил и скорого победоносного завершения этого похода, взглянув в очередной раз на стремительно приближавшуюся армию, уже не смог оторвать от неё глаз, впервые за свой долгий воинский путь поражаясь увиденному.

Помощь пришла, но не к нему.

Такого он не ожидал. Будучи истым полководцем, он сразу, в один миг оценил ситуацию и, не желая дальнейшего бессмысленного кровопролития, всегда дорожа жизнями простых воинов, отдал им приказ сдаваться, бросив свой меч на вязкую от крови побуревшую траву.

Сражение было остановлено. Тридцать тысяч хорезмийских войск были полностью окружены и тут же обезоружены. В этой битве каждая из сторон за такой, казалось бы, короткий срок потеряла почти половину своих воинов.

Всё было закончено с закатом. По всей огромной равнине запылали костры. Наступало время для желанного, как никогда, отдыха.

В разбитом лагере в главном шатре собрались верховные правители массагетов, тиграхаудов и хаомаваргов, до сих пор никогда не бывавшие союзниками ни в одной войне. Решалась судьба Хорезма. Здесь же пребывала и Далайя. Она молча сидела у очага, прикрыв веки, ни к чему не прислушиваясь, ни о чём не думая, просто отдыхая, почти расслабившись. Руса дремал, прислонившись спиной к мягкой кошме, свисавшей со стены войлочного шатра. Рядом с ним отдыхал племянник Дахара Патша.

* * *

С рассветом одни сотни саков доставляли на определённый участок тела погибших собратьев, другие собирали оружие, третьи готовили место для огромного захоронения, четвёртые занимались охраной лагеря и всех пленённых.

Все находились при деле, но не забывали о главном, страшном трофее войны – волосах поверженных врагов, срезаемых вместе с кожей с их голов.

К полудню огромная по своим размерам прямоугольная яма глубиной в человеческий рост была готова. Всё её ровное днище было плотно утрамбовано и покрыто множеством шкур.

Началось погребение погибших. Тела всех рядовых воинов массагетов, тиграхаудов и хаомаваргов ровными рядами укладывали на шкуры. Головы всех убиенных венчали островерхие кожаные шлемы. По бокам от каждого воина ложилось его оружие: справа – длинный меч и плётка, слева – акинак и колчан со стрелами, а на ноги клался щит. Между рядами были оставлены узкие проходы, по которым, прикрыв каждое тело накидкой из кожи или шкуры, потянулись длинные вереницы насыпщиков, несших землю. Тысячников и сотников хоронили отдельно, как велось издревле.

Вскоре, когда яма с телами была засыпана вровень с поверхностью, все три армии саков, следуя друг за другом, стали насыпать курган, занося землю в кожаных мешках. Вся эта церемония, ещё не успев начаться, была приостановлена с наступлением темноты, но возобновилась утром и продолжалась несколько последующих дней, пока возведение кургана не было завершено.

Последние воины занесли землю и уложили её на вершину.

Пленные стащили своих убитых в находящийся в отдалении овраг, где, лишь слегка присыпав землёй, оставили на волю дикой природы.

Подобное всему происходящему здесь совершалось и за Оксом.

Верховными правителями совместно было принято решение не идти пока на полное разорение Хорезма, а определить Ардаве единовременную выплату определённой дани в строго установленный срок, до истечения которого пленённые могли жить. В противном случае, казнив их всех до единого, саки должны были вступить в его земли. Гонцы с таким повелением были незамедлительно направлены в Кяту.

Вражеские военачальники всех рангов – от десятника до командующего Ханглана – были безотлагательно казнены.

* * *

Саваш, единственный раненый среди детей, быстро поправлялся. Далайя и Руса часто навещали его, окружая теплом и заботой.

Оставшиеся в живых остальные мальчики приходили в своё обычное состояние, и уже изредка был слышен их чистый, озорной смех.

Курган, насыпанный на месте захоронения их товарищей, все эти дни был наиболее навещаемым всеми воинами местом.

Завершив все необходимые церемонии и ритуалы, проведя в течение трёх дней поминки по погибшим, отправив детей и раненых под усиленной охраной в селение Далайи и в ставку Турпана, войска двинулись к Оксу, у берегов которого было решено дожидаться возвращения гонцов.

По другую сторону реки также разбили лагерь подошедшие от границ Хорезма объединённые войска массагетов и хаомаваргов.

* * *

В назначенный верховными правителями саков день дозорные отряды сообщили им о продвижении очень большого обоза от центра Хорезма в их сторону. Дань в точности с их требованием была доставлена к ним. Около пятидесяти тысяч пеших пленённых воинов в сопровождении десяти тысяч всадников охранения, растянувшись на огромное расстояние, доведённые головными колоннами почти к стенам Кяты, были оставлены там конницей кочевников, тут же ушедшей обратно.

На общем совете, равно распределив между собой добычу, верховные властители уже обсуждали ставший главным вопрос о судьбе Согдианы. Решение было принято ими также единогласно.

Следовало надолго ослабить и этого сатрапа ненавистной Персии. К нему незамедлительно были направлены гонцы с требованием быть в их ставке во главе своего войска в строго указанный срок, при этом он должен был захватить с собой в виде дани всё, что будет изложено ему их вестовыми.

* * *

Хадыш был ни жив ни мёртв от условий саков, но поделать ничего не мог. Вся его армия составляла тридцать тысяч воинов, причём лишь половина из них была конницей. Сейчас не это волновало его. Больше всего он был встревожен величиной требуемой дани. Он был разорён. В отличие от Ардавы, который всегда был гораздо богаче его и даже теперь, несмотря на отданный им выкуп в виде двух третей своей казны, продолжал вести безбедное существование, Хадыш становился нищим.

Страшным грузом давило на его плечи ещё и веление царя повысить размеры отправляемых ему богатств за счёт увеличения налогов.

Выхода не было.

В указанный срок Хадыш прибыл со всем своим войском и данью в стан к верховным правителям саков, где его армия была тут же разоружена и посрамлённо отправлена обратно.

Сам же сатрап Согдианы, не принятый ими, вернулся на оставленном ему коне в сопровождении уже пешей свиты в вечерний Мараканд, где, не сумев перенести позора, однажды утром был найден в своей опочивальне мёртвым. Он отравился.

* * *

Властители трёх сакских союзов племён, попрощавшись, уводили свои армии и крепко гружёные обозы в три стороны от берегов Окса, ставших за это время родными для них.

При расставании Дахар бережно передал Далайе её нож, отданный ему её гонцом-десятником в знак подтверждения его полномочий и её особого, доверительного отношения. В этот раз меж ними не было слов, глаза выражали всё.

* * *

Массагеты, подойдя к месту сражения и захоронения детей и воинов, разбили лагерь, дабы здесь распределить добычу и отсюда всем вождям разойтись к своим племенам.

Из шестидесяти тысяч воинов в живых после двух сражений осталось тридцать пять тысяч, около трёх тысяч из которых совместно с двумя тысячами тиграхаудов, получив в бою ранения, в это время до полного выздоровления находились в селении Далайи и в ставке Турпана.

На военном совете верховный правитель Турпан довёл до сведения каждого из присутствующих обо всём сделанном Далайей и Русой для достижения этой победы.

Многие из них, до сих пор не взявшие в толк, откуда стало известно о готовящейся войне, о сроках начала похода врага и, наконец, о причинах неожиданной помощи царя хаомаваргов, лишь теперь поняли, какую роль во всём, что произошло, сыграли Далайя и Руса. Их восторгу и ликованию не было бы предела, если бы сама Далайя не остановила их словами благодарности, воздав почести погибшим и живым за мужество и отвагу, проявленные ими в сражениях.

Вскоре вожди уже уводили к кочевьям свои поредевшие войска вместе с обильно гружёными обозами и множеством лошадей.

Всю дорогу до родных очагов и они, и все их воины не переставали удивляться дарованиям необыкновенной женщины, в который раз спасшей свой народ и принесшей родной земле славу и небывалые блага. Ну а потери… К великой печали, войны без них не бывает.

* * *

Персидский правитель царь Дарий I, очень занятый своими западными рубежами, где всё чаще возникали обострения в отношениях с греческими городами-государствами, несмотря на потери, понесённые его восточными сатрапами, строго-настрого повелел им больше не затевать конфликтов с кочевниками, отложив их наказание до лучших времён.