От направленных вперёд гонцов степь уже знала об удачном походе своей армии. Знала она и о появлении Далайи. Если от первого известия во всех кочевьях ликовали, то второе своей неожиданностью настораживало некоторых людей, давно уверовавших в её погибель. Новые вожди племён, в основной массе выходцы из семей прославленных воинов и полководцев, знавшие и хорошо помнившие её как знатную, но нечванливую женщину, искусную воительницу, всегда готовую прийти на помощь при обращении к ней, восприняли её появление хотя и несколько сдержанно, но с добрым отношением в сердцах.

В поселении на берегу Яксарта, где прежде располагался стан царицы, в установленном на почётном месте шатре Турпан разместил Далайю, для всяких нужд закрепив за ней несколько семей простолюдинов и выделив ей для охраны целую сотню воинов.

Поминки по погибшим вождям и воинам, устроенные на второй день, длились три дня.

Дошёл черёд и для дележа захваченного в походе добра.

Вождь Турпан уже назначил срок для проведения большого совета, в который обязательно входили вожди, старейшины, тысячники и сотники, равно представлявшие все десять оставшихся племён.

На совет была приглашена и Далайя.

В указанный день все они расположились перед главным шатром под открытым небом.

Турпан попросил Далайю занять место по правую руку возле себя, что всегда означало только одно – восседавший там на совете являлся вторым лицом в степи.

По левую руку от него находился старец, совершенно незнакомый ей, лицо которого было изуродовано большим багровым шрамом.

Прежде чем огласить перечень всего, что было добыто ими в походе, Турпан подробно сообщил присутствующим о каждом его дне и, главное, о действиях Далайи, её спутников и воинов хаомаваргов во главе с вождём Дахаром.

По лицам тех людей, кто не принимал участия в описываемых событиях, было заметно, насколько они были поражены услышанным.

Те же, кто побывал в этом походе и пережил его, с нескрываемой гордостью поглядывали друг на друга и чаще на Далайю.

За всё время, что длился большой совет, она не проронила ни слова, внимательно наблюдая за людьми и за тем, насколько справедливо и верно происходил раздел.

Вначале Турпан оглашал своё мнение, после этого все приступали к его обсуждению.

Но то, что он предложил в самую первую очередь, было воспринято всеми молча и без возражений. Четверть скота, оружия и драгоценностей отныне принадлежала ей.

Вторая четверть распределялась между самим Турпаном, вождями и семьями всех погибших вождей, тысячниками и сотниками, ходившими в поход, в строгом соответствии с их положением.

Третьей четвертью в равной степени наделялись воины вернувшейся армии и семьи погибших в этом походе воинов.

Четвёртая четверть отдавалась вождям для равного распределения ими между семьями простых кочевников в племенах.

Недовольных либо оспаривающих принятое решение не было.

Турпан, завершая совет, обратился к Далайе с вопросами, нет ли у неё каких-либо особых своих предложений и всё ли, на её взгляд, совершено по справедливости.

– Признаюсь, я очень удивлена столь значительным даром моим спутникам и мне. Хочу просить вашего одобрения ещё на два свершения для блага всех массагетов, – она окинула сидящих взглядом и остановилась на Турпане.

– Мы готовы выслушать тебя, досточтимая Далайя, – выразил Турпан общее мнение.

Все в ожидании не сводили с неё глаз.

– Думаю, следует направить гонцов к ушедшим к тиграхаудам вождям и предложить им вернуться вместе со всеми их людьми обратно в родные степи. Четверть всего, чем вы наделили меня, я готова отдать их племенам, – она вновь окинула всех взглядом.

Люди восхищённо и одобрительно закивали, о чём-то перешёптываясь между собой.

– Вторую четверть я выделяю для поселения, которое нужно разбить здесь же и разместить в нём всех собранных в нашей степи детей-сирот, – завершила Далайя.

Восторгу присутствующих, казалось, не будет предела.

– Что скажете, братья? – подняв руку, обратился к ним Турпан.

Они замолчали.

– Мудрые решения никогда не нуждаются в обсуждении, – вдруг в воцарившейся тишине низким густым голосом произнёс сидящий рядом с ним старец.

Все были согласны.

В племенах, где в сражении с бактрийцами погибли вожди, народом были избраны другие.

Три дня длились торжества в честь удачного похода массагетов.

Принятое решение было в строгости соблюдено, и каждый человек в степи получил свою долю.

Гонцы были направлены ко всем собратьям. По кочевьям были разосланы доверенные люди.

Вскоре в селение, состоящее из двадцати пяти обычных войлочных шатров, уже начали доставляться осиротевшие дети, каждый из которых был представлен Далайе.

Вернулись на прежние свои пастбища и откочевавшие к тиграхаудам два племени. В одном из них не желавший возврата вождь куда-то бесследно исчез, а избранный взамен ему исполнил волю народа.

Жизнь в кочевьях постепенно налаживалась.

Наступала осень, предвещая суровую зиму. Теперь она была не так страшна массагетам.

* * *

Высокий курган, возведённый чуть в стороне от всех остальных, был последним пристанищем в славном пути царицы Томирис. Далайя провела возле него целый день, мысленно общаясь с ней. Вспоминая прошлое, рыдала, повествуя о настоящем, плакала. Иногда просила совета у неё, но к вечеру уже просто отдыхала в тени его основания.

Всё это время она прислушивалась к своим ощущениям и чувствам, пытаясь уловить малейшие сигналы, но их не было. В её душе никаких изменений не происходило.

Царица пока молчала. Она не гневалась, но и грусти не убавляла.

«Значит, не подошёл, не наступил ещё этот миг», – подумала Далайя.

* * *

Оставив стан верховного военного вождя Турпана, провозглашённого царём массагетов, Далайя переселилась со всеми своими людьми туда, где находились дети, расширив его ещё двумя сотнями шатров. Теперь это новое селение все так и называли – селение Далайи.

Руса с Фардасом все дни напролёт были заняты большим хозяйством. Сама же Далайя всё своё время посвящала детям, коих ближе к зиме набралось почти три сотни.

Однажды она поручила начальнику охраны подобрать для неё десять воинов, хорошо знающих местность и все кочевья, уже ставшие на зимовку.

Когда поручение было исполнено и они вошли к ней в шатёр, то среди них один молодой воин показался ей знакомым, но вспомнить его она так и не смогла.

– Когда-то в ставке царицы одну из её сотен возглавлял доблестный воин по имени Даг, – Далайя начала излагать поручение. – Его здесь нет. Но у него была семья, дети. Найдите мне их. Возьмите у Русы всё, что нужно вам для дороги, и немедля отправляйтесь в путь. Поспешности в поиске не допускайте. Всех с почтением доставьте ко мне.

Воины, склонив головы, удалились из шатра. Лишь тот самый, что показался ей знакомым, замешкался на миг. Заметив это, Далайя подошла к нему, внимательно вгляделась в лицо и спросила:

– Кто ты? Назовись.

Воин смутился, но ответил твёрдо:

– Моё имя Ремиз. Вы помогли нам в нашем пути от берегов Каспия. Нас пятеро в твоей сотне. Позволь со мной идти остальным, – он преданно и с надеждой смотрел ей в глаза. – Я помню благородного сотника Дага и многим обязан ему.

– Хорошо. Найди их. Я извещу сотника о замене. Тебя же прошу: не оплошай. Вернёшься, тогда и поговорим с тобой. А теперь ступай, – Далайя проводила его взглядом.

Тот радостно выскочил из шатра.

* * *

Долгие, однообразные зимние вечера Далайя с Русой коротали в своём шатре, сидя у жаркого очага. Зачастую с ними почти до полуночи находился и Фардас, неохотно покидавший их общество, направляясь к себе. То, что они были вместе и у них был свой отдельный кров, наполняло их неописуемой радостью и огромным счастьем. Руса любил лежать у огня, положив голову ей на колени.

Нежные прикосновения её рук к его голове, её пальцы, блуждавшие в его волосах, доставляли обоим неземное удовольствие, возбуждая каждую частичку их тел, распаляя в них кровь, переполняя ею трепетные сердца.

Они подолгу предавались ласкам, наслаждаясь друг другом, не в силах при этом насытить накопившиеся неуёмные и столь желанные страсти. Лишь на миг расставаясь в ночи, они тут же начинали скучать друг по другу, и даже во сне Руса не выпускал из своей руки её тёплую ладонь.

* * *

Зима, весьма суровая в степи и мягкая в горах, приближалась к своей середине.

В крепости почти всё было по-прежнему, лишь с небольшой новизной: Рушти иногда, захватив с собой всю свору собак, отправлялся на охоту. Поначалу все тревожились за него, но со временем успокоились и перестали обращать внимание на эту его причуду.

Лес, казалось, столь знакомый ему, всегда встречал его по-новому. Неизменным было лишь его молчаливое величие.

В своей мохнатой большой накидке да в таком же мохнатом головном уборе Рушти выглядел могучим и суровым воином, способным сразить любого врага или матёрого зверя на своём пути. Именно так он представлял себя со стороны, изредка, но с гордостью тараща единственный глаз на своё воинство, бегущее рядом с ним со всех сторон.

Собачье семейство в полном составе – родители и четверо годовалых щенков, – поглядывая на своего хозяина, неотступно следовало подле него, по-своему охраняя его и готовое исполнить любую его команду. Таких прогулок они уже стали ожидать с явным нетерпением, радуясь возможности порезвиться средь дикой природы.

Живности, достойной их внимания, в лесу не водилось, и назвать то, чем они занимались, настоящей охотой было нельзя. Но всё же это было лучше, нежели целыми днями слоняться по двору, вдыхая надоевшие запахи домашней скотины.

Рыжему всё это нравилось лишь до той поры, пока он не начинал бежать по глубокому снегу. Зная, что вскоре ему придётся проделывать весь этот путь в обратном порядке, он незаметно отставал, пока все не исчезали из виду, и после этого, повалявшись в чистом пушистом снегу, дожидался их под деревом, где, как правило, было суше и скрытнее.

И в этот раз всё было как обычно. Рушти направился с утра на охоту, взяв с собой всех собак.

Нетронутый снег, выпавший за ночь поверх прежнего, посеревшего, покрывал всю низину свежим, иссиня-белым искрящимся на солнце слоем.

И только горы, величаво громоздясь и вблизи опоясывая короной эту огромную чашеобразную долину, отдаляясь и становясь тонкой ребристой поверху линией, не изменяли своего первозданного серо-красного цвета. Воздух взбадривал своей прохладной свежестью и звенящей чистотой, доставляя всему живому истинное наслаждение.

Пройдя родник, неустанно пробивавшийся на поверхность теперь и сквозь снежный слой, Рушти, восседая на бойком скакуне, полюбовался прозрачной, тихо журчащей водицей и направился в лесную чащу, разрушая девственный покров невысоких сугробов.

За ним, следуя по неглубокому конскому следу, раздвигая рыхлый снег широкой грудью, бежал старший всей своры. Рыжий, по своему обыкновению, замыкал это своеобразное шествие добытчиков, стараясь пока не отставать от остальных собратьев. Он, изредка приподнимая голову, вбирал в себя как можно больше воздуха, внюхиваясь в окружающие запахи, пытаясь определить малейшие изменения в них, дабы вовремя подать голосом знак своему хозяину, звериным чутьём улавливая его охотничий настрой, при этом соображая, что нельзя подвести ни своё семейство, ни самого себя.

К полудню небо потемнело, покрываясь серыми тучами, пригнанными с запада лёгким ветерком. Вновь пошёл густой снег, медленно опускаясь на землю пушистыми хлопьями.

Рушти остановился на маленькой полянке, сошёл на землю, присел у дерева, достал небольшой кусок вяленого мяса и, отрезая его ломтиками, стал есть, осматривая перелесок.

Псы, учуяв запах пищи, прилегли рядом с ним, поглядывая на него в ожидании угощения, но тот не обращал на них внимания, продолжая свою трапезу. «Вы и без того бездельники, а дай я вам еды, так и подавно не станете искать зверя», – рассуждал он, смачно откусывая мясо, дразня и разжигая аппетит у собак.

Из-за падающего снега видимость становилась затруднительной. Снежинки беспрестанно липли к ресницам, щекоча глаза и мешая обзору.

«Похоже, дальше идти не имеет смысла. Нужно возвращаться. Они все смеются надо мной, не верят. Всё равно я найду этого волка и привезу им его шкуру. Посмотрим, кто был прав. Завтра нужно добраться до дальних подножий гор. Сейчас же пройдусь по его ближним подступам до самой крепости», – успокаивал себя Рушти, забираясь на лошадь.

Следы, оставленные им, петляли среди леса. Припорошенные идущим снегом, теперь они походили на какую-то бесформенную борозду, постепенно наполнявшуюся до краёв и незаметно исчезавшую под свежим слоем покрова.

Рушти забирал правее, ведя коня по другому пути.

Видимость улучшалась лишь под широкими раскидистыми кронами больших старых деревьев, растущих в восточной части, ближе к одиноким скалам, темневшим здесь повсюду.

Рыжий, как всегда, брёл последним, часто заходя под покров древес, сильно встряхиваясь, сбрасывая с себя липкую снежную корку, обнюхивая кору, помечая её мочой. Он неспешно продвигался, пока не отстал от всех. Упуская их из виду из-за плотной белёсой пелены, он всё же не терял направления, чутко улавливая знакомые запахи.

В какой-то миг в воздухе появился чужой дух, едва уловимый им и от этого не очень понятный ему. Одновременно с ним он услышал внезапно возникшие странные звуки и тут же большими прыжками бросился по оставленному следу.

Пёс уже отчётливо слышал лай и рычание своих собратьев, когда на него, чуть не раздавив копытами, из снежной завесы выскочил конь Рушти, бешено несясь в обратную сторону.

Успев в последний момент отскочить в сугроб, рыжий с удвоенной силой помчался вперёд, стараясь поскорее прийти на помощь и хозяину, и своему семейству.

Битва с небольшой волчьей стаей была в самом разгаре. Четыре чёрных лохматых кома, вцепившихся насмерть псов и волков, зловеще рыча, вертелись в стороне, разбрасывая покрасневший снег.

Ближе к подножью невысокой скалы, расположенной слева, вздыбив на загривках шерсть, рыча, широко расставив лапы, низко опустив головы и оскалив клыкастые пасти, угрожая друг другу стояли отец рыжего и чёрная волчица.

Она бросилась первой. Он, пытаясь отстраниться, внезапно заскользил задними лапами. Этого хватило для неё. Сбив его грудью, она вцепилась ему в шею, всё сильнее сжимая на ней свои челюсти.

Рыжий стремительно оттолкнулся, всей мощью налетел на волчицу, опрокинул её, придавил к земле могучим телом, тут же захватил во всю пасть её горло и, яростно впившись в него, мгновенно ощутил вкус горячей крови. Она пыталась вывернуться, судорожно брыкаясь лапами, но ничего у неё не получалось. Его клыки всё глубже и глубже входили в её плоть, с каждым разом всё быстрее выдавливая из неё жизнь. Вскоре с нею было покончено. Рыжий, разжав окровавленную пасть, тяжело дыша, оглянулся.

Снегопад перестал.

Всё в округе уже проглядывалось с особой ясностью и имело чёткие очертания. Повсюду снег был сбит в багрово-серые комья. Среди этого месива буграми чернели мокрые лохматые бездыханные тела сражённых противников.

Рушти лежал в стороне, недалеко от скалы, лицом вниз. Из-под его головы, слегка растопив снег, уже растеклась густая тёмная лужа крови, от которой шёл пар.

Рыжий не мог видеть, как со скалы, когда с ней поравнялся Рушти, на него набросилась чёрная волчица, в одно мгновенье разорвав клыком его шею от левого уха до груди. Юноша не увидел атаки с этой стороны, имея лишь правый глаз.

Пёс, обнюхав его и отца с матерью, обошёл остальных. В живых никого не осталось. Все – и волки, и собаки – были мертвы. Никто не уступил никому.

Забравшись на скалу, где на снегу были волчьи следы, задрав к небу окровавленную морду, рыжий жалобно завыл. Далеко по округе весь оставшийся день и всю ночь до утра разносился скорбный звериный плач.

На заре, пройдя по едва видневшемуся следу вернувшегося в крепость скакуна, к скале приблизились сотник Даг и Бурчэ.

Поначалу, загрузив тело Рушти на коня, они не хотели трогать останки собак, но увидев глаза рыжего, лежащего по-прежнему на скале, снесли их в небольшую расщелину, где, прикрыв свежими разлапистыми ветками, припорошили снегом.

* * *

Девушки безутешно рыдали над телом Рушти. Мужчины в стороне от крепости, на окраине леса, напротив пропасти, стойко перенося душевные страдания от скоропостижной кончины юноши, выдалбливали углубление в мёрзлой земле, готовя могилу, последнее его пристанище.

Рыжий появился ближе к вечеру, когда погребение Рушти было уже завершено.

Всю эту ночь пёс в одиночестве провёл у свеженасыпанного холмика, черневшего среди снежного покрова, под которым покоился его хозяин и добрый друг.

Это была первая утрата для обитателей крепости. Оттого и горе было для них невыносимым и долгим. Ничто не могло утешить их скорбь и умерить их печаль по так рано ушедшему из жизни чистому душой и очень сердечному юноше, имевшему тяжёлую, полную трагедий, короткую судьбу.

Рыжий тосковал по своим сородичам и по Рушти, которого всегда старался защитить, улавливая в нём физическую немощь, словно сожалея, что в нужный момент не оказался рядом с ним и не успел его спасти. Люди понимали его и старались не тревожить. Он подолгу лежал у колодца, где прежде было любимое место всей его семьи, часто уходил побродить по лесам, откуда неспешно возвращался и обязательно навещал могилу. В своём страдании пёс очень походил на человека. Когда он, пошатываясь, появлялся во дворе, люди замирали, провожая его долгими взглядами. Вся еда, предназначенная ему, оставалась нетронутой им, и это сильно беспокоило всех. Вечерами он неподвижно лежал, опустив голову на вытянутые лапы, уставившись потускневшими глазами в костёр.

Однажды поутру, на седьмой день после похорон, Даг вдруг заметил, что рыжий не может встать.

Пытаясь подняться, он бессильно заваливался на бок, подкашиваясь в лапах. Сотник подбежал к нему, присел возле него на колени, осмотрел его, затем бережно подхватил его на руки, ощутив неимоверную лёгкость тела, и понёс его к себе, куда тут же прибежали все остальные. Уложив его на шкуру невдалеке от огня, он тревожно наклонился над ним, прислушиваясь к его дыханию, всматриваясь ему в глаза. Пёс, сведя мохнатые брови, несколько раз моргнув, дёрнувшись телом, но не сумев поднять головы, спокойно посмотрел на него и, высунув язык, уснул. Убедившись в том, что он жив, все тихо удалились.

Оставив у его изголовья посуду с чистой водой, вслед за остальными покинул помещение и Даг. Он несколько раз навещал рыжего. Тот продолжал спать.

В этот день закололи овцу, и к полудню в котле уже было сварено её мясо.

Когда все расположились у своих костров, готовые приступить к еде, на входе слегка приподнялся нижний край полога, и из-под него показалась голова рыжего. С этого дня он стал поправляться. В его глазах появилась живая искорка, его тело стало крепнуть, вновь наливаясь силой. Вот только к тому месту у колодца, откуда унёс его сотник, он больше не подходил и всё чаще располагался возле ворот, будто сменил на посту своего друга Рушти.

* * *

На двадцатый день вернулись все воины, посланные на поиски семьи сотника Дага. Итог был малоутешительным. Его помнили. Знали, что у него было двое совсем юных сыновей, но никто не смог объяснить, куда исчез он сам и где теперь его дети. Также стало известно и о том, что почти сразу после его пропажи от сильных недомоганий умерла его жена. Жители селения указали на её могилу. Один из старейшин не очень уверенно подсказал имена детей. С его слов, старшего из этих братьев звали то ли Сыбар, то ли Зубар, а младшего не то Кудас, не то Гидасп.

Далайя очень внимательно слушала воинов, приняв их у себя в шатре, угощая горячей едой. Когда они называли имена, что-то знакомое промелькнуло у неё в голове, но неуловимо ускользнуло.

Отпустив всех на отдых, она невольно задумалась о сотнике Даге, о том, что он не знает об участи своей семьи и детей. Ей было искренне жаль его. «Даг, наверняка, живёт надеждой однажды встретиться с ними и уже больше никогда не расставаться», – думала она. При воспоминании о нём она представила заснеженную крепость и всех её обитателей, и тут же потекли иные мысли: «Как они там сейчас? Вернулись ли молодые обратно? Что вообще происходит там?» На душе было тревожно за них. Ведь они все стали ей родными.

* * *

Остаток зимы Далайя вместе с Русой по настоянию самого верховного правителя Турпана и по радушному приглашению вождей племён подолгу гостили в их кочевьях, назначив старшим в селении Фардаса.

Только в этот период года саки на время становились почти оседлым народом, и их не нужно было искать в бескрайних степных просторах.