Дарлин стояла перед моргом, сложив на груди руки. Последние двадцать минут она собиралась с духом, чтобы войти туда, но пока не могла заставить себя открыть дверь. Воздух был пропитан ядовитыми запахами формальдегида и хлорки. Рядом с ней стоял мужчина: очки в роговой оправе, серьезное лицо, спокойные глаза. Если его и снедало нетерпение, он это никак не показывал. Мужчина смотрел в планшет, что был у него в руках, словно в этом планшете содержались все тайны мироздания, словно для себя он не видел более достойного места, чем этот тесный, плохо освещенный коридор.
– Ладно, – произнесла Дарлин.
Коронер толкнул дверь.
В помещении морга сверкали четыре металлических стола, каждый – под своим индивидуальным освещением. Выложенный плиткой пол клонился к зарешеченному сливу посреди комнаты. Дарлин отвела глаза от решетки, не разрешая себе задумываться о предназначении этого стока. Возле безупречно чистой раковины из нержавейки лежали медицинские инструменты. В морге, расположенном на цокольном этаже, имелось всего одно окно, почти под потолком, и в нем виднелись вечнозеленые кустарники.
Был еще и пятый стол. В первую минуту Дарлин его не заметила, – возможно, потому, что он был накрыт простыней. Коронер прошел к тому столу и коснулся белого покрова. Из вентиляционного отверстия на потолке тянуло холодом. Дарлин сунула руки в карманы джинсовой куртки. Она жалела, что рядом нет Роя. Закрыв глаза, представила его – честное лицо, полные губы, сеточка морщинок вокруг глаз.
– Сюда, пожалуйста, – сказал коронер.
Дарлин двинулась к столу – даже не пошла, а заскользила по гладкой плитке, как на роликах. Рельеф тела, спрятанного под простыней, выглядел как-то странно, словно это не были очертания человеческой фигуры. В дальнем уголке сознания Дарлин промелькнула мысль, что Такер решил позабавиться над ней, придумал какую-то изощренную каверзу. Не исключено, что коронер сейчас откинет простыню, и она увидит манекен или куклу, наподобие тех, что используют при краш-тестах. А Такер выскочит из шкафа, хохоча над ее изумленным лицом. В детстве он постоянно над ней так подшучивал.
– Готовы? – уточнил коронер.
– Да. Нет.
Коронер стал медленно приподнимать простыню. Вот показались завитки волос, гладкий выступ лба, нос и подбородок.
– Ох, – выдохнула Дарлин.
У Такера не было половины лица. Дарлин четко видела оставленные когтями зверя отметины – жуткие борозды, обезображивавшие одну щеку. На месте левого глаза зияла рваная глазница, затянутая пленкой спекшейся крови. Кусок верхней губы был выдран, в бреши виднелись несколько зубов. Ухо тоже было откушено, и из-под крапчатых лохмотьев плоти поблескивали кости черепа.
Тактичный коронер старался не показывать ничего, кроме лица Такера, но Дарлин все равно кое-что углядела. Грудь брата являла собой алую яму с прожилками, как мрамор; левое плечо было обглодано до кости. Она сообразила, что одна его нога тоже исчезла. Поэтому простыня так неровно и лежала на нижней части его тела. У Такера уцелела только одна конечность.
– Это Такер Макклауд? – спросил коронер.
– Да. Это мой брат.
Коронер быстро накрыл простыней труп, что-то отметил на своем планшете, расписался в нижней части листа и тихо сказал Дарлин, что даст ей время побыть наедине с братом. Потом, подумав, взял ее под локоть и подвел к стулу. Как только Дарлин села, коронер выскользнул за дверь.
Вдыхая формальдегид, она пыталась вспоминать те факты, что ей сообщили. Дарлин казалось, что сейчас крайне важно придерживаться фактов. Такер погиб примерно тридцать шесть часов назад. На его тело наткнулась какая-то женщина по пути на работу. Такера растерзал зверь – крупный хищник пока не установленного вида. Ко времени приезда врачей он был мертв уже пару часов, судя по степени окоченения.
Рой предупредил, что, возможно, у нее возникнет посттравматический синдром. Составил список симптомов. Рассказал про группы поддержки для таких людей, как она. Только Дарлин сомневалась, что есть другие такие, как она. Ее обстоятельства были особенными, ее брат был единственным в своем роде. Она не испытывала тех эмоций, какие должна была испытывать.
Ее душила ярость. Гнев, клокотавший в груди все лето, так и не утих. Дарлин злилась на брата за то, что он покинул этот мир, ускользнул от нее, лишив возможности высказать ему все, что она о нем думала, раз и навсегда утвердить свою правоту, перечислить все его грехи, которые принесли горе ей, Коре и всему человечеству.
Она встала со стула, сжимая кулаки в карманах куртки. Это ее последние мгновения с Такером. Дарлин подошла к столу, на котором он лежал.
Ей уже случалось видеть покойников. Она помнила, какой была мама в гробу: кожа вдавленная, от волос исходит специфический искусственный запах. Потом папа погиб, растворился без следа. Его тело не нашли, и эта боль до сих пор терзала Дарлин. Возможно, увидев его труп, она смирилась бы с тем, что его больше нет.
Дарлин положила одну руку на грудь брата, другую – на его лоб. Даже сквозь простыню она ощущала неестественный холод, исходящий от останков. Она не отвернула грубую на ощупь простыню: зачем снова смотреть на растерзанный труп? Раны Такера навечно врезались ей в душу. Он больше не был похож на того человека, каким она его помнила. Из-за того, что тело брата было столь чудовищно изуродовано, Дарлин было легче принять его смерть. Гротескность нынешних форм Такера служила визуальным отражением его психических особенностей. Наконец-то внешний вид брата соответствовал состоянию его ума: местами нормальный (гладкий лоб, резко очерченный подбородок, веснушки), местами – деформированный (отсутствующий глаз, обезображенный подбородок, туловище, превратившееся в кровавый каньон). Мальчик, юноша, которого она любила почти всю свою жизнь, канул в Лету. Парень, лежавший на столе, к нему не имел отношения.
Дарлин отерла глаза и отвернулась от стола.
У больницы, куда привезли останки Такера, Дарлин села в такси и поехала в другую больницу – туда, где лежала Кора. Ее брат и сестренка находились на разных концах незнакомого большого города. Вечерело, солнце низко плыло по небу. Высокие здания вдоль улицы отбрасывали тени на тротуар. Ветер разносил запах соленой воды. Дарлин впервые оказалась в столь влажном климате. В Оклахоме воздух всегда сухой.
На дорогах – столпотворение. Таксист то и дело сигналил, размахивал высунутой в окно рукой, крича что-то на незнакомом языке. Между рядами машин сновали велосипеды, хрупкие и быстрые, как стрекозы. Время от времени улицы выпрямлялись таким образом, что лучи заходящего солнца, стелясь вдоль длинного проспекта, проникали в такси. Торопясь к сестре, Дарлин забыла свои солнцезащитные очки в Мерси.
На тротуаре возникла сутолока. На углу пешеходы принялись теснить друг друга. Какая-то женщина, споткнувшись о бордюр, с криком упала на дорогу. Гудок автомобиля. Таксист резко нажал на тормоза, и Дарлин издала возглас негодования, едва не задохнувшись оттого, что ремень безопасности впился в грудь и шею.
Потом она поняла, в чем дело: сквозь толпу, низко пригнув голову, мчался бородавочник – разрушительный сгусток копыт и клыков. Дарлин увидела вздыбленную черную гриву, пасть в пене. Люди бросались врассыпную с пути бешеного зверя.
Дарлин охнула в изумлении. Бородавочник был крупнее, чем она себе представляла. Больше и массивнее человека. Он задел по коленям какого-то старика, и тот повалился на бок. Бородавочник, казалось, даже внимания не обратил. Он выскочил на перекресток, мгновенно огласившийся отчаянным визгом тормозов. Движение застопорилось. Зверь метался из стороны в сторону. Всхрапывая, кидался то в один просвет между машинами, то в другой – пытался найти путь к спасению.
Дарлин всем телом подалась в кресле вперед, глядя в окно. При каждом броске бородавочника складки на его щеках колыхались, округлое серое брюхо напоминало гамак. Было нечто доисторическое в его внешности: удлиненное рыло; шея толстая, как телефонный столб; две пары матовых загибающихся клыков; под глазами – странные шишки. Дарлин услышала звон бьющегося стекла: это животное, налетев на фургон, начисто сшибло боковое зеркало. Бородавочник завизжал напоследок и припустил в восточном направлении, на бегу набирая скорость.
Таксист повернулся к Дарлин, пальцем тыча ей в лицо. Щеки его побагровели от ярости. На мгновение ей подумалось, что он в чем-то ее винит, но водитель просто выражал свое возмущение, брызгая слюной.
– Вы видели? – орал он с сильным акцентом. – Слышали про зоопарк? Теперь понимаете, к чему мы идем?
– Слышала, – ответила Дарлин.
– Это безумие. Кому вообще могло такое прийти в голову? Что это за человек?
– Одинокий волк, – тихо проронила Дарлин.
Так его нарекли журналисты. Днем полиция выступила с заявлением, в осторожных выражениях подтвердив, что виновник этого варварского акта экотерроризма погиб. Ни имен, ни каких-либо подробностей. О Коре ни слова. Все это получит огласку позже.
Крякнув, таксист снова перевел взгляд на дорогу и прибавил скорость. Дарлин прижалась щекой к холодному стеклу окна. Перед ней разворачивалась Калифорния – ювелирный салон, кинотеатр, зоомагазин. Бородавочник убежал. Какая-то женщина раздраженно толкала перед собой детскую коляску. Шедший по тротуару мужчина был так увлечен своим телефоном, что едва не налетел на пожарную колонку. Дарлин увидела ребенка с воздушным шариком.
Впервые у нее проснулось чувство сострадания к Такеру. Теперь, когда его тело лежало в морге, она могла позволить себе такую роскошь, как жалость к нему. Он больше никому не мог причинить вреда. Скоро его кремируют, и он превратится в горстку пепла. Такер освободился от своего спутанного, неконтролируемого сознания, которое так долго терзало его.
Возможно, сумасшествие брата спровоцировал торнадо. В конечном счете – это торнадо всему виной. Возможно, рассуждала Дарлин, разрушительный смерч изменил сознание брата – расшатал его психику и из осколков сформировал новое больное мировосприятие. Или же просто послужил катализатором, дал толчок развитию тенденции, которая была в нем заложена. Как знать? Не исключено, что семена неуравновешенности усеивали мозг Такера от рождения, дремали, ожидая своего часа, чтобы дать ростки. Роль триггера мог исполнить не обязательно торнадо – все что угодно. Возможно, Такеру при любых обстоятельствах было суждено проявить свою дикую природу.
Впрочем, он мог бы вырасти нормальным вменяемым человеком, если бы в тот день «Перст Божий» обошел Мерси стороной. Возможно, торнадо вдохнул в Такера свою суть – безудержность, непредсказуемость, способность разрушать. Дарлин представила, как воронкообразное облако с ревом проносится через мозг Такера, взбаламучивает его, оставляя после себя хаос.
Кора и Джейн спали вместе на больничной койке. Дарлин остановилась в дверях, любуясь этим милым зрелищем – головы сестер покоились на одной подушке. Отсутствие выражения на лицах обеих добавляло им сходства. Дарлин отметила, что у девочек одинаковые губы, абсолютно ровные брови и уши в форме устричных раковин. Она бросила на стол свою сумку, но они даже не шелохнулись.
Рой, развалившись на стуле, смотрел без звука телевизор. Рядом с ним на столе стояло несколько пустых стаканчиков из-под кофе. Он взмахом руки подозвал ее к себе, и она с благодарностью села к нему на колени. Как обычно, его тело излучало жар. Живая печка. Рой стал гладить ее по волосам.
– Это Такер, – тихо сообщила Дарлин.
– Сожалею, – отозвался Рой. – Ужасно было?
– Зря ты не захотела, чтобы я пошел с тобой.
– Все уже позади, – пожала плечами Дарлин.
Больничная палата была белой, как яйцо. Стены белые, дверь белая. Белые жалюзи всегда немного перекошены, как бы Дарлин ни старалась поправить их с помощью шнуров. Окно выходило на кирпичную стену, оплетенную плющом. Дарлин удобнее устроилась на коленях Роя, глядя через комнату на неподвижную Кору.
– Да.
Им повезло, что Кору нашли. Слепая удача. Утром минувшего дня какая-то женщина, идя на работу, в одном из переулков наткнулась на Такера, лежавшего в луже крови. Она вызвала скорую. Медики приехали быстро, но их помощь опоздала на несколько часов.
Потом они увидели лежавший на боку мусорный контейнер с погнутым углом и отметинами чьих-то когтей на металле. Решили проверить. Это простое спонтанное решение и спасло Коре жизнь. Дарлин содрогнулась, представив сестру среди мешков с мусором. Она ведь такая маленькая и худенькая, медики запросто могли бы ее не заметить.
Поначалу они подумали, что девочка тоже мертва.
В отделение неотложной помощи Кору доставили в бессознательном состоянии. Сотрясение мозга. Три сломанных ребра. Температура выше сорока. Пульс нитевидный, неровный. У нее диагностировали пневмонию и ушную инфекцию, приведшую к разрыву барабанной перепонки. В довершение, поскольку рана в десне, оставшаяся после выпавшего молочного зуба, не была обработана должным образом, развилось инфекционное воспаление всей челюсти. Когда Кора немного окрепнет, ей придется делать операцию. Ее организм был истощен и обезвожен. В общем, Коре и правда повезло, что она выжила.
Дарлин сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Напомнила себе, что в данный момент состояние сестренки стабильно, хотя ее внешний вид до сих пор повергал в шок. Девочка была подсоединена к капельнице и прибору размером с холодильник, который мониторил все ее жизненно важные показатели. Сейчас она находилась под воздействием лекарств. Лежала в тепле, под одеялом. Худенькая до невозможности – кожа да кости. На виске у нее расцветал шишковатый синяк. Неровно остриженные волосы уже начинали виться на концах. Верхняя часть рук была тоньше локтей. Все тело покрывали ссадины и царапины.
Закрыв глаза, Дарлин приникла к груди Роя. Он принялся разминать ей плечи. Ей было немного больно, она морщилась, но не жаловалась – считала неуместным критиковать человека за проявленное великодушие.
– Ух ты, – воскликнул Рой. – Ты только посмотри.
Дарлин глянула на экран телевизора, прикрепленного на стене под самым потолком, на высоте, неудобной для всех. Взяв пульт, она включила звук, затем бросила взгляд на сестер. Над верхним краем одеяла виднелись рука Джейн и ее коса, золотистой змейкой извивавшаяся у локтя, Очертания тщедушного тела Коры почти не проступали из-под белого одеяла. Хриплое клокочущее дыхание свидетельствовало о тяжелом воспалении легких.
Она снова выключила звук и отложила в сторону пульт. На телеэкране о чем-то беззвучно вещал диктор. Потом появился слон – уши расправлены, хобот поднят. Великан шел по дороге между рядами машин, направляясь к перекрестку.
Дарлин села ровнее. Ноги животного возвышались над машинами. Уши по краям были зазубрены, словно их неумело подрубили. Судя по повадкам, это было молодое энергичное животное, хотя обвислая морщинистая кожа угольного цвета давала ложное представление о его возрасте. Впрочем, Дарлин все слоны казались древними животными. Этот же слон, казалось, состязался в скорости с городским автобусом: двигался быстро, размахивая хвостом и задрав хобот.
– Вот черт, – произнес Рой.
Замелькали фотографии разных животных. Все они находились там, где их быть не должно: белый песец с ощетинившимся загривком и раскрытой пастью в троллейбусе; свернувшийся кольцами питон под почтовым ящиком; стадо кенгуру, остановившее движение на шоссе. Большинство кенгуру, запечатленные в прыжке, получились нечетко, но один крупный самец, стоя на задних лапах, смело смотрел прямо в объектив. Обескураживающее зрелище – в этой позе он был похож на человека. Вредный, шаловливый бог-проказник, в котором соединились черты человека и животного: мужские плечи, женские бедра, густой мех шоколадного цвета, удлиненная морда, как у лошади, уши в виде чашечки направлены вперед, глаза обрамляют густые длинные ресницы. Но, пожалуй, особенно поражали передние конечности – кожистые обезьяньи лапы с острыми изогнутыми когтями, такими же длинными, как сами пальцы.
– Я, когда ехала сюда, видела бородавочника, – сообщила Дарлин. – Прямо посреди дороги.
– Ничего себе, – отозвался Рой.
Потом по телевизору показали видео, записанное на сотовый телефон. Качество изображения было плохое, низкого разрешения. Дарлин потерла глаза за стеклами очков и прищурилась, глядя на экран. Съемка, похоже, велась в публичной библиотеке. Группа детей, сидя полукругом, слушала женщину, которая читала им что-то из иллюстрированной книги. На заднем плане виднелись металлические полки и тележка, груженная завернутыми в полиэтилен томами. Изображение подпрыгнуло, и камера взяла крупным планом одно из детских лиц – девочки с каштановыми волосами и пухлым ротиком. Завороженная историей, она жевала кончик косы. В библиотеке проводился урок чтения. Любящий родитель снимал со стороны.
Вдруг на экране промелькнула тень бегущего человека. Камера закачалась, изображение смазалось. Дарлин не сразу поняла, что происходит. Рой схватился за ее колено, впиваясь в него пальцами.
В библиотеке находился лев. Камера взяла в объектив зверя, и тот, кто вел съемку, замер. Изображение немного дрожало, – видимо, у снимающего от страха тряслась рука. Бежевые стены служили на удивление отличным камуфляжем. Изображение животного в кадре то расплывалось, то становилось четким. Гривы не было. Значит, самка. Золотистые глаза. Охотничья поза. Ссутулив плечи, взмахивая хвостом, хищная кошка подкрадывалась к сидящим на ковре детям.
– Господи, только не это, – прошептала Дарлин.
В отдалении появился женский силуэт – грузная фигура в длинной юбке. Находчивая библиотекарша. Она кинулась к красному ящичку на стене, сделала что-то рукой. Телевизор работал без звука, но Дарлин предположила, что женщина включила сигнал пожарной тревоги.
Львица отреагировала незамедлительно. Замерла на ходу с приподнятой над ковром лапой. Прижала уши – явно встревожилась. Застыла на месте, будто окаменела от пасти до кончика хвоста, но при этом четко контролируя каждый мускул в своем мощном теле. Дети, напротив, заслышав вой сирены, повскакивали с ковра и с радостными криками пустились в пляс. Никто из них не заметил хищника, затаившегося между стеллажами буквально в двадцати футах от них.
Львица повернулась и пошла прочь. Зайдя за металлическую тележку, она остановилась лишь на мгновение – чтобы стряхнуть с себя напряжение. Походка ее изменилась – из крадущейся и решительной превратилась в проворную и деловитую. Она затрусила по ковру с беспечностью и невозмутимостью домашней кошки, отправившейся искать свое любимое местечко для отдыха. Видеозапись внезапно оборвалась на кадре, в котором были видны тонкие задние конечности и хвост с кисточкой удаляющейся львицы.
Затем опять появился ведущий программы новостей. Сидя за столом, он снова что-то вещал на камеру. Дарлин пытливо всматривалась в его лицо и в конце концов сделала вывод, что львица никому не причинила вреда.
– Еще бы чуть-чуть… – произнес Рой, видимо, придя к тому же заключению.
– Совсем чуть-чуть, – согласилась она.
Внезапно Дарлин почувствовала, что ей невыносимо воспринимать какую-либо информацию. Она нащупала пульт и выключила телевизор.
Кора под одеялом заворочалась, заходясь мокрым кашлем. Дарлин не сводила с нее глаз, пока та снова не затихла. От впадинки на локте сестренки тянулась трубочка, подсоединенная к мешочку, который был подвешен к стоявшему рядом штативу. Ей постоянно вводили через вену жидкость для гидрации организма, а также антибиотики и болеутоляющие средства, под воздействием которых малышка почти все время спала. Не скоро еще ей позволят принимать твердую пищу. Пока еда и питье поступали в ее организм через кровь, а моча отходила по трубочке в еще один прозрачный мешок, который медсестры регулярно проверяли и меняли. Ребра Коры были перетянуты повязкой. Шишка на лбу переливалась разными цветами – зеленым, оранжевым и лиловым, – напоминая рисунок детсадовца, сделанный пальцами. Щеку Коры разрубал глубокий порез, еще один – ладонь. Глаза запали.
Дарлин отвела от сестры взгляд. Ей так мало было известно о том, что произошло с Корой. Возможно, больше она и не узнает. При мысли об этом у Дарлин разрывалось сердце. Кора исчезла на несколько месяцев. Бескрайняя равнина. Летний ветер, разносящий запах дождя.
Дарлин представляла, как брат и сестра неторопливо бредут по проселкам, неся с собой узелки со скарбом, будто те бродяги, которых показывают по телевизору. Представляла, как они запрыгивают в товарный состав: дождавшись, когда поезд на повороте замедлит ход, визжа тормозами, Такер забрасывает на платформу Кору, затем забирается сам, и оба, тяжело дыша, перекатываются на спину. Представляла, как они ночуют в полях и заброшенных сараях, спят на тюках сена. Крадут продукты на ужин. Проникают в чужие кухни, чтобы стащить батон хлеба и кувшин молока. Дарлин понимала, что, скорее всего, это ее фантазии, навеянные старыми фильмами и детскими книжками, но воображение столь живо рисовало эти картины, что, казалось, так и было.
Но было, очевидно, по-другому. Ведь они совершили столько преступлений. Два поджога, мелкий вандализм, убийство, нападение на зоопарк «Пасифик». И это только то, о чем ей известно. Наверное, уже в сотый раз Дарлин задумывалась о том, какова была степень участия Коры во всех этих злодеяниях. Многие свидетели упоминали, что видели ребенка на местах происшествий. Была ли Кора правой рукой Такера, помогая ему по собственному желанию? Приняла ли она его убеждения, став ревностным приверженцем его секты из двух человек, юным солдатом в его войне? Или просто держалась на заднем плане? Наблюдала со стороны помимо своей воли, отказываясь участвовать в его преступлениях, оставалась рядом с ним только потому, что у нее не было выбора?
Кора больше не была похожа на мальчишку. Укравший сладкий батончик сорванец на том снимке с камеры видеонаблюдения исчезал, превращаясь в ребенка, балансировавшего на пороге небытия. На протяжении всего ужасного процесса исцеления, медленно выздоравливая, Кора пребывала в пограничном состоянии, затронувшем все аспекты ее несчастного маленького организма: не больна, не здорова; не спит, не бодрствует; не мальчик, не девочка.
Через какое-то время Кора поправится и ответит на вопросы, но Дарлин знала, что не стоит ждать вразумительных объяснений от девятилетнего ребенка с травмированной психикой. Возможно, самую простую информацию (кто, что, где) сестренка и сообщит, однако сведения более сложного характера (каким образом, зачем) ускользнут от ее понимания. Возможно, она никогда не сумеет облечь в слова все, что случилось с ней за время ее скитаний с братом. А может, и не захочет.
Больше всего Дарлин интересовало, как погиб ее брат в том переулке и как сестренка оказалась в мусорном контейнере, где ее нашли в бесчувственном состоянии. Но это так и останется загадкой. К тому времени, когда Такер скончался, у Коры поднялась высокая температура, она была в бреду, возможно, потеряла сознание. Вряд ли она видела, что с ним случилось. Маловероятно.
Быть может, Такер пытался притвориться мертвым. Быть может, размахивал руками, чтобы казаться больше. Коронер установил, что причиной смерти явилась потеря крови. Геморрагический шок. Такера задрал какой-то зверь. Нападение было столь жестоким, что половину его оторванной ноги нашли в канаве. Жуткая смерть.
Дарлин не ведала, что за зверь убил ее брата. Хищник высшего порядка. Этот термин она узнала от Такера. Когда-то давно он объяснял ей структуру пищевой цепочки. Рано или поздно коронер по характеру ран, нанесенных Такеру, точно определит виновника его смерти. Может, это был тигр, а может, гризли. Сплошь клыки, когти и инстинкт.
Животное Дарлин не винила. По крайней мере, зверь не съел Такера. И Кору потом не тронул. Она подозревала, что хищник не был голоден и не охотился. Просто был растерян и напуган, находился в состоянии сильнейшего стресса, вне своей стихии, в совершенно новой для него среде, в окружении незнакомых запахов и звуков. Такера он воспринял как угрозу – небезосновательно, – и, подчиняясь природному инстинкту, устранил его – беспощадно, эффективно, не испытывая ни угрызений совести, ни сожаления.
В следующие несколько дней Дарлин почти не спала. Рой нашел недорогую гостиницу в нескольких кварталах от больницы и снял в ней два номера: один для Джейн, второй – для них с Дарлин. Он изучил местные рестораны. Настаивал, чтобы Дарлин устраивала себе передышки – ходила на прогулки, на пляж. Напоминал ей, что теперь Кора в надежных руках и надо немного насладиться пребыванием в Калифорнии, раз уж они здесь оказались. Оттого что Дарлин будет безвылазно торчать в больнице, Кора быстрее не поправится, говорил он.
Но Дарлин оставалась у постели сестренки. Каждый вечер она выпроваживала Роя и Джейн в гостиницу, а сама ночевала, сидя в кресле. В больнице всегда царила суета. Медсестры приходили в палату Коры в любое время суток, мерили ей температуру, слушали легкие, делали какие-то непонятные пометки в медицинской карте. В палате было мало дневного света – единственное окно выходило на стену соседнего корпуса больницы, и солнце в него не заглядывало. На ночь яркость флуоресцентных ламп в коридоре приглушали, но больница работала так же интенсивно. В коридоре постоянно слышались какие-то механические звуки. Медсестры, проверяя капельницы Коры, цокали языками. Неделю спустя иголку пришлось переставить на другую руку. Каустическая сода в составе лекарств постепенно разъедала вену, оставляя на сгибе локтя большой зеленый синяк.
И все это время сквозь шум телевизора, жужжание верхнего света, топот шагов, доносившихся из коридора, постоянно слышалось дыхание Коры. Влажное и хриплое, оно ритмично заполняло палату, словно морской прибой. Дарлин казалось, что она качается на волнах. Она наблюдала, как Кора вздрагивает во сне, часто проводит рукой по лицу, убирая со лба спутанные кудряшки. Время от времени она бормотала: «Где Такер?» Но тут же снова засыпала, не дождавшись ответа.
Постепенно Дарлин стала ориентироваться в больнице, узнала, какая лестница ведет на крышу, куда медсестры ходят курить. Побывала она и в крохотном кабинете, где похожая на ведьму женщина с суровыми бровями, что никак не вязалось с ее добрым сердцем, объяснила Дарлин особенности и тонкости медицинской страховки «Медикэйд».
Не раз и не два Дарлин думала о том, что такой могла бы быть и ее жизнь. Давным-давно, на другом этапе своего существования, она тоже собиралась стать медсестрой. Представляла, что уедет в другой город, далеко от Мерси. Будет работать в такой больнице, как эта, – светлой, стерильной, с современным медицинским оборудованием. Представляла, что ухаживает за людьми, которые попали в беду и нуждаются в ее помощи, – такими, как Кора.
Но сейчас она не жалела о том, что ее мечта не сбылась. Теперь, когда Такера не стало, а сестренка была с ней, рядом, Дарлин почти обрела покой.
Обычно по утрам, вскоре после восхода солнца, появлялся Рой, приносил кофе и завтрак. Иногда он приводил с собой Джейн. Та вовсю наслаждалась очарованием Калифорнии, с удовольствием проводила время в гостиничном номере и в открытом бассейне отеля с видом на океан.
На десятый день Рой, войдя в палату, молча протянул Дарлин газету. Кора спала в затемненной части комнаты. Рой сел на стул и вытащил телефон. Дарлин ощутила мускусный аромат его тела, к которому уже не примешивался запах табака.
Она раскрыла газету у себя на коленях. Разумеется, все статьи были о происшествии в зоопарке. На первой полосе – фотография грифа на крыше автобуса, ехавшего в центр города. Хищная птица восседала прямо над лобовым стеклом, словно украшение; ее лысая голова сияла на солнце. На другом снимке стая волков среди бела дня крадучись шла через теннисный корт; их нахохлившиеся силуэты расплывались на фоне теннисной сетки.
Читая репортажи, Дарлин занималась подсчетами. Всего на воле оказались сто одиннадцать животных. Были открыты сорок две клетки. Троих охранников уволили. На ликвидацию причиненного ущерба, отлов животных и восстановление чувства безопасности у населения потребуются сотни тысяч долларов. Нападение на зоопарк «Пасифик» войдет в историю как наиболее разрушительный экотеррористический акт на американской земле.
И на данный момент погиб только один человек.
Имя Такера пока еще не упоминали. И это благодаря стараниям Роя. Он взял на себя роль посредника между их семьей и полицией, а заодно и журналистами. Часами сидел на телефоне и, размахивая руками, кого-то в чем-то убеждал, что-то доказывал. Дарлин смутно догадывалась, что Рой встречался со многими людьми в городе, давал разъяснения в ее интересах, защищал ее. Раз в несколько дней полицейское управление публиковало официальное заявление, выдавая по крупицам дополнительную информацию о происшествии. Раз за разом журналисты получали новые сведения, но при этом личность злоумышленника не раскрывалась. Пока.
Конечно, было бы идеально, если бы Рою удалось договориться, чтобы о причастности их семьи к происшествию не упоминалось до тех пор, пока Кора не поправится и не покинет Калифорнию. Дарлин хотела, чтобы буря разразилась после того, как они с сестрами будут далеко за пределами штата. Пока Такер фигурировал в сообщениях как «подозреваемый», «преступник», иногда – «одинокий волк». (Как объяснил Рой, «одинокий волк» – это общеупотребительный эвфемизм для обозначения преступника белой расы. В противном случае в полицейских сводках его называли бы террористом.) На взгляд Дарлин, в данной ситуации это было как минимум странное определение, поскольку из зоопарка выпустили и настоящих волков.
Она перелистнула страницу, водя пальцем по заголовкам статей на другой полосе. За последнюю неделю погибли несколько животных: некоторые попали под машины, других затоптали бежавшие в панике толпы людей. Кого-то застрелили местные жители. Была еще заметка про олененка, который не успел перейти шоссе вместе с родителями; им пришлось бросить его изувеченное тело на разделительной полосе. Была фотография малайского медведя, застреленного в упор возле ресторана случайным прохожим, у которого оказался с собой револьвер. Гора меха на тротуаре. Зверь скончался до того, как повалился на землю.
Самый ужасный случай: пожарная машина задавила жирафа. В результате столкновения животное погибло, машина была разбита. Снимок был одновременно эффектный и жуткий: машина похожа на детскую игрушку, случайно раздавленную чьей-то ногой; мертвый жираф распластался на перекрестке. Дарлин никогда не видела жирафа, распростертого на земле во весь свой гигантский рост – девятнадцать футов, в данном случае – вдоль рядов машин и бордюра тротуара. Черно-белая печать ничуть не скрашивала всей чудовищности запечатленной картины: окровавленное израненное тело, грудная клетка вдавлена, одна нога выгнута под неестественным углом.
Из газеты Дарлин с удивлением узнала, что многих животных уже вернули в вольеры. Одну слониху поймали буквально через несколько часов после происшествия. Пока она пила из фонтана, к ней подошел дрессировщик. Он погладил ее по лбу, дал ей угощение и тихо-мирно повел животное в вольер под восторженные аплодисменты толпы зевак. Четырех зебр заблокировали в узком переулке и загнали в фургон. Уцелевшие жирафы сами вернулись в зоопарк. Они были измучены и дрожали, оплакивая гибель сородича.
Дарлин перевернула страницу и продолжала читать, озадаченно поджав губы. У входа в бутик объявился бородавочник. Он в ярости бросался на выходящих из магазина покупателей, пытался выбить у них из рук пакеты с покупками. Его быстро усыпили транквилизатором. В садовом сарае обнаружили гиену. Горные козлы оказались проворными и хитрыми: они забрались на крышу грузовика почтовой службы, потом на автомобиль «хонда». Через некоторое время их все же убедили спуститься вниз, поманив едой. Козлы всегда были голодны.
На пляже заметили гориллу: грязная, с сильно травмированной ногой, она перебирала разбросанный на песке мусор. В одном из переулков увидели сервала, гонявшегося за голубями. Один бесстрашный велосипедист сам поймал его, завернул в кожаную куртку и отвез в вольер; правда, сервалу удалось его поцарапать и даже укусить.
Беличьи обезьяны (саймири) вообще не покидали зоопарк. Они пробрались на цокольный этаж павильона, в котором находился их вольер, и с пользой проводили время: взломали торговый автомат, научились пользоваться питьевым фонтанчиком и вообще великолепно там освоились, устроив для себя новое жилище.
Понимал ли Такер, думала Дарлин, к каким последствиям приведут его действия? Допускал ли, что в итоге сам может оказаться на столе в морге? Сознавал ли, сколько животных пострадают и погибнут из-за него? Мог ли представить, что оставит Кору в мусорном баке, где ее обнаружат чужие люди?
Трясущимися руками Дарлин закрыла газету и отпихнула в сторону. Она больше не могла читать про эту дикость. Происходящее было настолько нереальным, что она начинала сомневаться в собственном психическом здоровье.
Она сняла очки и потерла виски. Поведение Такера не поддавалось разумению. Его прежние преступления были понятны: устроил взрыв на косметической фабрике, чтобы прекратить опыты над животными; поджег егерский домик, чтобы помешать охоте на гремучих змей. В каждом из этих случаев четко прослеживалась цель, которой Такер надеялся достичь. Привлечь внимание общественности. Добиться изменения политики. Прекратить жестокое обращение с животными. Наказать виновных.
Но нападение на зоопарк «Пасифик» противоречило всякой логике. Конечная цель Такера оставалась неясной. Животным в неволе ничто не угрожало; их содержали в тепле, кормили, ухаживали за ними, оказывали им медицинскую помощь. Выпустив зверей из клеток, Такер подверг их большой опасности. Какая-то бессмысленная акция протеста. Дарлин, знавшая брата лучше, чем кто-либо, не могла взять в толк, какой урок он намеревался преподать миру.
И тут ей в голову пришла новая мысль. Слоны на улицах города, гориллы на пляже, покалеченные львы, напуганные жители – все это родилось в воображении Такера. Возможно, он просто стремился продемонстрировать миру свои фантазии и желания. Это и было его единственной целью. Лучше бы не животных из зоопарка выпускал, а вывернул наизнанку свои мозги. Тогда, глядишь, освободился бы от выдумок своего больного воображения.
За две недели, проведенные в больнице, Кора немного набралась сил и могла уже самостоятельно садиться, есть и пить. Санитары приносили ей подносы с едой, на которых каждый продукт был отдельно упакован: миниатюрные картонные коробочки с пудингом; стаканчики с соком, сверху запечатанные фольгой. Раз в день медсестры вводили ей какое-то лекарство, препятствующее образованию тромбов, – длительный постельный режим таил в себе такую опасность. Судя по выражению лица Коры, укол был болезненный, но она не жаловалась. Дарлин поражал стоицизм сестренки.
Но самым лучшим лекарством для Коры была Джейн. Сестры днем вместе спали, смотрели телевизор. К Коре все относились с особой деликатностью: в палате разговаривали тихо, старались к ней не прикасаться, ни о чем ее не спрашивали, воздерживались от замечаний по поводу ее внешности, как у бесплотного духа. Дарлин этого не сознавала, пока Джейн не принялась тарахтеть о футболе и школе, будто ничего не случилось. Прежняя динамика их отношений была восстановлена: родные сестры, которые в силу обстоятельств много лет делили одну кровать, были дружны, но периодически не стеснялись пощекотать друг другу нервы. Джейн даже в голову не приходило миндальничать с сестренкой. Она подшучивала над новой стрижкой Коры. Клялась, что в их комнате ничего не изменилось. Она даже не убиралась, заверила Джейн Кору.
Дарлин не пыталась вмешиваться в их разговоры. Лишь подслушивала, делая вид, будто занята своим телефоном. Прямолинейность, присущая Джейн, сейчас для всех была благословением. Она бесстрашно затрагивала темы, которые Дарлин ни за что на свете не осмелилась бы поднять. Интересовалась у Коры, что та чувствовала, когда думала, что умирает, пронеслась ли перед глазами вся ее жизнь. Заявляла, что Кора похожа на мальчишку – ну или на девчонку-сорванца. Во всяком случае, видок у нее ну очень необычный. Джейн даже спросила, правда ли, что Такер был совсем чокнутым, как все утверждают.
Кора в ответ либо крякала, либо произносила что-то односложное. Она и прежде не отличалась словоохотливостью, а теперь и вовсе стала молчалива. Дарлин не спускала с нее глаз, но наблюдала украдкой. У Коры появилась привычка пристально смотреть на то, что, по сути, не представляло интереса – световой узор на стене, струя воды из крана в ванной, – словно она видела то, что другим видеть было не дано. Ела и пила она машинально. Медсестры велели, чтобы она заново училась ходить, и Кора пробовала, неуклюже балансируя на слабых ногах, как новорожденный жеребенок. Если она смотрела телевизор, зачастую ее внимание рассеивалось, взгляд перекочевывал к окну. На голове у Коры творилось бог весть что: обчекрыженные волосы кудрявились, как деревянная стружка. Но она не проявляла недовольства своей внешностью. Смотрела на себя в зеркало с пугающим равнодушием.
Кора не плакала. Пережитый стресс выражался иначе. Она до крови грызла ногти. Вздрагивала при самых обычных звуках: в какой-нибудь телепередаче заворчала собака или раздался выхлоп автомобиля, похожий на выстрел. Иногда она умолкала на середине фразы, и лишь через пару минут Дарлин понимала, что разговор окончен, что сестра не доскажет свою мысль. Физическое здоровье Коры постепенно восстанавливалось, но Дарлин не отпускало беспокойство. Она затруднялась определить, что конкретно изменилось в сестре.
Когда-то давно Дарлин читала мысли Коры по выражению ее лица и жестам. Теперь же та прятала свои эмоции за непроницаемой маской самообладания. Такая осторожность, выверенность каждого движения свойственны взрослым, но никак не тщедушному ребенку. Дарлин не знала, как помочь сестренке. Она боялась прикоснуться к Коре, не смела даже причесать ее или хотя бы взять за руку.
И все это время Дарлин продолжала следить за развитием событий, связанных с освобождением зверей из зоопарка. Кору она старалась ограждать от этих историй. Репортажи по телевизору смотрела без звука, когда сестра спала, или просто читала статьи по теме в своем телефоне. С Роем они любые новости обсуждали шепотом, пока Кора была чем-то занята. Происшествие с зоопарком – греческая трагедия с ее братом и сестрой в главных ролях – вызвала бы у Дарлин живой интерес в любом случае, даже если б к этому не была причастна ее семья.
Она знала: многие из сбежавших животных погибли. В частности, недавно под колеса машин угодили гиббон и хамелеон. Но, скорее всего, не повезло не только этим двоим. Просто о других жертвах не было сведений: их раздавили на дороге и сбросили в кювет. Среди людей убитых не было – не считая, конечно, Такера, – хотя несколько человек пострадали от животных, и некоторые довольно серьезно. Одна женщина попыталась с руки покормить капуцина, и тот ее покусал, причем так свирепо, что ей пришлось ампутировать три пальца. Одного мальчика до смерти напугал на улице леопард, довел его до истерики. Пожилой мужчина не сумел разминуться в переулке с бурым медведем и в результате получил перелом руки. Дарлин складировала в памяти все эти инциденты, и они тяжким бременем оседали в ней, будто она ходила с набитыми камнями карманами.
Многие животные все еще оставались на воле. Некоторые наверняка адаптируются в большом городе, растворятся в его суете. Фенек, возможно, выкопает себе нору на кладбище. Красный ара, быть может, займет место вожака в стае ворон. Часть приматов из зоопарка по-прежнему находилась в бегах, что, в общем-то, было неудивительно. Обезьяны – умные животные, умеют приспособиться в любой среде. Гориллы и шимпанзе, по примеру бездомных и енотов, будут искать пропитание в мусорных баках и спать в глухих переулках. Научатся быть осторожными и молчаливыми. Будут выходить из своих укрытий только по ночам, смотреть по сторонам, перебираясь через дорогу, и прятаться, едва завидев свет автомобильных фар.
Ну и хищники высшего порядка пока еще гуляли на свободе. Львы, анаконда, полярные волки. Эти животные, Дарлин знала, не останутся в Калифорнии – отправятся за ее пределы. Орлы найдут новые места для гнезд, ориентируясь по магнитным тропам земли. Койоты проселочными дорогами последуют на восток, прячась в гаражах и садах, пока не доберутся до незаселенных холмов. Для рыжих рысей горы – дом родной, а уж прятаться они умеют. Будут спать на деревьях прямо над головами пешеходов и, следуя своим природным инстинктам, искать ту жизнь, для которой они созданы. Тигры растворятся в секвойных лесах на севере штата, сливаясь с гигантскими стволами, – мерцающие тени, греза.
Утром рой официально опросил Кору. Он находился рядом с ней с самого начала, маячил на заднем плане, и Кора, по-видимому, воспринимала его как неотъемлемый элемент больничной суеты, как одного из многих незнакомых людей, призванных заботиться о ней. Джейн осталась в гостинице, смотрела телевизор в своем номере. Дарлин принесла Коре завтрак на подносе, взбила ее подушки и подвела к постели Роя. Объяснила, что он не только друг семьи – не только ее бойфренд, – но еще и офицер полиции. Дарлин жалела, что не может подобрать более теплых слов, которые в полной мере передали бы, что значит для нее Рой и лето, проведенное вместе с ним.
Он сел возле кровати.
– А какой вы полицейский? – спросила Кора, окинув его взглядом. В горле ее клокотала мокрота, и через каждые пару слов она останавливалась, чтобы сделать вдох.
– Обычный, – ответил Рой.
– А оружие у вас есть?
– На службе ношу. Здесь с собой нет. Я не взял его в самолет.
Возникло молчание. Рой неосознанно потрогал свой карман.
Сигарет там, конечно, не было – только никотиновая жвачка.
– Вы меня искали? – робко спросила Кора. – Когда я исчезла?
– Да, – ответил Рой. – Мы все пытались тебя найти. Очень за тебя волновались. И теперь безумно рады, что ты снова с нами.
Кора пробормотала что-то неразборчивое. С присвистом вдохнула и согнулась, закашлявшись в сгиб локтя. А когда снова откинулась на подушки, вид у нее был изможденный.
– Что ты сказала? – ласково уточнил Рой.
– Меня долго не было, – тихо произнесла Кора. – Я уезжала далеко-далеко.
В окно ворвался ветер, потревожив белые жалюзи. Кора вытянула руки с зажатыми кулачками. Сестренка, поняла Дарлин, предлагает Рою надеть на нее наручники.
– Нет-нет, что ты, – поспешил успокоить он девочку. – Ни в коем случае. Я не собираюсь тебя арестовывать.
Кора снова опустила руки на колени; в лице ее отразилось замешательство.
– Я хочу помочь тебе, – заверил ее Рой.
– Помочь? – повторила она, словно пробуя слово на языке.
– На твою долю выпали ужасные испытания, – сказал Рой. – Но ты ни в чем не виновата.
Дарлин пристально наблюдала за сестренкой. На ее глазах Кора как будто сбросила с себя несколько лет, превратилась в малышку. Вытянув губы трубочкой, она морщила лоб, словно осмысливала слова Роя, пыталась понять. В больничных подушках Кора терялась, казалась совсем маленькой, слабой и уставшей.
– Я тогда была не я, – наконец проронила она.
Рой наклонился к ней, локтями упираясь в колени.
– Что ты имеешь в виду?
– Это была не я, – медленно произнесла Кора, по ходу обдумывая свои слова. – Я больше так не хочу. Не хочу делать ничего такого.
Из груди Дарлин рвался всхлип. Она повернулась и кинулась в коридор, ладонями зажимая рот, чтобы заглушить рыдания.
В тот вечер Джейн всем действовала на нервы. Она бесцельно кружила по палате, сшибая вещи со столов, и ныла, что ей скучно. Наконец Рой вызвался сводить ее в ресторан на побережье. Дарлин стояла у окна, слушая, как удаляются их шаги. Кора, в лиловых спортивных штанах и футболке радужной раскраски, которые Дарлин привезла из дома, потягивала через трубочку сок. Со своего места Дарлин видела кусочек неба, расчерченного длинными прозрачными лентами облаков, из которых как будто выщелочили солнечное сияние. Словно кто-то выкрутил мокрую ткань, выжав из нее все до единой капли света.
– Иди сюда, – позвала ее Кора, похлопав по постели.
Дарлин подошла и села на краешек кровати.
– Ближе, – попросила Кора.
Спустя минуту Дарлин уже лежала рядом с сестренкой, спиной прижимаясь к боковому барьеру. От тонких подушек толку было мало, и Дарлин пришлось одну сложить пополам, чтобы голова была хоть чуть-чуть приподнята. Кора накрыла их обеих одеялом. Жалюзи трепетали и побрякивали от задувавшего в окно ветра.
– Привет, – произнесла Дарлин.
– Привет. – Кора повернулась к ней лицом, носом едва не соприкасаясь с ее носом. Дарлин видела россыпи веснушек на щеках сестренки. Брови у нее были тонкие и пушистые, в форме перышек; губы потрескались. От лекарств дыхание имело кисловатый запах.
– Такер умер, да? – шепотом спросила Кора.
Этого вопроса Дарлин не ожидала. Во всяком случае, не ждала так скоро. Она начала отвечать, но горло сдавило.
– Да, – наконец ласково промолвила она, справившись с волнением.
Кора затаила дыхание, замерла в напряжении. Крепко зажмурилась, словно пыталась вытеснить из себя все ощущения.
– Мне очень жаль, – добавила Дарлин. – Очень, очень жаль.
Она принялась нерешительно поглаживать сестренку по голове. Кора не шевелилась. Дарлин пыталась придумать, что бы еще сказать. Что-нибудь приятное. Ложь во спасение. Такера постигла ужасная смерть, но Коре знать это необязательно.
– Он умер мгновенно, – в конце концов произнесла она. – Так сказал коронер. Такер не почувствовал боли. Возможно, даже не понял, что происходит.
Разумеется, ничего такого коронер не говорил. На самом деле Такер умирал долго и мучительно. Кора вскинула брови. В ее лице что-то промелькнуло – некое взрослое чувство: может быть, скорбь или скепсис.
– Он знал, – проронила она. – Он все знал.
Дарлин ждала продолжения – вопросов или слез, – но Кора больше не заговаривала. Свет в палате не горел, дверь была плотно закрыта, телевизор не работал, в воздухе клубились тени. За окном вечерело, в комнате постепенно темнело. Дарлин продолжала гладить сестренку по голове. Раньше Коре это нравилось, а сейчас она как будто просто терпела эту ласку или вовсе ее не замечала.
– Зачем ты это сделала? – спросила Дарлин с предельной нежностью в голосе. – Почему сбежала с Такером?
Кора заморгала, глядя на нее стеклянными глазами.
– Я любила его, – ответила она.
– Больше, чем меня?
Дарлин тотчас же пожалела о своих словах. Она резко втянула в себя воздух, сетуя, что выдала свой тайный страх.
– Нет, – ответила Кора. – Теперь уже нет.
Палату окутывал густой мрак. Лишь на противоположной стене тянулась тоненькая полоска молочного света, проникающего сквозь щель между дверью и косяком. Кора тихо гугукала с закрытыми губами: обычно она так делала, когда о чем-то думала.
– Я так скучала по тебе, что чуть не умерла, – сказала Кора.
У Дарлин защипало в глазах, и по щекам на подушку покатились слезы. Она не стала их вытирать.
– Как ты жила все то время? – спросила Дарлин. – Что видела?
– Много чего, – ответила Кора. – Гремучих змей. Мертвого медведя. Лошадей.
– Мертвого медведя?
– Да. Жуть.
Кора придвинулась вплотную к Дарлин, прижалась к ее груди. Неожиданная, удивительная близость. Тепло и аромат. Маленькими пальчиками она вцепилась в рубашку Дарлин.
– Такер состриг мои волосы, – сообщила Кора. – И руку мне порезал.
– Знаю. Но теперь ты в безопасности.
Они дышали в унисон. И даже сердца их, казалось, бились в едином ритме.
– С тобой я в безопасности, – сказала Кора.
Спустя несколько часов Дарлин разбудил шум, донесшийся из коридора. Темнота, душистое дыхание на ее щеке, что-то горячее у живота. Она все еще находилась в постели рядом с Корой, спиной прижимаясь к боковому металлическому ограждению. Обнимала спящую сестренку. Та дышала легче, чем раньше. Похоже, жар спал.
Дарлин вдруг подумала, что Такеру никогда уже не доведется насладиться таким вот мгновением. Он многого никогда не познает: первой любви, супружества, отцовства. Но для Дарлин были важны не столько знаковые вехи, сколько повседневный пульс человеческого бытия, тысячи моментов, из которых соткана жизнь. Пусть Такер никогда не купит дом, пусть ему никогда не исполнится тридцать – с этим она еще может смириться. Хуже то, что он навсегда лишен маленьких удовольствий: никогда не послушает любимую песню по радио, никогда не поест мороженого в жаркий летний день, никогда не увидит, как сестренка безмятежно спит у него на руках.
Чудо – не знаковые вехи, а мелочи. Дарлин знала это лучше других. На протяжении долгого времени она жила в состоянии чрезвычайности. Она устала от драматизма и переломных событий. Лучше уж мелкий шрифт между заголовками, пустое пространство между колонками. Больше всего на свете она мечтала об однообразном заурядном существовании – о самой обычной жизни.
Вскрик. Кора забрыкалась под одеялом, потом села в постели, тяжело дыша, и ошалелым взглядом обвела палату, словно видела ее впервые.
– Я здесь, рядом, – успокоила ее Дарлин. – Тебе ничто не угрожает.
Сестренка что-то пробормотала, но смысла ее слов Дарлин не уловила. Кора говорила что-то про белых медведей.
– Это всего лишь сон, – сказала Дарлин. – Ты в безопасности, Кора. Помнишь?
– Я не…
Умолкнув на полуслове, она раскрыла рот и сидела так какое-то время, таращась в пустоту, пока Дарлин не коснулась ее щеки.
– Это я, – с изумлением произнесла Кора. – Меня так зовут.
И улыбнулась. Впервые с тех пор, как ее привезли в больницу.
За окном всходило солнце. Лазурный свет озарял каждую планку жалюзи. Где-то вдалеке заливисто щебетала птица. Кора запустила руки в свои волосы и принялась в возбуждении ерошить их. Потом снова легла и посмотрела на Дарлин.
– Расскажи мне историю, – попросила она.
– Хм?
– Ну пожалуйста. Я хочу послушать историю.
– Я не помню ни одной из тех сказок, что мы раньше читали, – призналась Дарлин.
– Нет, не надо ничего сочинять. Расскажи историю про нас.
Кора не сводила с сестры серьезного умоляющего взгляда. Видимо, для нее это было очень важно. Дарлин прикусила губу, пытаясь придумать, с чего начать.
– Давным-давно… – подсказала Кора.
– Ладно. Давным-давно жила одна семья.
Кора закрыла глаза и поежилась. Дарлин поняла, что она исполняет некий непонятный ей ритуал, который, возможно, придумал Такер. Было ясно, что Кора находится в плену какого-то сильного чувства. Быть может, радовалась ритуалу или скорбела по брату. А может, радовалась и скорбела одновременно.
– Семья из четырех сирот, – продолжала Дарлин. – Они были настоящими оклахомцами. Стойкими и дерзкими. Родителей они лишились, когда еще были детьми, но это их не сломало, они не сдались.
Дарлин умолкла, не зная, как продолжить.
– Самой старшей из них была Дарлин, – подсказала Кора.
– Да. Дарлин взяла на себя заботу об остальных. Среднюю сестру звали Джейн. Она играла в футбол. Самой младшей была Кора. Они жили вместе в трейлере в небольшом городке.
В окно влетел ветерок, свежий и душистый, как яблоко. Кора с мечтательностью во взоре ждала, что будет дальше.
– А еще был Такер, – продолжала Дарлин, тщательно подбирая слова. – Он сбежал из дома и совершил несколько плохих поступков. Потом вернулся и увел с собой Кору. – Она вздохнула. – Для всех это было очень тяжелое время. Но они его пережили. Справились. Кора возвратилась домой целой и невредимой. Дарлин была счастлива.
Из коридора донесся шум – клацанье, приглушенные голоса, скрип резиновых подошв. Больница просыпалась.
– И потом они жили долго и счастливо? – спросила Кора.
– Не знаю, – ответила Дарлин. – История еще не окончена.
Сестренка кивнула с серьезным видом. Окно теперь сияло ярче, каждая планка жалюзи сверкала, будто подсвеченная неоном.
– И все это, как тебе известно, чистая правда, – завершила ее рассказ Кора. – Так на самом деле и было.
В день отъезда из Калифорнии Дарлин пошла одна на пляж. Она еще ни разу не видела океан, и не исключено, что другой такой возможности ей больше не представится. Рой отправился в отель, чтобы собрать вещи и выписаться. Вылетали они вечерним рейсом. Джейн с Корой лежали вместе на больничной койке и беззлобно переругивались. Кора стала почти такой, как прежде, – хныкала, что теперь ее очередь щелкать пультом, или выхватывала у Джейн телефон, чтобы смотреть видео или играть в игры. Дарлин чмокнула сестренку в висок и покинула палату.
Через час она уже стояла по щиколотку в воде океана. На этом участке калифорнийского побережья вздымались скалы тридцатисорока футов высотой, под которыми ютились маленькие пляжи. У ног Дарлин плескался прибой. Вдалеке на шелковистой сини виднелись парусники – яркие треугольники, которые казались слишком хрупкими, чтобы противостоять пенящимся бурунам. На отмелях в холодной воде клубились водоросли, от которых поднимался резкий неприятный запах. Пляж, куда она пришла, и пляжем-то не назовешь – так, узкая полоска песка, которую до половины заливали волны. Дарлин нагнулась и руками зачерпнула в воде водоросли, наблюдая, как они искрятся, выскальзывая из ее ладоней.
Не считая судов вдалеке, здесь ничто не напоминало о присутствии человека. Скала полностью загораживала город. Некоторое время назад Дарлин обогнала людей, которые, очевидно, тоже шли на пляж, но те остались далеко позади. В намокших джинсах она карабкалась по скользким от водорослей валунам и наконец добралась сюда. Этот укромный уголок представлял собой крохотный мыс, выдающийся в море. Усеянный искривленными сучковатыми растениями, закаленный ветрами, он прятался за янтарной каменной стеной. Дарлин казалось, что она стоит на краю земли.
Она глубже вошла в море, думая о Рое, о сестрах. Вспомнила, как держала на руках Кору. Как они заснули в унисон. Как, проснувшись, обнаружили, что все еще лежат в обнимку. Дарлин почувствовала, как все ее существо распирает от волнения, природу которого она не могла распознать. Она ощущала воздушную легкость, будто светилась изнутри. Возможно, в ней зародилась надежда.
Она не верила в счастливый конец. Теперь уже не верила. Слишком много трагических событий пришлось ей пережить: потеря родителей, торнадо, отчаяние минувшего лета. У жизни есть один конец – смерть. Сама же жизнь соткана из мгновений настоящего: вдох-выдох, действие-реакция, слово в ответ на слово. Жизнь – это незавершенный рассказ.
Вдруг Дарлин услышала шарканье, доносившееся из-за скалы. Будто кто-то пробирался в ее уединенное убежище. Оробев, с сумкой и туфлями в руках, она прошла чуть дальше по песчаному берегу к валуну в холодной тени плато и стала ждать.
На фоне океана появился силуэт. С минуту Дарлин не могла понять, что предстало ее взору: ветка дерева, трепыхание перьев, причудливое сочетание форм, никак не складывающихся в человеческую фигуру. Это существо передвигалось на двух ногах, но тело имело странные очертания: оно было невероятно длинное, округлое и раздутое в области пояса, как луковица.
Девяти футов ростом. Черно-белый убор. Страус.
От страха и восторга Дарлин судорожно сцепила руки. Этих птиц она видела только в документальных фильмах о природе. Тело страуса напоминало чернильную подушку, отороченную кружевом. Шея – гибкая серая колонна. Ядрено-розовые ноги, напротив, казались непристойно голыми.
Дарлин замерла. Она надеялась, что не выделяется на фоне скалы. Может быть, страус ее и не заметит, если она не будет шевелиться. Он сделал шаг по берегу, и набежавшая волна омыла его лапы. Страус остановился, наклоняя голову в одну сторону, в другую, – видимо, пытался понять, куда он попал. Казалось, клюв его сложен в складку вечного недовольства. Глаза – слишком большие для столь крохотной головы. Волна откатила, обнажив мокрый песок, который страус стал пристально рассматривать. Он сделал еще один осторожный шаг, оставляя на песке следы, похожие на отпечатки лап доисторического животного. Дарлин хотелось смеяться, а может, плакать, но она оцепенела в изумлении. Страус двигался с выверенной точностью, как балерина. Он погрузил лапы в набегающую волну. Стоя на одной ноге, второй царапал легкую рябь на поверхности моря. Потом согнул длинную мускулистую шею, завертел головой, завороженный игрой света на воде. Возможно, он никогда прежде не видел волн. Как и Дарлин, впервые посетил неведомое царство.
Она никогда не верила в загробную жизнь. Но, если таковая была и ее брат нашел туда дорогу, тогда, возможно, страус был своего рода знамением. Но в знамения Дарлин тоже не верила. Она встряхнулась. Незачем искать сверхъестественное там, где его нет. Страус на пляже – это результат действий Такера. И Дарлин оказалась в Калифорнии тоже по его воле. Встреча со страусом – подарок от брата, вероятно, последний. А его подарки всегда были сопряжены с опасностью.
И вдруг страус побежал. Помчался по отмелям, поднимая брызги. Хлынувшая на берег волна ударила его по коленям, и он расправил рыхлые курчавые короткие крылья, чтобы удержать равновесие. На солнце сверкали концы его вощеных перьев. На бегу страус, раздув горло, издал необычный крик – заревел, как сирена. Как будто засмеялся.
А потом страус закружил на месте. Вращался вокруг своей оси, ногами вздымая цунами брызг. Кружил и кружил. Дарлин даже не думала, что птица способна так двигаться. С каждым витком страус создавал у своих ног водоворот, нарушая ритмичный ход волн. Он снова заревел, на этот раз на октаву выше. Казалось, шея у него вообще без костей, голова подозрительно дергалась при каждом обороте, вот-вот оторвется. Страус кружил, подобно ребенку на детской площадке, которого переполняет энергия возбуждения. Чувствовалось, что это доставляет ему радость. Он спотыкался, оступался, как пьяный, но не останавливался.
Дарлин неосознанно встала с камня, подобно зрителям в театре, готовым разразиться аплодисментами. Страус продолжал кружить – неуклюже и в то же время грациозно. Топал, шлепал по воде, вспенивая вдоль берега дорожку. Вращаясь, одно крыло он прижимал к себе, а вторым рулил, расправив его во весь размах, – колышущееся черное полотно с белыми перьями по краю, твердыми и яркими, будто сосульки.
Страус не играл на публику. Своим безудержным вращением он не преследовал никакой цели – не готовился ни к бою, ни к бегству. Его танец не был продиктован какой-то биологической потребностью. Дарлин интуитивно поняла, что здесь задействован некий первобытный механизм. Дикая птица, живое существо, не владеющее никаким языком, не способное смеяться и размышлять, страус балансировал на стыке суши, моря и неба. Не в своей среде, не в своей стихии. Его жизнь прошла в неволе, инстинкты выработались на суровых равнинах Африки, вдали от морей и океанов. И теперь он впервые оказался сам по себе, за многие мили от всего, что ему было знакомо, в окружении непостижимого богатства необычности и красоты. На это могла быть только одна реакция – танец.
Все так же выписывая круги, страус продвигался вдоль берега и в конце концов зашел за скалу. Дарлин его уже не видела, но слышала хаотичные подскакивающие шаги. Они постепенно удалялись, море наладило свой ритм. Где-то кричала чайка. Дарлин больше не различала в шуме прибоя шлепанье ног страуса.
Босиком по песку она торопливо зашагала с мыса. Едва вышла из тени скалы, солнце обожгло лицо, будто пощечина. Ее взору открылся остальной мир. Широкий пляж, усеянный отдыхающими и зонтиками радужной окраски.
Она прикрыла ладонью глаза. Страус уже удалился на невероятное расстояние. Он вышел из воды на берег и теперь мчался к горизонту с такой же скоростью, что и машина, а то и быстрее. Люди отскакивали в стороны при его приближении. Из-за грохота прибоя Дарлин не слышала их криков, но видела, как они хватали друг друга, показывая на бегущую птицу. Какой-то мужчина поднес руку к уху. Наверно, звонил в службу 911, догадалась она. И с гордостью за страуса подумала, что полиции его не догнать. От мужчины с телефоном он уже отбежал на двадцать ярдов. Судя по его стремительному бегу, останавливаться страус не собирался. Нырнув в тень, он исчезал из виду и снова появлялся, а потом пропал.
Внезапно зазвонили колокола. Хриплый металлический трезвон доносился издалека, но шум моря его не заглушал. У Дарлин промелькнула мысль, что, быть может, это связано со страусом. Но нет, церковные колокола отбивали определенный час. И ей пора было возвращаться.
Вздохнув, Дарлин вновь ощутила на себе бремя своих нынешних обстоятельств. Подумала о Коре, такой же растерянной и непорочной, как страус, круживший в море. Дарлин не представляла, какое будущее уготовано ее сестренке. Она понятия не имела, как той жилось под опекой Такера, что ей пришлось вынести, что осталось от той девочки, какой она помнила ее – от той девочки, которую она растила, – в этом похожем на мальчишку замкнутом ребенке, что сейчас еще находился в больнице. Дарлин пока не знала, как помочь сестре забыть все то плохое, что с ней случилось, и жить дальше, как помочь ей вернуться в мир людей. В чем-то Кора изменилась безвозвратно. На ее теле, в ее душе, в самом ее существе навсегда останутся шрамы, которые будут напоминать ей о себе каждую минуту – и во сне, и в часы бодрствования.
А потом наступит новый день.
Дарлин словно наяву услышала голос отца. А может, это Рой повторял папину фразу, чтобы утешить ее. А может, это говорила мама, много лет назад. Голос Такера она тоже слышала. И голос Джейн. Голоса всех людей, кого она любила. Кто-то из них пропал без вести, кто-то умер, а кто-то, как Кора, наконец, вернулся к ней.
А потом наступит новый день.
И принесет что-то новое. Как появление страуса на берегу океана.
Может быть, именно это пытался объяснить ей отец. По-своему, в простых выражениях, напоминал ей, что перемены неизбежны и неотвратимы. Что, бывает, мелкая рябь превращается в волны, провоцирует нечто неожиданное. Он говорил, что не стоит жить прошлым или изводить себя мыслями о будущем, ведь мгновения следуют одно за другим, порой прекрасные, порой ужасные, но все непредсказуемые и незнакомые, составные элементы необъятного удивительного мира – сложного организма под названием «жизнь».