38

И вот мы добрались до Калифорнии, где лето никогда не кончалось.

Нашим новым домом стал большой склеп на вершине холма – величественное мраморное сооружение с облицованными плитами ступенями и скульптурами ангелов на крыше. Внутри – ряд железных ворот, за которыми покоились мертвые. Пол на ощупь был ледяной и шершавый. Здесь пахло тиной и чем-то еще – чем-то кислым. Здесь властвовала затхлая темнота. Это была холодная пещера, куда никогда не проникало солнце.

Кладбище раскинулось на окраине незнакомого нового города. Залитые солнцем надгробия стояли в кольце лиственного леса. В отличие от дубов и вязов в Мерси, эти деревья никак не реагировали на смену времен года: их листва всегда оставалась зеленой. Среди могил тут и там высились – совершенно не к месту – пальмы. С длинными щетинистыми стволами, увенчанными веерообразными хохолками, эти деревья смотрелись слишком празднично, даже дурашливо в тихом и скорбном приюте мертвых.

Вдали, на самом краю моего поля зрения, сверкал океан. Прежде я никогда не видела океан и не могла постичь его громадность и величие. Это был не пруд и не озеро, а второе небо, более синее и хаотичное, нежели то, что простиралось в вышине. Каждый день я часами наблюдала за колыханием волн вдалеке и беспорядочной игрой света.

В Калифорнии я часто была предоставлена самой себе. Такер устроился куда-то на работу, но мне особо не рассказывал, чем он занимается. Каждое утро уходил на рассвете, шагал в зеленом комбинезоне между могилами, махнув мне на прощание. В одном из переулков садился в наш новый автомобиль – серебристый седан «не первой молодости», для стариков, – и возвращался только вечером. (Раньше, возможно, я дала бы седану прозвище, но за лето мы сменили так много машин, все и не упомнишь. Придумывать имена я перестала давным-давно, еще до убийства Повелителя Кур. С тех пор мы пересекли несколько штатов.) От Такера, когда он приходил домой, пахло трудовым потом. Часто на его одежде я замечала пятна: грязь или навоз, думала я. Мне было непривычно оставаться без него. Все последние месяцы мы с братом были неразлучны: его голос заполнял все пространство вокруг меня, он ел вместе со мной, спал рядом, так что я всегда могла к нему прикоснуться.

Но теперь отношения между нами были не те, что прежде. Такер стал скрытен. Не объяснил, зачем мы приехали в Калифорнию, куда он уходит каждое утро, что означает его зеленый комбинезон. Он велел мне ждать. Грядет радостное событие, сказал он.

Его скрытность, холодность были мне в наказание. Я позвонила Дарлин против его воли. Теперь Такер держался со мной настороже, отчужденно. Пакет с одноразовыми телефонами исчез: он его выбросил, «чтобы не возникало соблазна». Раз за разом он рассказывал историю предательства Майка, положившего конец их дружбе. Умер для меня, повторял он снова и снова, словно заклинание. А потом смотрел на меня и многозначительно вздыхал.

Я приняла перемену в наших взаимоотношениях с тем же апатичным смирением, с каким теперь реагировала на все. Я больше не пыталась противостоять Такеру. Кора была раздавлена лихорадкой и безнадежностью, ее голос замолчал. Звонок Дарлин был ее последним всплеском бунтарства. С той поры оставался только Кори.

Я была вынуждена следовать за Такером, как утенок за лисой, хотя он был не лис, а я не утенок. На каком-то уровне я сознавала, что Такер – не самый надежный опекун, но выбирать мне не приходилось. Я больше не ставила под сомнение его решения, даже про себя, в мыслях. Полностью подчинилась его воле. Его идеи господствовали в моей голове, а в его отсутствие я вовсе ни о чем не думала.

Каждый вечер Такер возвращался с дарами – едой и бутылкой воды. Вдвоем мы садились на ступеньки склепа и уминали один вегетарианский бургер на двоих и картофель-фри в промасленном пакете. Смотрели на океан, простиравшийся перед нами, на закат, отражавшийся на воде тысячами бликов. Раскинувшийся за нашими спинами город тоже преображался – переливался огнями, бурлил. Я никогда не видела такого огромного и шумного города. Почти все время выли сирены. Небоскребы вздымались под самые облака – шелковистые и бесплотные. Множество сияющих окон озаряли ночь искусственным светом, так что звезд попросту не было видно.

Через некоторое время мы с Такером заходили в усыпальницу и закрывали дверь. У нас не было ни подушек, ни других постельных принадлежностей, и мы укладывались спать прямо на грязном, усыпанном листвой мраморе. Я спала неспокойно. Мертвецы в склепе были запечатаны за металлическими воротами вдоль задней стены, но их присутствие ощущалось. Они часто проникали в мои сны, выбирались из своих могил, похлопывали меня по плечу своими гниющими пальцами, дышали мне в шею смрадом своих пустотелых истончавших легких. В склепе обрели последнее пристанище семь человек. Я много раз рассматривала их могилы. Самое раннее захоронение было вековой давности, самое позднее появилось десять лет назад.

Мне не нравилось спать в склепе, но от недомогания я засыпала довольно быстро. Болезнь не отступила с тех пор, как мы приехали в Калифорнию. Каждый вечер мой лихорадочный мозг затаскивал меня в пучину грез, хотела я того или нет. Такер периодически клал руку мне на лоб, а ладонь у него была удивительно холодная, приятно холодная. Потом он морщился и, убирая руку, говорил:

– Ты идешь на поправку. Скоро будешь как огурчик.

Болезнь привнесла интересную нотку в наши обстоятельства. Днем я сидела на ступеньках и смотрела на что падал взгляд. Мое внимание дрейфовало на ветру, меняя направление с каждым его порывом. Я наблюдала за чайками и облаками. Мои наручные часы давно остановились, так что я была лишена возможности следить за ходом времени. Сидела в ступоре и ждала возвращения Такера, глядя на тропинку, на которой он исчез, с надеждой всматриваясь в каждый силуэт вдалеке, наблюдая за перемещением теней, испытывая первые позывы голода, не ведая, сколько часов миновало со времени его ухода. Я потеряла счет дням, неделям, месяцам, но меня это не волновало: это были произвольные понятия. Теперь я понимала, что ход времени – это иллюзия, выдумка человека. Время имело не линейный, а цикличный характер, его течение определяли движение солнца по орбите, колебания теней, смена дня и ночи. Все двигалось, но ничего не менялось. Брезжил рассвет, Такер уходил, город гудел, поднимался прилив, меня снедал жар, плыли облака, наступал вечер, Такер возвращался. Каждый раз по-разному, но всегда одно и то же.

Склеп как жилище – странное место. Здесь даже днем властвовала некая особенная тишина. И еще кислотный сырой запах, которому я не могла подобрать определение. Не самое привлекательное обиталище, зато уединенное. С тех пор как мы поселились в нем, никто ни разу не обратил на меня взгляд, не заговорил со мной. Компанию мне составляли только мертвецы. Такер велел остерегаться кладбищенского сторожа – старика, в одиночку ухаживавшего за могилами. Несколько раз я видела издалека, как он, сгорбленный годами, подметает тропинки метлой. Однажды он все утро ездил у склепа на газонокосилке, вынудив меня провести несколько неприятных часов в затхлом помещении усыпальницы. (Обычно одна я туда не заходила. Ждала на ступеньках Такера, и, когда он возвращался, мы шли к покойникам вместе.) Дни сменяли один другой. Несколько раз я издали видела похороны. Как-то утром церемония погребения проходила близ западной стены: небольшая группа провожающих; носильщики с гробом на плечах, шагающие в ногу по аллее; священник непонятной конфессиональной принадлежности, зычным голосом читающий молитву.

Иногда я видела детей. Кладбище окружала железная решетчатая ограда, сквозь которую просматривалась улица. По утрам я любила наблюдать, как люди идут на работу. Взрослые – в отглаженных костюмах, со стаканчиками кофе в руках – шли по тротуару, уткнувшись в свои телефоны. У детей начался новый учебный год. Это я поняла по их ранцам, по чистенькой форме, по их примерному поведению. Мимо часто ходила одна девочка в бейсболке, из-под которой выбивались белокурые кудряшки. Каждый день после обеда я видела худенького мальчика с кожей цвета обсидиана. Он вприпрыжку бежал домой, палкой ведя по прутьям ограды.

Порой мне снилось, что я, как и те дети, иду с ранцем на спине в свой четвертый класс. Но эти сны всегда превращались в хаос: я была одета, как Кори; никто меня не помнил; учительница не могла найти в списке мою фамилию; Дарлин, приезжая за мной в школу, не узнавала меня и катила мимо, будто я пустое место.

Пребывая в лихорадочном состоянии, я порой думала, что, возможно, уже умерла. Разве живой человек станет сидеть среди могил, со стороны наблюдая за обычной жизнью обычных людей? Это занятие для мертвецов. Может быть, Такеру было известно нечто такое, чего не знала я. Может быть, он избрал этот жуткий холм моим последним пристанищем. Может быть, он занес мое бездыханное тело в склеп. Может быть, моя смерть была причиной его странного поведения. Может, поэтому он устроился на работу, постоянно оставлял меня одну, и с лица его не сходило суровое выражение. Может быть, я, сама того не ведая, уже отошла в мир иной и превратилась в призрак, который видел только мой брат. Может быть, наши с ним узы были настолько прочными, что я не могла расстаться с ним даже после своей смерти и потому постоянно являлась ему. Может быть, я обречена остаток вечности провести на этом солнечном холме, наблюдая за теми далекими животными – живыми.

39

Такер повез меня к океану. Сегодня у него выходной, сказал он, надевая шорты и майку вместо зеленого комбинезона. На завтрак он принес мне то, чего я еще не пробовала: рогалик, начиненный сливочным сыром. Пока я ела, он бережно обмывал меня водой из бутылки – тер под мышками, шампунем намыливал голову – прямо на кладбищенской траве. Я была в нижнем белье, – на тот случай, если за нами кто-то наблюдает, и из уважения к мертвым. День был теплый, золотистый. В Калифорнии каждый день выдавался теплым и золотистым. Обтирая меня, Такер снова потрогал мой лоб и отвел взгляд. Достал из кармана какой-то флакон и высыпал из него в ладонь несколько таблеток.

– Прими все, – сказал он. – Вылечить не вылечит, но поможет.

Всю дорогу к океану я спала. У меня болела челюсть, болел висок. Вдобавок ко всем моим несчастьям, где-то в Аризоне у меня выпал зуб – моляр, – и оставшаяся после него рана воспалилась. За свою жизнь я потеряла немало зубов, но столь острых страданий ни один из них не причинял. Казалось, у меня не голова, а пиньята[9] в самый разгар дня рождения: избитая, измятая, почти расколотая. Машина катила с холма, и мои глаза закрылись сами собой. Я чувствовала солнце на щеке, ощущала тряску. На мгновение мне подумалось, что я снова дома, сижу в пассажирском кресле старенького папиного пикапа, рядом с Дарлин за рулем. Может быть, она везла меня – Кору, а не Кори – в школу: в этом году я должна была пойти в четвертый класс. Может быть, она везла меня в больницу.

– Приехали, – сказал Такер.

Я выпрямилась в кресле, заморгала. Океан был похож на некое абстрактное полотно: лента лазурного неба над полоской воды цвета индиго, под которой протянулась полоса мокрого бурого песка, а под ней – нагромождения мазков ореховых оттенков, обозначающих взморье. Я никогда прежде не бывала на берегу океана. Казалось, это такое место, которое можно увидеть только во сне. Стихия слишком дикая и необузданная, чтобы существовать в реальности, и в то же время знакомая – отпечаток древних особей моего рода, вытесненный в моем генетическом коде, знание, более глубокое, чем память. Я слышала беспорядочный шум далеких голосов: крик чаек, гул волн, лай собаки – нет, пожалуй, рык морского льва.

Брат босиком выбрался из машины на обочину. Я последовала его примеру. Не успела опомниться, как мы уже неслись к прибою, гикая от радости. Океан сотворил со мной чудо: я взбодрилась, откуда-то взялись силы погнаться за Такером. Вслед за ним я забежала в воду, ощутив первый удивительный поцелуй волны. Сверкающая ледяная вода, в которой клубился песок, собиралась у моих ног. Такер запрокинул назад голову и захохотал. Мы плескались, осыпая друг друга фонтанами брызг. Вдвоем пугали чаек. Те с возмущенными криками взмывали ввысь.

В конце концов в голове снова стала пульсировать боль. Ноги ослабели. Я села, потом легла на песок, теплый, как объятия Дарлин. Границы между сушей, водой и воздухом стерлись. Горизонт затуманился, кромка мелководья колыхалась, ветер разносил брызги. Все вокруг расплывалось и сливалось – камни, небо, песок, океан, солнечный свет.

Такер устроился рядом, гладил меня по голове, лежавшей у него на коленях. Волосы мои, отрастая, превратились в лохматую шевелюру непонятной длины, отчего я выглядела младше своих лет. Сторонний наблюдатель ни за что не определил бы мой пол. Я и сама уже не понимала – мальчик я или девочка. И мне было все равно. Моя внешность отражала неясное состояние моего ума – чистый лист без всякого содержания.

– Давным-давно было одно место под названием Дикая природа, – заговорил Такер.

Необычное начало для его истории. Я посмотрела на брата, на его лицо – темное пятно на фоне ослепительного неба. Он пальцами рисовал круги на моих висках.

– Представь, что Земля сошла со своей оси, – продолжал он. – На планете запущен процесс шестого массового вымирания. Идет война между людьми и животными. Вот в таком мире родились Кори и Такер.

Я не ответила, завороженная гипнотическими движениями его рук. Он чертил кресты на моем лбу, отбрасывая тени на мою щеку.

– Кори и Такер были героями, – рассказывал брат. – Они не сидели сложа руки, пассивно наблюдая, как гибнут животные. Они защищали животных от себе подобных.

Я кивнула. Это я слышала от него так много раз, что сами эти слова утратили всякий смысл. Для меня звучали так же бессодержательно, как «Отче наш».

– Но в любой войне бывают жертвы, – говорил брат. – Такер волновался за них. От беспокойства не спал по ночам. Он переживал не из-за тех, кто умер. Им уже ничего не грозило. Для них все было кончено. Он переживал за тех, кто не… мог приспособиться.

Склонившись надо мной, брат буравил меня потемневшими глазами. Я увидела, что его переносица обгорела на солнце.

– Как это? – удивилась я.

– Такер понимал, что его действия не останутся без последствий, – ответил он мне, не прерывая свой рассказ. – Выпуская на волю домашних лошадей, не стоит рассчитывать, что они снова станут дикими. Выпуская на волю лабораторных крыс на косметической фабрике, не стоит рассчитывать, что они мгновенно забудут годы мучений, проведенные в неволе. Пожар в пустыне может так сильно напугать гремучих змей, что они покинут родные места. Но куда им податься? Теперь понимаешь, о чем я? Всегда будут находиться отторженцы.

– Отторженцы, – повторила я. Это слово я слышала впервые.

Такер взмахнул рукой, показывая на океан, на пальмы вдоль дороги, на безликое небо, не замутненное ни единым облачком.

– Это и есть настоящие жертвы войны, – отчеканил он. – Те, кто везде чужие. Лошадь, впервые покинувшая огороженное пастбище. Шимпанзе, сбежавший из лаборатории. Гризли, в поисках пищи забредший в горный городок. Тигр, страдающий зоопсихозом после долгих лет в неволе. Животные, не вписывающиеся в систему классификации по степени дикости. Даже стоящие за гранью самой экосистемы.

В голосе брата появилась сипота, и он на мгновение умолк. Чуть сдвинулся на песке, поудобнее положив мою голову себе на ноги. Шею мне покалывали волоски на его голенях.

– Кори и Такер… – продолжал брат, – они были законченными отторженцами.

– Правда?

Такер печально улыбнулся.

– Они никогда не смогли бы вернуться в цивилизацию. Такер это понимал. Слишком долго они боролись с себе подобными. Эта борьба раскрыла им глаза, трансформировала их сознание. Они перестали быть такими, как остальные люди. – Он покачал головой. – Никуда не вписывались. Им больше не было места среди людей.

Я сдавленно сглотнула слюну. Обычно истории брата производили на меня успокаивающий эффект. Но не в этот раз.

– И куда мы пойдем? – спросила я. – Куда отправились Кори и Такер?

– В Дикую природу. – Его взволнованный голос теперь звучал громче. Я приподнялась, с любопытством глядя на брата. Его поведение изменилось: спину он держал прямо и невидящим взглядом смотрел куда-то перед собой.

– Так мама говорила, – заметила я.

– Да. И я наконец понял, что она пыталась мне сказать. Помнишь определение в словаре? «Невозделанная земля или земля, непригодная для культивации».

Шум моря в ушах усилился. Волны неслись быстрее, разбиваясь о берег и вздымая пелену брызг.

– Дикая природа – особое место, – произнес Такер, возобновляя рассказ. – Приют для заблудших и беглецов. Для всех пострадавших в этой войне.

Я до сих пор помню каждое слово, сказанное им в тот день. До сих пор слышу его голос, сливавшийся с криками чаек и гулом океана. До сих пор ощущаю ласковое, как дуновение бриза, прикосновение его пальцев. До сих пор помню то свое состояние, которое у меня возникло, когда мне открылся мой новый статус – изгой, которому нет места в мире людей, заблудшее существо, нуждающееся в пристанище.

– Прежняя экосистема погибла, – продолжал Такер. – Ее уничтожили люди. Дикая природа – это нечто новое. «Земля, непригодная для культивации». Это значит, что там нет людей, нет цивилизации. И туда устремились все отторженцы, все живые существа, которым не нашлось места в пищевой цепочке: дикие, одичавшие, прирученные и одомашненные. Все заблудшие и одинокие животные спешили в Дикую природу.

Лицо Такера озарила надежда. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, с обеих сторон стискивая мою голову, как клещи.

– Зеленые поля, голубое небо, – говорил он. – И Кори с Такером жили рядом с ними. Единственные представители рода человеческого. Новый Эдем. – Он торжествующе ударил себя в грудь. – И все это, как ты знаешь, чистая правда. Так было на самом деле.

Я зевнула. Как-то само собой получилось. Солнце и жар, бурливший в крови, подействовали на меня, как седативное средство. Эффект от таблеток, что я выпила у склепа по настоянию Такера, изживал себя. Руки брата скользнули под мои лопатки, он приподнял меня, посадил на песке. В висках у меня стучало, солнце обжигало затылок.

– И в конце… – сказал Такер и умолк.

Пауза затягивалась. Я сонно моргала, глядя на него. Потом спросила:

– Что сталось с Кори и Такером? Они жили долго и счастливо?

– Нет, – ответил брат. – Но Дикая природа – это тоже здорово.

40

Часто мы просыпались в одно и то же мгновение. Мы так долго жили и спали вместе, что наши организмы подстроились под один ритм. Открыв глаза в темноте усыпальницы, я почувствовала, как рядом зашевелился Такер. Мы зевнули в унисон.

– Мертвецы, – произнес он. В непроницаемом мраке склепа его голос звучал по-другому: приглушенно, с оловянным тиньканьем. – Тебе они тоже являются в кошмарах?

– Все время, – ответила я.

– Прошлой ночью мне снилось, будто один из них пытался меня задушить. Оказалось, во сне я рукой придавил свое лицо. Бррр. Пожалуй, пора отсюда уходить.

– Правда? – с надеждой в голосе спросила я.

Такер поднялся, двигаясь в темноте медленно и осторожно. Я почти ничего не видела, различала только какое-то черноватое свечение под дверью и едва заметные очертания скамьи. Фигура Такера была как черная дыра на черном фоне. Он толкнул дверь, и мы среагировали одновременно, уклоняясь от хлынувшего в склеп потока утреннего света. Затхлое пространство наполнилось щебетом птиц и дыханием ветра. Пальмы окаймляло восходящее солнце. Вдалеке плескался кремово-серый океан, горизонт заволакивали клочья тумана.

На завтрак мы с Такером съели расплющенный вегетарианский сэндвич трехдневной давности – один на двоих. Сидя на ступеньках, передавали друг другу бутылку воды. Он потрогал мой лоб и опять отвел глаза. Дал мне выпить таблетки, от которых осталось ощущение, будто мой язык присыпали песком.

– Пообещай мне кое-что, – попросил Такер.

– У?

– Когда будешь умирать, не разрешай, чтобы с тобой сделали то же, что с ними. – Он показал на склеп. – Не позволяй, чтобы твое тело бальзамировали и заперли в ящике.

Я молчала, наблюдая за братом.

– Я говорю серьезно, – сказал он. – Я хочу, чтобы твое тело разложилось и стало пищей для деревьев. Чтобы падальщики и жучки глодали и глодали твою плоть, пока от нее ничего не останется. В этом наше конечное предназначение. А этот склеп… – Он покачал головой. – Те мумии напичкали себя химикатами, чтобы никто не позарился на их оболочки, и спрятались в гробницах, отгородившись от жизненного цикла. Разве можно представить что-то ужаснее? Вот откуда берутся призраки. Вот почему они преследуют нас.

Я снова откусила сэндвич. Меня не покидало ощущение, что я двигаюсь как в кадрах замедленной съемки, а брат – ускоренной, подобно людям на видео, запущенном в неправильном режиме.

– Я умираю? – спросила я.

Такер будто и не слышал меня. Думал о чем-то своем. Через минуту он повернулся ко мне и сказал:

– Сегодня воскресенье.

Перед моими глазами что-то промелькнуло – бабочка карамельного цвета пролетела мимо нас, опустилась на ствол одного из деревьев неподалеку и слилась с его корой. В кустах вокруг склепа шелестел ласковый ветерок.

– Ты по-прежнему со мной? – спросил Такер. – Я должен это знать.

– Это ты про что?

Указательным пальцем он постучал по моему лбу, резко постучал, отчего голова взорвалась болью.

– Люди меня предавали, – сказал брат. – Всегда предают. Но ты… – Он стремительно повернулся ко мне. – Я должен знать. Мы по-прежнему Кори и Такер?

– Да.

– Ты мне доверяешь?

– Да, – ответила я.

Он полез в рюкзак и вытащил карманный складной нож. Лицо его порозовело от сосредоточенности, губы были плотно сжаты. Он раскрыл длинное гладкое лезвие, потыкал острием в подушечку большого пальца. Спросил:

– Хочешь увидеть Дикую природу?

– Наверное, – прошептала я, не в силах оторвать взгляд от сверкающего на солнце лезвия. Горячие жгучие слезы заволокли глаза. Я сморгнула их. Не хотела, чтобы Такер видел это свидетельство моей слабости.

– Ты со мной? – снова спросил он, сжимая нож в руке.

Наконец я встретила его взгляд. Он быстро наклонился, пристально глядя мне в лицо, хотя как будто не заметил, что я плачу.

– Хочешь увидеть Дикую природу? – со всей серьезностью в голосе повторил он свой вопрос.

– Хочу, – ответила я.

Он внезапно схватил мою руку, расправил мои пальцы, разгладил ладонь. Я вздрогнула от неожиданности.

– Клятва на крови, – произнес Такер. – Кровные братья.

Сначала я увидела кровь и лишь потом почувствовала укол боли. Такер полоснул ножом поперек моей ладони. Разрез рассекал линии на руке, подобно полосе, обозначающей автостраду на дорожной карте. Я с удивлением наблюдала, как из раны проступают капли крови.

Потом Такер вручил нож мне. Лезвие было испачкано красным – темным, как краска, соком моего тела. У меня перехватило дыхание, закружилась голова, и я покачнулась.

Это был экзамен.

Я взяла Такера за руку и провела лезвием по его ладони – прорезала красную линию от большого пальца до мизинца. В его ладони сразу собралось озерцо крови. Алая жидкость завитками заструилась по его запястью, очерчивая структуру сухожилий.

– Ты и я, – провозгласил Такер.

Он больно сжал наши мокрые липкие ладони, смешивая свою и мою кровь.

В тот день Такер не надел зеленый комбинезон и не покинул меня. Оставался со мной. Солнце все выше и выше поднималось на небосводе. Я лежала с забинтованной рукой, в голове стучало. Такер упаковывал наши вещи, коих было немного. Мне он сказал, что мы покинем кладбище, когда стемнеет. Неуемный, он носился туда-сюда, забегал в склеп, снова выскакивал под открытое небо. Рука его, как и моя, была забинтована; у нас с ним были одинаковые раны. Он что-то бормотал себе под нос. В какой-то момент достал ручку с бумагой, сел и стал чертить диаграммы. Я понятия не имела, почему он, как обычно, не ушел, оставив меня одну. Подремывая, размышляла об этом. В конце концов вспомнила, что по воскресеньям большинство людей не ходят на работу. Я так давно жила за пределами ритмов людской цивилизации, что начисто забыла про выходные.

Через какое-то время Такер принялся меня наставлять. Его голос звенел в воздухе, а я сонно смотрела на океан. Туман рассеялся, линия горизонта виднелась столь же отчетливо, как сверкало лезвие складного ножа Такера. Он говорил и говорил. Лесные пожары. Инвазивные виды. Водорослевые поля. Быть может, он не догадывался, что я не слушаю. Быть может, надеялся, что частично его объяснения просочатся в мое сознание. Быть может, он вовсе не замечал меня и высказывал свои мысли вслух просто потому, что больше был не в силах держать их в себе. Уничтожение дождевых лесов. Пищевая цепочка. Всемирный день экологического долга[10]. Ветер ласкал мою щеку. Солнце завернулось в облака. Я дремала и просыпалась, дремала и просыпалась. Голос брата проникал в мои грезы и ощущения.

Потом меня обступила темнота. Я снова лежала в гробнице. Наверное, Такер меня занес – или, может быть, ветер. Холодное давление каменных плит на полу облегчало боль. В неярко освещенном прямоугольнике дверного проема виднелась зелень. Ладонью – не той, которую порезал Такер, – я провела по волосам. Отросшие кудряшки на лицо еще не падали, но их уже можно было наматывать на пальцы. Интересно, как я теперь выгляжу? Забыла ведь уже, когда последний раз смотрелась в зеркало.

Я заморгала. В воздухе веяло прохладой. Свет снова изменился. На мраморном полу извивались охровые и пурпурные спиральки. Время шло, не спрашивая моего согласия. Стоило мне закрыть глаза, как еще один час утекал от меня.

– Помнишь, я рассказывал про хищников высшего порядка? – спросил Такер.

Я осознала, что он сидит рядом, ногой касаясь моей ноги. Долго ли он так сидел? Долго ли говорил со мной, пока я спала? Такер раскачивался взад-вперед, коленом задевая мое колено.

– В естественных условиях белые медведи ежедневно покрывают расстояния в несколько миль, – говорил брат. – Ареал их обитания – все арктические плато. И тигры тоже. Они – одиночки. Постоянно перемещаются. Волчьи стаи во время охоты способны пересекать горные цепи.

Я размяла пальцы, чувствуя, как бинт натягивается на порезанной руке.

– Большинство из них теперь живут в зоопарках, – продолжал Такер. – А если ловишь хищника высшего порядка и держишь его в неволе, знаешь, что происходит?

– Нет, – пролепетала я.

– Известны случаи, когда белые медведи протаптывали глубокие борозды в полу своих клеток, ходя одной и той же тропой. Тигры порой кружат по клетке до тех пор, пока не теряют сознание от теплового удара. – Руки брата, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. – Они не могут смириться с жизнью в неволе. Не могут остановиться. Не могут отдыхать. Жизнь в неволе попросту вне их понимания.

Ветер доносил в склеп запах океана. Вдалеке кричали чайки. Должно быть, я снова погрузилась в сон под обволакивающий голос брата. Сложи вместе всех людей на Земле и животных, которых мы одомашнили. Пронзительные крики чаек слышались ближе. Сложи вместе всех млекопитающих в природе. Голос Такера становился более низким, гортанным. Десять тысяч лет назад люди и домашние животные составляли всего одну сотую процента от всех млекопитающих. Я села, но тут же пожалела об этом и снова легла. Голова была тяжелая, громоздкая, как шары в боулинге. Теперь люди и домашние животные в двадцать раз многочисленнее всех остальных млекопитающих на планете вместе взятых.

И тут зазвучал другой голос – робкий, тихий и шершавый, как дыхание:

Люди переделывают мир по своему образу и подобию.

Его мысль продолжило мелодичное сопрано:

Некоторые виды встречаются всюду: яблони, коровы, рис, собаки. Но растения, которые мы не едим, животные, которые нам не нравятся… они исчезают прямо на наших глазах.

В разговор вступил сердитый тенор – эхо, доносившееся будто издалека:

Некоторые говорят, что человек – это животное, которое умеет смеяться. Я с этим не соглашусь. Человек – это животное, которое умеет рассказывать истории.

Монолог завершило призрачное завывание:

Мы должны помнить их. Должны об этом рассказывать.

Это были мертвецы. Я в том не сомневалась. Возможно, Такер ни слова не произнес за долгие часы. Возможно, он просто молча раскачивался, слушая звенящие вокруг нас голоса мертвых. Назойливый гомон становился невыносимым. Слишком много голосов наслаивались один на другой, звучали громче и громче, пытаясь перекричать один другого.

И вдруг Такер ткнул меня указательным пальцем.

– Пора, – объявил он.

41

Серый в крапинку тротуар, словно залитая лунным светом река, огибал темные силуэты вольеров. Носорог – гигантский зверь размером с грузовик – угрюмо бродил по своей клетке. Издалека донесся волчий вой. Его зов, казалось, повис в воздухе, как дым от костра. Из темноты у меня за спиной послышался рык медведя. Вольер с коалой озарял изнутри слабый огонек таблички «Выход» – налитый кровью глаз, мерцающий в пустых помещениях.

В полночь мы проникли на территорию зоопарка «Пасифик».

– Что ж, приступим, – произнес Такер.

Вот откуда взялся зеленый комбинезон. Такер устроился на работу в бригаду технического обслуживания одного из известнейших зоопарков юго-запада страны. Он мыл дорожки, подметал вольеры, обслуживал писсуары; ему выдали электронный пропуск и связку ключей от всех помещений, а платили наличными, неофициально. Я была поражена его хитростью. Зоопарк «Пасифик» представлялся мне каким-то волшебным царством. Я слышала о нем с малых лет. Папа побывал там в детстве, и Дарлин с Джейн пересказывали мне его впечатления.

Такер, работая здесь уборщиком, досконально изучил всю территорию. Выяснил, где висят камеры видеонаблюдения, как охраняются вольеры, знал маршруты патрулирования службы охраны. Он составил схему всего зоопарка и мог передвигаться по нему в темноте. Точно знал, где находятся запасные выходы. Выявил даже несколько дефектов: там не работает замок, там отключилась камера видеонаблюдения – лазейки, которые могли быть известны только работнику технической службы.

– Поступить сюда на работу было нетрудно, – прошептал он. – Среди уборщиков большая текучка. Каждый месяц появляются новые люди.

Видя мое недоумение, он пояснил:

– Мы убираем бешеное количество навоза. Больше всего от кенгуру. А эти отходы ядовитые.

Все симптомы моей болезни прошли. Голова не беспокоила, ранка от выпавшего зуба и порез на ладони перестали пульсировать. Высокий уровень адреналина, казалось, сбил температуру. Я чувствовала себя проворной и бодрой как никогда.

– Мы правда это сделаем? – спросила я.

– Обязательно! Такер и Кори.

Он дал мне балаклаву. Я натянула ее сама, но попросила брата поправить маску на лице, чтобы рот и глаза были открыты. Ткань царапала уши. Такер тоже надел балаклаву и улыбнулся мне. Черный шлем скрыл его лицо, только зубы да глаза сверкали – и не скажешь, что это человек.

– Здесь три ночных сторожа, – сообщил брат. – Двое молодых и Эйб.

Он был уверен, что сейчас старик находится в административном здании – спит в плюшевом кресле. После полуночи Эйб обычно забывал о своих служебных обязанностях, полагая, что всех потенциальных вандалов к этому времени, как и его, клонит в сон. А вот молодых охранников надо остерегаться, сказал Такер, они будут бдительны.

Мы с братом направились к пандам. У южной стены я увидела серебристую полосу – то ли шея жирафа, то ли след от самолета в небе. Деревья, словно живые, шелестели на ветру. Чтобы войти в вольер для панд (это была открытая площадка за высоким забором, откуда доносилось сопение), нужны были контактная карта и ключ. У Такера они имелись. Я стояла поодаль, под аркой запасного выхода, и, почесывая лицо через маску, наблюдала за братом. Он довольно долго не мог найти нужный ключ, все гремел и гремел в темноте связкой. Я дрожала от волнения. В тот момент я полностью чувствовала себя мальчишкой.

Наконец калитка с лязгом отворилась. Издалека различить панд не удавалось: черные участки их шерсти сливались с темнотой, а белые проступали в странных конфигурациях. Два или три зверя, спавших вповалку, зашевелились, стали перекатываться, поднимаясь на лапы. Создавалось впечатление, будто я наблюдаю движение чего-то бесплотного: лоскутное одеяло светлой расцветки, словно белье на веревке, вдруг обрело движущую силу и, местами вздуваясь, поплыло в мою сторону.

– Пойдем, – скомандовал Такер.

Мы побежали к вольеру с приматами. С ними возни будет меньше, но и действовать надо с большой осторожностью. Обезьяны всегда стремятся вырваться на свободу и не преминут воспользоваться случаем, но даже маленькие особи – тамарины и лемуры – представляли опасность, если застать их врасплох, не говоря уже о гориллах и шимпанзе: эти животные были намного проворнее и сильнее нас с братом, им ничего не стоило головы нам размозжить.

Такер вошел через дверцу уборщика и затрусил по узкому коридору. Вольеры для обезьян были красивые и просторные. В них имелись сетки, качели, всякие игрушки, имитировавшие атмосферу дождевого леса. Все это нравилось посетителям, но не могло ввести в заблуждение животных. Служебные входы, скрытые от взоров публики, были гораздо менее живописны. Просто ряд стальных квадратов с пластмассовыми ручками. На секунду они напомнили мне порталы в нашем склепе.

Такер возился со связкой ключей. Когда он открывал очередной замок, я распахивала дверь, и мы сразу бежали к следующему вольеру. Позади нас с криками ликования и тревоги на свободу выпрыгивали волосатые фигуры, взмывавшие в воздух, словно на пружинах. Самые мелкие обезьяны передвигались, широко расставив конечности, – словно летели. Капуцины, более крупные и степенные, с радостным уханьем лизали тротуар, потом на мгновение замирали, принюхиваясь. То и дело возникали споры за территорию, но они разрешались за несколько секунд, стоило одному из спорящих оскалить зубы.

Приматов держали не в одной клетке, а в разных вольерах. Некоторые вольеры не имели крыши, другие представляли собой закрытые помещения – просторные либо тесные; в каких-то воняло мочой и гниющими фруктами, в каких-то пол устилал толстый слой соломы. Мы с Такером выпустили гиббонов, и те неуклюже поскакали в сторону деревьев. Передние конечности у них были до того длинные, что волочились по земле, и потому они передвигались боком, держа руки на весу; так ведут себя цапли, чтобы не намочить крылья в ледяной воде. Гиббоны взобрались на деревья, и сразу стало ясно, почему природа наделила их таким телосложением: короткие туловища раскачивались, повиснув на ловких грациозных руках. Один гиббон – молодой, со светлой шерстью, вдруг замер высоко на сосне и посмотрел на нас. Он ловко цеплялся за сук одной рукой, а другой, свободной, изобразил какой-то неопределенный жест – должно быть, почесал живот, а мне показалось, что он помахал нам на прощанье.

Такое могли провернуть только Такер и Кори. Все это происходило на самом деле.

Мы не шли по центральным аллеям, ведь в этом случае нас было бы легко отследить, там было слишком много камер видеонаблюдения. По зоопарку мы передвигались глухими тропами, по маршруту, который был известен только Такеру. От крокодила к лосю. От лося к тарантулу. От тарантула к муравьеду. От муравьеда к капибаре. Казалось, мы протопали уже много миль, взбираясь на холмы, ныряя в какие-то здания, скользя вниз по желобам, узким, как норы. Я перестала ориентироваться, не знала, где мы находимся, словно впала в транс. Балаклава мне уже не мешала, я к ней привыкла. Вспоминала я о ней только тогда, когда смотрела на брата и видела, что у него лицо тоже скрыто под маской.

Мы выпустили кенгуру, которые сразу сообразили, что они свободны, но на то, чтобы покинуть вольер, им потребовалось некоторое время: с десяток животных выскакивали из вольера и снова возвращались, словно участники эстафеты без вожака. Мы с Такером выпустили одинокого орангутанга: чернильный стог сена с мордой, похожей на вареный грецкий орех, он сидел в своем вольере в робкой позе.

Оказалось, что разновидностей оленей очень много, больше, чем я знала. Один был напуган, весь дрожал. Другой – мощный, как скала. Третий – буквально утопал в густом косматом меху. У одних рога винтовые, похожие на штопор, у других – короткие и грозные, как ножи. У одного самца на голове был целый куст ветвистых рогов, которые образовывали узор из звездочек. Мы выпустили на волю всех.

Далее в нашем списке значились зебры. Такер повел меня с тыльной стороны здания технических служб. Мы шли почти вплотную к стене, чтобы не попадать под свет уличного фонаря и в зону видимости камеры, установленной на карнизе крыши. Зебры оказались более пугливыми, чем олени: их инстинкты сформировались в африканской саванне, а там в темное время суток они становились объектом охоты львов и гиен. Зебры загарцевали, стали выделывать пируэты, образуя круговерть белых полос в черном пространстве, сливаясь в единую хаотичную массу. Я ни за что не могла бы их сосчитать. Все вместе они выбежали на аллею и бросились к деревьям, издавая тихое визгливое ржание – своеобразный сигнал тревоги.

А потом обстановка стала более сложной и напряженной. Такер прошептал, что у нас осталось не так много времени, надо действовать быстрее. Мы отперли калитку вольера с тигром и чуть приотворили ее. Тигр спал на камне на дальней стороне вольера, выставив на обозрение часть поросшего шерстью живота и помахивая во сне хвостом. Такер поспешил оттащить меня от вольера, шепнув, что зверь скоро проснется от непривычной какофонии звуков, от мускусного запаха испуганных оленей и скулежа зебр – почувствует, что рядом добыча. Тронет дверцу клетки – он всегда проверяет, заперта ли она, – и одним ударом лапы распахнет ее.

На пути к вольеру белых медведей я бросила взгляд вниз со склона холма и увидела, что в конторе горит свет. Такер сдвинул маску на лоб, чтобы лучше видеть, и затем с досадой потер подбородок.

– Проклятье! – пробормотал он.

По дорожке галопом скакала газель, фыркая и мотая головой. Между деревьями промелькнула стая теней – гиены или кенгуру, я не разглядела. Такер повернул в другую сторону, жестом велев мне следовать за ним.

Белые медведи спали на каменной плите, их молочный мех мерцал в темноте. Медведей было трое – брат, сестра и еще одна самка, оставшаяся без родителей; она присоединилась к этой «семье» уже во взрослом возрасте, сообщил Такер. В их вольере имелся глубокий бассейн; вода в нем светилась мягким синим сиянием, которое, казалось, излучало бетонное дно. Такер открыл электронным ключом дверцу, и та с лязгом отворилась. Все три зверя мгновенно проснулись. Этот звук, пояснил Такер, обычно ассоциировался у белых медведей с завтраком. Звери стали подниматься, принюхиваться. Один из них был заметно больше остальных – светлый, массивный, как кучевое облако; местами влажная и грязная шкура напоминала мрамор. Он первым направился к нам, выказывая любопытство; две самки шли следом.

– Знаешь, как называют группу белых медведей в дикой природе? – прошипел Такер мне в ухо.

Я помотала головой.

– У разных животных и птиц названия разные, – сказал он. – Стадо коров. Колония летучих мышей. Стая ворон. А у полярных медведей это называется «медвежий пир». – Я видела, как под маской Такер улыбнулся. – Группами они собираются очень редко. Это звери-одиночки. И если их вместе больше одного, это «медвежий пир».

Мы пересекли аллею, перелезли через деревянный забор (брат меня подсадил) и подошли к вольеру для горилл. Здесь нужно было действовать стремительно, быстрее молнии. Эти животные размещались в просторном вольере под открытым небом. Здесь все было устроено для их удовольствия: искусственные деревья, искусственные скалы и даже рукотворный водопад. Я заметила, что гориллы отдыхали, развалившись на ветках в углах вольера. Большой доминантный самец рассматривал свои лапы. Одна из самок держала в лапах детеныша, другая – методично зарывалась в солому. Я подошла поближе к смотровому окошку.

В тот же миг доминантный самец пришел в движение. Огромной лапой он оттолкнулся от валуна и взлетел на жердь повыше. Потом с грозным ревом стал метаться по клетке, перелетая с ветки на ветку. Остальные гориллы внешне оставались спокойными. Одна из самок жевала травинку. Детеныш попытался вырваться из рук матери, за что получил от нее шлепок. Самец с шумом приземлился на солому и принялся дубасить качели из автомобильной шины.

Из задумчивости меня вывел топот. Я резко обернулась, ожидая увидеть охранника, возможно, с ружьем наперевес. Но на темной дорожке, кроме нас с Такером, никого не было. Через секунду я сообразила, что топот доносится откуда-то сверху. На крыше ближайшего здания я увидела в обрамлении лунного света животное – горного козла с причудливыми рогами. Он удалялся от нас, стуча раздвоенными копытами.

– Стой у двери, – велел Такер. – Будь готова бежать.

Засов замка упал – самец гневно обернулся на звук, – и мы помчались прочь.

На склоне холма вольер с рептилиями был освещен. На фоне одного из окон промелькнул силуэт бегущего человека. Должно быть, охранники обнаружили, что аллигатор и анаконда на свободе. В вольере, где детям разрешали трогать и кормить животных, тоже горел свет. Оставшиеся несколько вольеров мы с Такером открыли за рекордное время. Он отворил клетку со слоном, на секунду остановился, наблюдая, как серый хобот протянулся через отверстие в двери и стал искать ручку. Я освободила носорогов и понаблюдала, как они вываливаются из вольера, грозно нагнув головы. Страусы выбежали на аллею, вздымая пыль тонкими жилистыми ногами. Я отодвинула засов на птичьем вольере, и в нескольких футах от меня на землю с шумом опустился гриф. Его крылья судорожно дергались, лысая голоса мерцала в темноте. С хриплым криком он проковылял через дверцу и осмотрелся. Орлы один за другим тоже слетели на землю. Обладая телескопическим зрением, эти птицы, несомненно, видели, как я подхожу к вольеру, как в руках у меня блеснул ключ, а ветер швырнул в дверь облако опилок.

Гиппопотам. Осел. Фенек… Повсюду в зоопарке теперь кричали людские голоса. На вершине холма, словно пылающий костер, переливалось огнями административное здание. Зебры, пытаясь побороть страх, бегали без устали. Где-то выл волк, ему отвечал хор волков с другой стороны зоопарка. Видимо, в возникшем хаосе волки потеряли друг друга и теперь пытались установить местонахождение сородичей.

Несмотря на все наши старания, некоторые животные не хотели покидать свои загоны. Такер предупредил меня, что так может быть. На нашей ферме животные, до того как их унес торнадо, тоже не желали уходить. Нашей вины в том нет, сказал Такер, мы сделали все что могли. Пингвины отказались вылезать из бассейна – только пронзительно визжали и плескались в воде, клювом чистя свои перья. И верблюды не проявили интереса к тому, что мы с Такером им предлагали. Они лишь недобро смотрели на нас и плевались. В конце концов мы оставили их в покое. Если захотят убежать, сделают это, когда сочтут нужным.

Некоторые животные были слишком медлительны. Черепахи были как ледяные скульптуры, их гладкие панцири поблескивали в лунном свете. Такер попытался выгнать их под открытое небо, но они двигались только в ответ на его прикосновение, перемещаясь по инерции под воздействием его толчков, и тут же останавливались, едва брат переставал их подталкивать. Мне даже стало казаться, что они не живые. Ленивец тоже был нерасторопен. Когда мы отворили его клетку, он начал медленно, по миллиметру, поворачивать голову, моргая при этом, словно робот в музейной экспозиции. При таких темпах ленивец никуда бы убежать не успел.

Удивили меня жирафы. Когда мы с Такером к ним подходили, мне показалось, что они спят стоя – три взрослых жирафа и два подростка. Их головы с рожками прятались в тени, а шеи переплетались, будто стволы криво растущих деревьев. В вольере жирафов имелось несколько кормушек – корзины под тростниковыми зонтиками, подвешенные на высоте голов животных. Такер поручил мне открыть массивные ворота. Несмазанные петли противно заскрежетали, когда я стала их отворять. От скрипучего лязга жирафы проснулись.

И все пятеро тотчас же сорвались с места. Сначала сделали несколько кругов по загону – может, разминая ноги или оценивая обстановку. Их движения напоминали танец марионеток: они раскачивались и наклонялись, словно их дергали за невидимые веревочки. В скорости бега жирафы не уступали лошадям, но их галоп вызывал гораздо более сильное беспокойство. От каждого удара копыт тряслась земля. Сначала из загона выбежали молодые особи, за ними – взрослые. Как только жирафы покинули загон, они преобразились. Их формы и размеры остались такими же, как секунду назад. Но теперь, казалось, они обрели плоть, все ее атрибуты – запах, дыхание, жар. С раскрытым от изумления ртом я попятилась, натолкнувшись на Такера.

И вот мы нашли львов. Прайд расположился на траве. Самки лежали все вместе, а самец – отдельно, за большим камнем, из-за которого виднелась только его бежевая грива. Такер отодвинул засов, и мы тут же бросились наутек. Подобным образом мы действовали у вольеров с рысью, гепардом и маленьким сервалом. Такер заранее предупредил, что от таких хищников убегать нельзя ни в коем случае: у больших кошек, когда они видят убегающую добычу, пробуждается охотничий инстинкт. Но сейчас, в столь экстремальных условиях, мыслить разумно мы не могли. Инстинкт самосохранения возобладал над рассудком, и мы мчались со всех ног, держась за руки; Такер в своей забинтованной ладони крепко сжимал мою перевязанную ладонь.

Где-то наверху завыл сигнал тревоги. И сразу во всех павильонах озарились окна – видимо, кто-то решил включить все освещение, какое было в зоопарке. Малайский медведь, пересекавший внутренний дворик, от испуга замер на месте, словно его ударило электрическим током. Над нами в небе парил беркут, кружил над кафе. Мы понеслись по аллее в сторону выхода. Балаклава у меня сбилась набок, закрыв тканью один глаз. Я не стала останавливаться, чтобы поправить маску. Старалась не отстать от своего проворного брата. Он свернул за угол и ринулся вниз по склону холма. От спасения нас отделял только пруд, в котором жили фламинго.

Такер остановился. Было видно, что он борется с искушением. Птицы не обращали внимания на царящую вокруг суматоху. Многие из них стояли в воде на одной ноге, сунув голову под крыло. Спящие фламинго не похожи на птиц, да и вообще ни на что не похожи. Разве что на пучки травы на стебельках в каком-то неведомом водном лесу.

Брат влетел в пруд. Вздымая брызги, он метался между перламутровыми птицами. Ноги путались в тростнике, так что он едва не падал. Один раз он чуть не рухнул лицом в воду, но устоял и от радости заулюлюкал, размахивая руками над головой. Фламинго обратились в бегство. Наталкиваясь друг на друга, они размахивали перепончатыми лапами и наконец взлетели единым облаком, заслонив луну.

Выбравшись из воды, мокрый, дрожащий от холода Такер повел меня к боковому выходу. Вскоре мы оказались на улице. Вокруг нас стоял грохот хлопающих крыльев.

42

Наша машина стояла в одном из переулков, где Такер оставил ее несколько часов назад. Это было глухое местечко, но у самого шоссе. Мы торопливо шли по тротуару; мокрые штанины брюк брата хлюпали при каждом шаге.

В сиянии уличного фонаря я увидела некий темный округлый силуэт на нашем серебристом седане. В первую минуту я даже не сообразила, что предстало моему взору. Но потом большая кошка подняла голову. В темноте светились ее ярко-зеленые глаза. Она взмахивала хвостом, словно подметала номерной знак. Такер рядом крякнул от неожиданности.

На капоте нашего автомобиля разлегся леопард.

Зверь издал гортанный рык, сверкнув острыми клыками. Сомневаться не приходилось: леопард присвоил себе наш седан – это была единственная недавно припаркованная здесь машина, даже мотор еще не остыл. Брат отодвинул меня к себе за спину, заслоняя своим телом от хищника, и мы попятились. Леопард снова улегся, но хвостом продолжал помахивать. И не сводил с нас своих жутких светящихся глаз, наблюдая за каждым нашим движением.

– Черт, – шепотом чертыхнулся Такер.

Вдвоем мы нырнули в переулок. Укрылись в проеме между двумя мусорными контейнерами. Издалека донесся вой сирены, потом еще одной. В следующую минуту к ним присоединился целый хор сирен. Скоро район зоопарка наводнит полиция.

– Проклятье, – выругался Такер, ударив себя по лбу. – Все, что нам нужно, находится в том бардачке. Все наши деньги. Оружие. Всё.

– И что же делать? – спросила я.

Мимо проехал патрульный автомобиль, осветив переулок красно-белыми вспышками. Такер толкнул меня дальше за мусорный бак. С заунывным воем автомобиль мчался к зоопарку.

– Между молотом и наковальней, – произнес Такер.

– Что?

– Нам нельзя оставаться на месте, нужно уходить, – сказал он. – И стараться никому не попадаться на глаза. Ясно?

Мы снова натянули на головы балаклавы и двинулись вдоль стены, держась в тени. Такер споткнулся о выбоину и выругался. По другую сторону здания жалобно ревел ослик. Появился еще один полицейский автомобиль. Сверкая огнями, он с пронзительным воем пронесся мимо за считаные секунды. Мне показалось, что я слышу топот копыт жирафов.

Тогда я не вполне понимала, что нам грозит серьезная опасность. Мой затуманенный болезнью и возбуждением мозг перенес меня в мир историй, которые рассказывал брат: Кори и Такер переживали одно из своих удивительных приключений. Происходящее я воспринимала как сон. С минуты на минуту Такер тряхнет мою руку, я проснусь и увижу, что нахожусь в склепе или даже дома, в трейлере, и услышу голос Дарлин.

Однако Такер не заблуждался относительно наших обстоятельств. Он не терял бдительности, был насторожен, о чем свидетельствовали и его напряженные плечи, и учащенное дыхание. Согласно его плану, мы к этому времени должны были находиться уже за несколько миль отсюда. Должны были уехать до того, как к зоопарку стянутся силы полиции и животные разбегутся по городу. Мы все равно что взорвали бомбу, только высвободили не радиоактивное излучение, а кенгуру, горных козлов и белых медведей. Более сотни диких зверей рыскали по городу вместе с нами, в разные стороны удаляясь от эпицентра – зоопарка.

– Останавливаться нельзя. Только вперед, – пробормотал Такер. – Другого пути нет.

Я следовала за ним безропотно, как это всегда делал Кори. Мы торопливо шли по улице с ресторанами и магазинами. Над нашей головой затрепыхался навес, и Такер замер, с беспокойством взглянув вверх. Я не могла сообразить, где мы находимся. Ночное небо было одновременно темным и ярким: свет городских огней, застревая в пелене облаков, пронизывал их радужной дымкой. Ряды бодро сияющих уличных фонарей ориентироваться не помогали. Вокруг нас гудели сирены, одни громче – приближаясь, другие все тише и тише – удаляясь. Лай койота – знакомый голос из тихих ночей в Мерси. Странно было слышать его в джунглях этого большого города.

Какая-то машина повернула за угол, скользнув по нам светом фар. Такер толкнул меня за газетные киоски и присел на корточки рядом со мной. Когда машина проезжала мимо – такси, а не полицейский автомобиль, – я заметила какое-то движение на крыше дома, стоявшего на другой стороне улицы. Подумала, что это белка, но, приглядевшись, поняла, что это обезьяна с задранным вверх хвостом.

Такер выпрямился во весь рост и поманил меня за собой. Мы побежали.

В вышине раздался клекот орла. Леденящий кровь свирепый боевой клич, который ветер эхом разносит над горами. Я увидела в тридцати футах над нами кружащий силуэт цвета хаки. В небе парил орел с выпущенными когтями, расправив крылья, размах которых был длиннее моего роста.

Такер схватил меня за забинтованную руку и дернул за собой. Мы бегом миновали вереницу мусорных баков, многоквартирный дом и автозаправку, промчались через игровую площадку и нырнули в очередной переулок.

– Смотри. – Я пальцем показала вперед.

К нам вперевалку двигался крокодил. Асфальтовое покрытие переулка с обеих сторон клонилось к середине, где через промежутки лежали железные решетки, указывавшие на то, что под ними проходит дренажная канава. Крокодил следовал вдоль стока под бетоном, словно надеялся, что эта дорога приведет его к водоему. Мощные лапы. Маленькие глазки. Десять футов длиной. Я услышала его шумное дыхание, скрежет когтей. От него разило тухлым мясом. Такер крепко стиснул мою руку, аж пальцы захрустели.

Крокодил прошествовал мимо, даже не заметив нас. По-видимому, ночное зрение у него было не очень острым. Я наблюдала, как он вполз в лужу света под уличным фонарем, озарившим каждый его зуб. Десятки острых клыков торчали из челюсти, как зубья пилы. Извивая хвост, чтобы уравновесить колебания брюха, крокодил перевалил через бордюр на дорогу. Мне даже подумалось, что он сейчас посмотрит направо и налево, но крокодил, разумеется, не признавал ограничений и порогов человеческого мира. Он неторопливо, спокойно пересек дорогу и исчез в тенях на противоположной стороне улицы.

– Боже, – выдохнул Такер.

Вверх по холму. Через парковку. Мимо магазина. У меня опять заболела голова. Руки тряслись после выбросов в кровь адреналина, в порезанной ладони ощущалось покалывание. Воздух взорвался какофонией новых звуков: крик попугая, тявканье лисы, пугающий смех стаи гиен. Непонятно, почему животные голосили на все лады: может, переговаривались со своими сородичами; может, предупреждали о чем-то особей других видов; может, пытались заглушить хор полицейских сирен. Впервые в жизни я переживала столь дикую ночь, наполненную музыкой угроз и опасности. Нервы отзывались на этот гвалт звенящей дрожью. Брат повел меня по тихой улочке с пальмами, но только мы сделали несколько шагов, как услышали чье-то тяжелое дыхание – это всхрапнул носорог – и увидели движение массивного темного силуэта. Мы поспешили в другую сторону.

Такер заблудился. Я поняла это через какое-то время. В его безумии не было логики: он не вел меня к машине, он никуда меня не вел. Мы миновали почтовый ящик с вмятиной на боку, а через несколько минут опять пришли к нему. Брат стянул с себя балаклаву и вытер со лба пот. Ноздри его раздувались – верный признак того, что он напряжен. Бормотал что-то себе под нос, сосредоточенно всматриваясь в уличные вывески и дорожные знаки.

У меня в голове глухо стучало. Такер метнулся в какой-то переулок, быстро вернулся, пальцами барабаня по подбородку. Швырнул балаклаву на землю, наступил на нее. Изобразил руками нечто вроде рамки и завертелся на месте, словно пытался определить, в какой стороне север.

Наконец он задрал вверх голову, расхохотался и произнес:

– Ну и черт с ним.

Я оцепенело топталась рядом. Боль в виске становилась невыносимой.

– Человек предполагает, а Бог располагает, – сказал Такер. Он оторвал меня от земли и запрокинул к себе на спину. Я обхватила его за шею и, вздохнув с облегчением, прижалась щекой к мускулистому плечу. Он пустился бежать быстрой трусцой. Я закрыла глаза, подпрыгивая у него на спине, и, когда снова открыла их, мы уже находились в большом темном парке. Небо над нами загораживала шелестящая листва. Иногда в просветы между ветвями виднелось облако.

– Здесь нам будет безопаснее, – сказал Такер.

Он посадил меня верхом на узловатый сук. Я с благодарностью прислонилась к стволу, свесив ноги, и тут же почувствовала, как голые икры обдувает ветер. Такер устроился рядом. Со своего места мы видели улицу – ресторан, автозаправку и кинотеатр с маркизой над затемненным на ночь входом, – но с тротуара нас никто бы не заметил.

Не знаю, долго ли мы там просидели. Мои руки безвольно висели. Я так устала, что у меня даже не было сил поднять их и положить удобнее на коленях. Но я не спала. Сначала появились три шимпанзе. В свете уличных ламп их шкуры приобрели соломенный цвет. Ходячие тюки сена. Их напугала пожарная колонка. Все трое с криками кинулись врассыпную от незнакомого устройства, завертелись на месте, опираясь на длинные руки.

Потом пришли зебры. Я услышала стук копыт и только потом увидела самих животных. Примерно пятнадцать особей, они внезапно материализовались в сиянии флуоресцентного освещения автозаправки. Одна из зебр была ранена, на ее полосатом чернобелом покрове краснела кровь. Они то и дело вставали на дыбы, приседая на задние конечности; ощетинившиеся гривы стояли торчком, как прутья метлы. Все вели себя одинаково: уши подняты вверх, глаза вращаются, зубы оскалены. Одна из них заревела, давая выход своим чувствам, и ее рев подхватили остальные. Зебры не мчались во весь опор, а трусили размеренно, словно понимали, что бегут не спринт, а марафон.

Появился полицейский автомобиль. Он несся прямо посередине дороги, игнорируя двойную сплошную линию. И весь светился мигающими огнями. Однако сирена молчала. Возможно, по рации было передано распоряжение отключить звуковое сопровождение. Возможно, в полиции пришли к выводу, что сирены дают обратный результат – только пугают и возбуждают зверей.

При виде патрульного автомобиля зебры остановились, и тот тоже резко затормозил. Интересно, как поступит полицейский? Не станет же он арестовывать животных. Зебры сбились в кучу под светофором, словно приготовились защищаться. На миг возникло замешательство. Животные били копытами, вскидывая головы. Мотор полицейского автомобиля работал, но машина не двигалась с места.

Потом, к моему удивлению, автомобиль дал задний ход. Стал разворачиваться, визжа шинами.

Зебры бросились в погоню. Улицу огласил грохот копыт. Судя по всему, это был стадный инстинкт. На тонких ногах, которые, казалось, летели над землей, животные мчались за машиной, размахивая хвостами. Может, прогоняли опасность, как обычно в саванне скопом отваживали одинокого гепарда. Или же признали в полицейском союзника и, оказавшись в непривычной, непонятной ситуации, решили последовать за ним. Патрульный автомобиль катил вниз по холму, ведя за собой стадо зебр, затем резко повернул и скрылся из виду.

Наступила тишина. Сирены больше не сигналили, звери тоже затихли. Возможно, были сосредоточены на сложной задаче поиска путей к бегству. Такер, сидя рядом со мной, смотрел на город с выражением почти непристойной гордости. Он избавился от страха и теперь наслаждался творением рук своих. Никогда прежде я не видела, чтобы лицо человека светилось столь непомерным самодовольством.

Тишину нарушали шорохи, шум возни. Звери были всюду. На фоне янтарных облаков парила огромная хищная птица. Я посмотрела на запад, и мой взгляд уперся в небоскреб, перечерченный зигзагом пожарной лестницы, по которой кто-то двигался. Не человек. Для человека слишком массивный, да еще и с круглым животом и мохнатыми руками. Орангутанг. Взбирался по лестнице, перебирая руками.

Мое ухо уловило странный звук. Смех. Злобный. Почти человеческий. Я оглядела квартал. В дальнем углу находилась школа. На детской площадке двигались ощетинившиеся черные силуэты – подлезали под горку, обнюхивали качели. Даже после того, как темнота поглотила их, я все еще слышала голоса – безумный смех гиен, вышедших на охоту.

Небо начало светлеть. Каждый раз, стоило мне моргнуть, облака на востоке обретали самостоятельную насыщенность – не просто отражали свет городских огней, а пропитывались багровым сиянием утренней зари. Такер посмотрел на наручные часы. Провел рукой по шее, затеребил ворот футболки.

Над крышами я заметила покачивающуюся голову жирафа. Тело его пряталось между зданиями, поэтому не было видно, как он неуклюже передвигается. Виднелась только морда – рожки наклонялись, нижняя челюсть выпячивалась, уши дергались. Удивительное зрелище. Остановившись, жираф захватил в пасть кленовые листья и ускакал куда-то за здание жилого комплекса.

Я ждала, что он появится с другой стороны дома, но животное больше не давало о себе знать. Зато в одном из верхних окон вспыхнула лампа. Небо с каждой секундой светлело. Город просыпался.

С тротуара внизу донеслось шарканье. Из переулка, изящно постукивая копытами, вышел взлохмаченный снежный баран – размером с мотоцикл, с большими витыми рогами.

Потом чуть дальше по улице отворилась дверь. В двадцати футах от барана из дома вышел какой-то человек. Его силуэт расплывался во мгле. Он направился к одной из припаркованных машин и, положив на крышу портфель, стал возиться с ключами.

Животное, быстро среагировав, поскакало прочь. И внешне мгновенно изменилось. Набирая скорость, баран больше не был похож на приземистую глыбу мяса, а превратился в воздушное существо, подхваченное ветром, словно бумажный змей. На моих глазах он безупречно исполнял акробатические номера. Запрыгнул на почтовый ящик, с него – на крышу припаркованного фургона и взвился на крышу ближайшего здания. В считаные секунды снежный баран взобрался на высоту в тридцать футов. Потом замер на фоне облаков. Прислушался, вертя головой с причудливыми рогами.

Мужчина ничего не заметил. Он открыл дверцу машины, бросил на сиденье портфель. Когда он отъезжал, я услышала, как в его автомобиле заработало радио.

– Жди здесь, – велел Такер.

– Что?

Повернувшись, я увидела, что брат слезает с дерева. Он спрыгнул на траву, отряхнулся, потом поднял на меня глаза и прижал к губам палец.

– Кажется, я понял, где мы находимся, – сказал он. – Пойду схожу за нашей машиной.

– Нет, – возразила я. – Одна я здесь не останусь.

– Здесь тебе будет безопаснее, – сказал Такер.

Я перебралась с сука на ствол и тоже стала спускаться. О кору ободрала порезанную ладонь, пока неуклюже сползала вниз. Рана открылась, на повязке проступила кровь.

– Мы всегда вместе, – твердо заявила я. – Такер и Кори.

Брат воззрился на меня долгим взглядом, посмотрел на мое полное решимости лицо, на красное пятно, расплывающееся на бинтах.

– Мы с тобой одной крови, – сказал он.

Улица сейчас была пустынна. Ни животных. Ни полицейских машин. Ни ранних пешеходов, направляющихся на работу. Мы с Такером перешли через дорогу. В воздухе витал запах выпечки, к которому примешивался вездесущий терпкий соленый дух океана. Небо на востоке было до того ярким, что глаза слепило. Уличные фонари вдоль улицы мигнули один раз, второй и погасли.

– Сюда, – сказал Такер.

Мы свернули в какой-то переулок. Где-то затрубил слон – переливчато загудел, как труба. На стенах еще лежала тень, будто они были затянуты сеткой. Под ногами валялся мусор, земля была в рытвинах. Моя ладонь теперь сильно кровоточила, с нее капала кровь. Я на секунду замешкалась, проверяя промокшую повязку. Пока вытирала струйку о рубашку, Такер ушел вперед.

И вдруг… Не представляю, как нечто столь огромное могло укрыться от нас. На мгновение я не поверила своим глазам.

Из-за мусорного контейнера выступил белый медведь. Он невыразительно смотрел на меня и Такера. Оптическая иллюзия, отражение темноты, белое пятно на негативе.

Говорят, в моменты сильного стресса время замедляется. Для меня каждая секунда обрела прозрачность и четкость, как грани чистейшего бриллианта. Я успела заметить, как зверь, чуть склонив набок голову, разглядывает нас. Успела отметить, что от его шкуры разит рыбой и тиной. Успела увидеть, что крышка мусорного контейнера перекошена: возможно, животное искало объедки. У меня было время вспомнить, что белые медведи способны за милю учуять свежую кровь, а у меня и повязка намокла от крови, и одежда была испачкана в крови.

Такер отступил на полшага, но потом, по-видимому, передумал. Бежать от белого медведя бесполезно – при необходимости он может передвигаться со скоростью автомобиля. Тело зверя – образец разновидностей горного рельефа: плечи – альпийские пики, туловище – заснеженный склон, задние лапы – изрезанные скалы. Я затруднялась определить, насколько далеко он был от нас. Футах в двадцати. Может, в тридцати. Из-за громадных размеров животного у меня сбилось чувство пространственной ориентации.

Темный переулок огласило рычание, сверкнул язык. Зверь стоял в косолапой позе. Шкура его была тусклая, но беспримесного оттенка. Медведь не двигался. Было что-то воистину священное в его неподвижности. А куда ему торопиться? Мир подождет, пока он будет готов действовать. Впервые в жизни я стояла перед живым существом, которому вообще было незнакомо чувство страха.

Такер спохватился первым. Он подскочил ко мне, взял меня под мышки, поднял в воздух и со всей силы куда-то швырнул. Земля подо мной накренилась, я ударилась обо что-то виском, а боком – о грубую железную поверхность. В глазах потемнело. Я думала, что потеряла сознание, но потом увидела над головой кусочек неба. Такер отбросил меня в мусорный контейнер.

Тяжело дыша, я осмотрелась. Контейнер был наполовину наполнен пакетами с мусором, в которых утопали мои руки и ноги. Пакеты засасывали меня, как зыбучие пески. Ребра отзывались болью на каждый вдох. В шве контейнера была щель. Я попыталась пододвинуться к ней. Высвободиться из скользкого болота пакетов мне не удавалось, но я сумела дотянуться глазом до щели, в которую виден был переулок.

Блеск белизны. Быстрое движение. Плечи Такера. Мой брат стоял посреди переулка лицом к медведю.

Атака была столь стремительной и внезапной, что я даже не поняла, как это произошло. Медведь предварительно не припал к земле, не оскалился, не подал предупредительного сигнала, не оповестил сородичей, не издал торжествующего рыка. В одно мгновение из неподвижного изваяния он трансформировался в необоримую силу. Он ринулся к моему брату, совершенно бесшумно касаясь лапами земли. Устремился в легком грациозном броске. По тому, как зверь двигался, как раскачивалось и подпрыгивало его массивное тело, было видно, что у него под густой неопрятной шерстью идеальная мощная мускулатура.

Я ждала, что Такер бросится бежать. Он же должен попытаться спастись. Я силилась закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Казалось, я парализована, как это бывало со мной в кошмарных снах. Треск чего-то рвущегося, влажный вздох, хлюпанье, снова медвежий рев. Такер не произнес ни слова. Сейчас я видела перед собой только белое. Зверь стоял ко мне задом, его шерсть окропляла кровь.

Потом в поле моего зрения снова появился Такер. По его позе я поняла, что он тяжело ранен. Брат держался за бок, от боли раздвинув губы в напряженном оскале. Вдвоем с медведем они стали кружить друг подле друга. Брат пошатывался, медведь ступал крадучись, с удовлетворенным видом. Такер медленно двигался вдоль стены, обеими руками зажимая живот. Сквозь его пальцы фонтаном била кровь. В бедре, среди лохмотьев разодранной ткани джинсов, также зияла глубокая рваная рана. Медведь вышагивал неторопливо – молча, без всякой суеты. Хищник высшего порядка в своей стихии.

Брат посмотрел на меня. Клянусь, он увидел меня – мое лицо, прижатое к щели в контейнере.

Медведь поднялся на задние лапы. Стал еще больше, если такое вообще возможно. Голова задевала облака, когти были выпущены, спина выгнута дугой. Пирамида из мрамора и льда.

Это мое последнее воспоминание о Такере. Раннее утро, тот переулок. В лице брата не читалось ни тревоги, ни сожаления. В широко открытых глазах застыло восторженное изумление. Медведь издал зычный рык, от которого у меня чуть не полопались барабанные перепонки. Такер раскинул в стороны руки – то ли имитируя позу хищника, то ли предлагая ему обняться. Зверь накрыл его своим телом, словно укутал в снежное одеяло.

Я услышала хлюпающий хруст ломающихся костей. Мне все еще была видна одна рука Такера – забинтованная, с растопыренными пальцами. Зверь стиснул его в своих медвежьих объятиях, ломая ему позвоночник. Рука брата дернулась и обмякла.

Я отерла глаза, которые заволакивала пелена слез. Зверь ткнулся рылом в ключицу брата. Его челюсти с лязгом сомкнулись. Несколько мгновений он так и стоял с опущенной головой. Потом, зарычав, принялся мотать безвольное тело Такера из стороны в сторону, как собака – тряпичную куклу. На кирпичную стену полетели алые брызги. В челюстях огромного зверя брат казался невесомым. А ведь он был рослым, широкоплечим, с мускулистыми руками, но все это было ничто в сравнении с мощью громадного медведя. Конечности Такера как-то странно болтались, измазывая кровью белую шерсть зверя. Медведь задрал высоко одну лапу. На его когтях краснели ошметки мяса. Я увидела изгиб плеча исполина и блеск клыков. От добродушия на медвежьей морде не осталось и следа. Черные, как уголья, глаза свирепо сверкали, лоб был отмечен боевой раскраской, брюхо как будто залатали красными лоскутами.

Медведь снова поднялся на задние лапы, швырнув Такера на землю. Тело плюхнулось с глухим стуком – живой человек так не мог упасть. Он превратился в нечто бесформенное, аморфное. Кости стали мягкими, ноги были оторваны, из разодранного горла периодически била кровь, как гейзер. Это был изуродованный кусок мяса – все, что осталось от моего брата. Добыча хищника. Белый медведь раззявил окровавленную пасть и издал победоносный рев.

И на этом все кончилось. Такера не стало.