Львы проголодались. Я слышу их хриплый негодующий рев, шагая сквозь высокую траву с сумкой сырого мяса через плечо. В вольере почти двадцать особей. Завидев меня – мою худощавую прямую фигуру в мерцающем озере прерии, – львы в знак приветствия тыкаются носами в ограждение, помечают проволоку своим запахом. За многие годы такого поведения зверей металлическая сетка в нижней части выгнулась наружу, приняв форму выпуклостей.

Все мои львы – спасенные животные. Большинство достигли преклонных лет. Их привезли сюда из цирков и зоопарков, где они стали не нужны. Несколько львов принадлежали частным владельцам, которым хотелось иметь экзотических питомцев; но, приобретая их, они сами не понимали, во что ввязываются. Теперь этим большим кошкам обеспечена благополучная жизнь. Они блаженствуют в траве, спят по двадцать часов в сутки. Если есть настроение, резвятся, как котята. По ночам, повинуясь инстинкту, рыскают по вольеру, хотя охотиться им не на кого, да и накормлены они всегда сытно. Порой будят меня своей боевой песней.

Я кидаю им мясо через отверстие в калитке. Чарли, косматый самец, трется у ограждения, ждет, что я его приласкаю. Ему почти двадцать лет, по львиным меркам – дряхлый старик. Он слеп на один глаз, грива у него клочковатая, как облетевший одуванчик. Просовываю пальцы сквозь металлическую сетку и чешу его за ушами. Он урчит громче, чем автомобильный двигатель.

Это – «Дикая природа».

Приют для животных «Дикая природа» – его официальное название – я основала двадцать пять лет назад. Тогда у меня были всего две лошади, три собаки и акр земли. Теперь под моим началом трудятся десять человек, а мои угодья занимают несколько сот акров. На моем попечении восемнадцать львов, тридцать шесть коров, два тигра, снежный барс, пять гепардов, семнадцать медведей, шесть свиней, двенадцать лошадей, пятьдесят две собаки, три осла, бессчетное количество одичавших кошек, которые приходят и уходят, когда им вздумается, а также козел по кличке Леденец. «Дикая природа» – рай для брошенных животных. Они прибыли ко мне с ферм, из зоопарков, зоомагазинов, питомников, загонов, с арен собачьих боев и после встречи с браконьерами. Все это бездомные животные, беглецы. Отторженцы, как я когда-то усвоила.

Все утро я обхожу свои владения, следуя обычным маршрутом. Краем глаза замечаю какое-то движение: это гепард гоняется за любимым мячом. Издалека доносится взволнованное ржание. Одна из лошадей чем-то обеспокоена. Но не сильно. Подобно чуткому родителю, по характеру издаваемых звуков я на слух определяю степень встревоженности животного и решаю, требуется ли мое вмешательство. Коровы не стоят на месте, разгуливают по склону холма – постоянно жуют, довольно мычат. Большинство особей в стаде связаны кровным родством. Будь их воля, коровы всю жизнь держались бы семейными группами. Когда телят забирают от матерей – обычная практика на фермах, – те долго не могут прийти в себя от горя. Я иду по коровьему загону, проверяя размер брикетов кормовой соли и уровень воды в питьевых желобах.

Ежедневно я осматриваю каждое из своих животных. Несу ответственность за их питание, физическое и эмоциональное здоровье, за их жизнь и смерть. Всех своих питомцев я знаю по именам, хотя сами животные их не знают. Имена – это понятия человеческие.

Заботиться о животных мне помогают мои сотрудники, которые также занимаются привлечением финансовых средств и продажей билетов. Да, они помогают мне с животными, но основная их работа заключается в том, чтобы выбивать субсидии и держать в узде туристов. А еще они ведут работу в соцсетях, поскольку и сети, и общественная среда – вне сферы моих интересов. Через них происходит взаимодействие приюта с прессой: я с журналистами не общаюсь – по очевидным причинам. «Дикая природа» существует на пожертвования и доходы от туризма. Люди едут издалека, чтобы посмотреть на моих животных. Весь парк на высоте двадцати футов над землей опутан сетью металлических дорожек, которые поддерживает на весу сложная система лесов. Я привыкла выполнять свою работу под аккомпанемент голосов, щелчки фотоаппаратов и звонкий топот шагов, раздающихся у меня над головой. Подвесные пути – моя идея. Животные редко смотрят вверх. В зоопарках постоянное присутствие людей на уровне глаз приводит животных в крайнее волнение, пробуждая в хищниках охотничий инстинкт, а у остальных вызывая реакцию «бей или беги». Звери в зоопарке постоянно перевозбуждены и встревожены оттого, что за ними наблюдают. Здесь же, в «Дикой природе», мои подопечные не обращают внимания на толпы посетителей, заполняющих парк каждый день после полудня. На подвесных тропах туристы находятся вне поля зрения животных.

Из людей только я одна живу в приюте. Из окна моей спальни виден почти весь парк. «Дикая природа» для меня такое же прибежище, как для моих львов и собак. Мы – существа без роду, без племени, везде чужие, не вписываемся в рамки классификации животных по степени дикости. Мы – ни то ни се; у нас нет своего места в этом мире. Мы – подлинные жертвы эры человечества.

Теперь я уже старше Такера. Об этом я думаю каждый божий день.

Несколько десятков лет миновало с того лета, когда я исчезла, но с тех пор прежней я уже никогда не была. Я с детства не ем мяса. Покупаю местные продукты, отходы пускаю на компост, одежду сушу на солнце. Мое тело отмечено зарубцевавшимися розовыми шрамами: на руке – от укуса льва, на бедре – от копыта лошади. Другие шрамы оставил Такер: на ладони до сих пор виден затянувшийся порез от его ножа. Я стригусь под мальчишку, но волосы мои уже тронуты сединой. За то лето, пока я находилась в бегах, я отвыкла восхищаться собственной внешностью. Я составила завещание и копию отправила Дарлин – назначила ее исполнительницей завещания и указала, что все мое имущество должно быть передано приюту «Дикая природа». Свои органы я завещала в донорский фонд. Велела, чтобы мое тело, не бальзамируя, предали земле, и на моей могиле посадили дерево. В целом я стараюсь идти по жизни, не производя разрушений, не оставляя углеродного следа, не отбрасывая тени, не создавая рябь, – стараюсь жить легко и естественно, как животные.

За это, конечно, надо благодарить Такера. Я стала его творением.

После полудня жара усиливается; угодья «Дикой природы», словно отполированные, сверкают на солнце. Львы дремлют, развалившись в траве. Один из тигров ныряет в пруд, привлекая толпу зрителей. Над моей головой люди бегут по подвесным тропам, спеша запечатлеть на фото купающегося полосатого зверя. А я делаю свою работу. В большой морозильной камере хранится «мороженое», которым я потчую своих хищников в такие знойные дни, как сегодня. Сейчас я гружу на тележку замороженные шары размером с баскетбольный мяч, слепленные из крови и потрохов, и везу их медведям и большим кошкам. Медведица-гризли в восторге. Встав на задние лапы, передними она хватает угощение и уходит с ним в тень. Львы борются между собой за право первыми отведать холодного лакомства. Снежный барс лижет «мороженое» с блаженным выражением на морде, пачкая в крови лапы и шерсть на горле.

Такер тоже был бы в восторге. Бывают моменты, когда я готова отдать что угодно, лишь бы еще раз поговорить с ним. Я рассказала бы ему про «Дикую природу». Про нашу семью, которую ему так и не довелось по-настоящему узнать. Про Джейн – она теперь футбольный тренер, живет в Оклохама-Сити. Про Дарлин и Роя. У них есть дети, все разного роста, разной комплекции, но все одинаково смуглые, с кожей медового оттенка, легкие и быстрые, как ветер. Я рассказала бы брату, что все еще учусь быть человеком. Что такое любовь, я узнала не от него, а вопреки ему. В отсутствие родителей были только два взрослых человека, на которых я могла равняться. Мама отдала свою жизнь ради того, чтобы жила я, – самое ужасное и восхитительное выражение любви. Отца я не помню, но он научил Дарлин, как надо любить меня, как найти меня, и это все, что мне нужно знать. Брат, напротив, свою привязанность ко мне выражал своеобразно: потчевал меня выдумками, создавая собственную вселенную. Он безумно обожал меня, и под его влиянием я изменилась безвозвратно. Тем летом, что мы провели с ним вдвоем, я была его творением, его братом, его вторым «я».

Не знаю, любил ли он Кору. Не знаю, понимал ли он когда-нибудь Кору.

Я рассказала свою историю, записала все, что случилось с нами тем летом, и это значит, что Такер живет в моей памяти. О нем напоминают странные вещи: звяканье автомобильных ключей, запах древесного дыма, терпкий вкус корневого пива на языке. Много лет назад я забрала прах Такера с каминной полки в доме Дарлин. Теперь он покоится на подоконнике в моей кухне с видом на львиный вольер. В конце концов мы оба нашли дорогу в Дикую природу.

И все это, как вам известно, чистая правда. Так на самом деле и было.

Даже теперь, по прошествии многих лет после гибели брата, я порой вижу его во сне. Ощущаю вибрацию колес, катящих по асфальту. Передо мной разворачивается Оклахома: пожелтевшая от жары трава; небо, сухое и плотное, как пергаментная бумага. В такие моменты мною владеет чувство, которое охватывало меня, когда мы колесили по дорогам. С тех пор ничего подобного я не испытывала – во всяком случае, наяву. Ощущение полнейшей свободы – оторванности от всех ограничений, какие налагает жизнь: от семьи и от общества, от законов морали и возможных последствий их несоблюдения. Кажется, что я плыву вне времени и пространства.

За рулем – Такер. Он давит на газ и радостно хохочет, давая выход своему безудержному ликованию.

И мы исчезаем.