20

В каморке стоял кромешный мрак, глаза можно было бы и не открывать. Заторможенная, растерянная, я пошевелила пальцами перед лицом. Своей руки я не видела, не заметила даже намека на движение в густой темноте.

Только шумное дыхание Такера свидетельствовало о том, что я не сплю, – что физический мир все еще существует.

– Такер, – шепотом позвала я брата.

Ритм его сапа не изменился. Я села и принялась ощупывать ладонью неровный пол, ища фонарь. Обычно мы с братом, ложась спать, фонарь клали между нашими телами, но сейчас я не могла его найти. Рука наткнулась на основание ведра, в которое мы справляли нужду, и моча в нем заплескалась.

– Такер, – снова позвала я, на этот раз громче.

Никакой реакции. Меня охватила клаустрофобия. Теперь я вспомнила, что мне снилось, будто меня похоронили заживо: воздух кончается, сверху на меня давит масса земли, я медленно умираю в запечатанном гробу, и спасения ждать неоткуда.

Может быть, кошмарный сон все еще продолжался. В конце концов, вместе со своим исчезнувшим братом я находилась в поврежденном укрытии от торнадо, под нашим бывшим разрушенным домом, среди руин нашего бывшего поселка. Я не знала, который сейчас час, какой день недели, какое число. Легкие забивал смрад плесени и пота. Не было ни электричества, ни водопровода. Отсутствовали фоновые шумы человеческого бытия – гудение электроприборов, бульканье в канализационных трубах, всякие механические звуки, которые раньше доносились со всех сторон. В крошечном бункере я не рисковала подниматься на ноги без фонаря: запросто могла бы о полку разбить себе голову.

Хныкая, я шарила и шарила на полу. Наконец наткнулась на руку брата, горячую, как уголь – у него был жар, – и затрясла ее.

– Проснись, – потребовала я.

– Щас, минутку, – промычал он.

Я не двинулась с места, сжимая его руку. Такеру всегда требовалось какое-то время, чтобы выпутаться из тисков сна, а сейчас тем более – ведь раны его еще не зажили.

Последние недели мы с Такером жили под землей. Время текло мучительно медленно. По утрам в бункере было относительно прохладно, но от оклахомского солнца нет спасения, и к трем часам дня наше убежище превращалось в духовку, в которой жара застаивалась и усиливалась. Рот залепляла вонь – вонь нашей мочи, испарявшейся и оседавшей конденсатом в ведре; вонь гниющих остатков пищи в опустошенных консервных банках; вонь грязи и мышиного помета. Вонь пота Такера и моего собственного. Ко всем этих тошнотворным запахам примешивался еще кислый душок его ран, в которых створаживалась кровь. Я как могла старалась менять ему повязки, смазывая раны антисептиком, но процесс исцеления протекал вяло и сопровождался зловонием.

Такер, ослабев от потери крови и перенесенного шока, почти все время спал. Поэтому и я тоже дремала, растянувшись на полу рядом с ним. Делать-то больше было нечего. Днем выходить из бункера мне не дозволялось. Нормального мобильного телефона, с приложениями и играми, Такер не имел – с собой у него был только пластиковый пакет с дешевыми одноразовыми телефонами. Никогда еще я не была так надолго лишена возможности посмотреть на какой-нибудь экран. Я до жути скучала по телевизору, аж внутри все переворачивалось. Почти так же сильно, как скучала по Дарлин и Джейн. Я считала вдохи и выдохи, пока не сбивалась со счета. В невыносимом смраде миазмов пыталась различить дух токсичных отходов (хотя Такер неустанно твердил, чтобы я об этом не беспокоилась). В своем воображении пересматривала любимые фильмы, стараясь вспоминать кадр за кадром в верной последовательности. Сон был желанным отдохновением от темноты, тишины и одуряющего запаха.

Только голос Такера не давал мне тронуться рассудком. Если он не спал, то неизменно рассказывал что-то поучительное. Поначалу наши беседы были редкими, но он постепенно поправлялся и находился в состоянии бодрствования все дольше и дольше. Такер делился со мной знаниями, которые он приобрел с тех пор, как сбежал из дома, и я ловила каждое его слово. Голос у брата был искренний, убедительный. Все остальное было мерзким, казалось нереальным: что я живу не дома, не хожу в школу; что я давно не купалась и волосы мои засалились от грязи; что я сплю на бетонном полу; что все мое существо жужжит, вибрирует от не находящей выхода энергии. Это была изощренная пытка. Я терпела лишения (отсутствие света, часов, Дарлин, чего-либо знакомого, привычного) и ежесекундно подвергалась воздействию ужасных раздражителей (нестерпимая вонь, невыносимая духота). Все, что мне оставалось, это цепляться за уроки Такера.

Он часто говорил о том, что жизнь на Земле находится в свободном падении. Половина приматов на планете – на грани истребления. Исчезнут обезьяны и лемуры, шептал он. Исчезнут гориллы. Под угрозой вымирания – половина всех беспозвоночных. Прощайте, насекомые, моллюски, осьминоги. В опасности треть всех позвоночных. Сорок процентов разновидностей рыб. Сотни видов птиц уже уничтожены. Амфибии вот-вот канут в небытие.

По словам Такера, насекомые вымирают стаями. Пчелы в беде. Треть всех бабочек уже исчезли. Почти все ортоптероидные умерли. Это сверчки и кузнечики. Он объяснил, что с гибелью опыляющих насекомых умрут и растения. Все леса на Земле, вся растительность прерий и садов, вся какая есть зелень – всё зачахнет. И кто в этом виноват? Кто загрязняет воздух и воду?

Люди, отвечала я.

Кто вырубает дождевые леса?

Люди.

Кто привозит инвазивные виды?

Люди.

Свои уроки Такер зачастую проводил в форме вопросов и ответов. Мне не полагалось быть пассивным слушателем. Такер требовал от меня сосредоточенности и участия.

Через несколько десятков лет вымрет половина животного мира. Это уже был неоспоримый факт, который в научном сообществе сомнению не подвергался. Цифры говорили сами за себя. Обычно стабильная экосистема теряла от одного до пяти видов в год. Теперь темпы вымирания животных увеличились в тысячу раз. Каждый день исчезали десятки видов.

Кто разрушает их среду обитания?

Люди.

Кто убивает их забавы ради?

Люди.

Что означает «антропоцен»?

Эра человечества.

Я почувствовала, как брат в темноте возле меня зашевелился. Вздохнул, выдохнул, выпустил мою руку. Мгновением позже зажегся фонарь. Лампочка горела тускло, трещала, но моим глазам все равно потребовалось время, чтобы привыкнуть к слабому свету. Внезапно луч метнулся в сторону. Я вздрогнула от неожиданности. Такер осветил фонарем каждый угол каморки, затем принюхался и заявил:

– Воняет от тебя.

– Это от тебя воняет.

– И то верно. Так, давай посмотрим, который час.

Он сел на полу и поморщился от боли, прижимая к животу больную руку. На его ладонь было страшно смотреть: изувеченная, пятнистая, на месте двух пальцев – обрубки. Струпья отшелушились, обнажив новую здоровую кожу, розовато-лиловую по цвету и тонкую, мягкую на ощупь.

Нога была в таком же состоянии. Глубокие раны сузились, закрылись. Стали похожи на татуировку, сделанную красными чернилами. Икра была бугристой, неровной. Воспаление пока не сошло, нога оставалась очень слабой. Такеру все еще требовался покой. Он поправлялся, но до конца не выздоровел.

Я смотрела, как он заковылял к выходу. Осторожно приоткрыл дверь. В бункер ворвался поток прохлады, и мы оба с благодарностью вдохнули свежий воздух.

– На улице темно, – сообщил он. – Наверное, около полуночи.

Я вскочила на ноги и протиснулась мимо брата. Ради ночей я жила. Взбираясь по ступенькам подвала, я чувствовала, как ветер обдувает меня, высушивает на мне пот. Я знала, что сейчас лето и воздух теплый, но после душного склепа казалось, будто я попала в Арктику. Я смотрела на разрушенный поселок. Ничто здесь не было похоже на творение рук человеческих. Кучи щебня можно было принять за холмы, покореженные бытовые приборы – за каменные глыбы, расщепленные останки телефонных столбов – за деревья. Стрекотали цикады, ухала сова, над головой раздавался трепет крыльев летучих мышей.

Торнадо был подарком судьбы, часто говорил Такер. Благодаря торнадо я прозрел.

За последние недели брат много чего мне объяснил. Люди в большинстве своем не способны понять, в каком бедственном положении находятся животные. У людей есть крыша над головой, они не голодают. Защищены со всех сторон. Но даже если бы им были известны факты и цифры, они все равно не сумели бы постичь весь масштаб этой катастрофы.

Я тоже был таким, говорил Такер. Торнадо меня изменил.

Торнадо оголил фасад человеческой цивилизации. Напомнил ему, что он тоже животное. Научные термины – утрата среды обитания, мертвая зона, на грани – теперь были не пустые слова. Он испытал это на собственной шкуре.

Это конец света, не раз заявлял он.

Теперь, когда я стояла посреди чернильных развалин нашего бывшего дома, в окружении руин и тишины, мне было легко ему поверить.

– Эй, – шикнул Такер. – Давай назад.

Я стала осторожно спускаться по рассыпающейся лестнице в кратер подвала. Брат лучом фонаря освещал передо мной каждую ступеньку.

– У меня хорошие новости, – сказал он.

– Что за новости?

Он направил фонарь вверх, освещая свое лицо снизу. Его верхняя губа и нижняя часть носа засверкали золотом.

– Мы уезжаем.

– Правда? – охнула я.

– Правдивее не бывает.

Такер улыбнулся, все так же снизу направляя луч фонаря на свое лицо, одновременно жуткое и веселое. Я кинулась к брату, крепко обняла его обеими руками.

– Спасибо, спасибо, – забормотала я ему в живот.

Он рассмеялся, потрепав меня по плечу.

– Собирай свои вещи.

Я не медлила ни минуты. Не хотела, чтобы у него был шанс передумать. За то время, что мы прятались в бункере, Такер ни разу не намекнул, долго ли еще нам предстоит скрываться под землей. Меня отъезд манил, как свет в конце тоннеля, но я не знала, сколько еще ждать. Каждый раз, когда спрашивала Такера, он задумывался, словно сверялся по каким-то своим внутренним часам, а потом говорил: «Еще рано». С самого начала брат дал мне четко понять, что он хранитель всех знаний, как о мире в целом, так и о нашем маленьком мирке.

Я ползала по бункеру, подбирая грязную футболку, плюшевого медведя и мятые джинсы, валявшиеся в углу. Принялась упаковывать оставшиеся консервы и бутылки с водой, но Такер сказал ничего этого не брать. По дороге купим свежую провизию, объяснил он.

Собрав вещи, я вышла из бункера и смело, с размаху хлопнула дверью. Поставила финальную точку. Как здорово! Машина, частично скрытая за кучами щебня, стояла там, где мы ее оставили. Я часто проверяла, на месте ли «универсал». Хотела убедиться, что наше средство спасения никуда не делось.

Волоча за собой рюкзак, я направилась к лестнице.

– Подожди, – окликнул меня Такер.

Что-то сверкнуло во мгле. Какой-то серебристый предмет. Ножницы. Должно быть, он нашел их на папином верстаке – на том, что от него осталось.

– Иди сюда, – велел брат.

У меня сжалось сердце. Медленно я опустила рюкзак на пол. Спросила:

– Думаешь, надо?

– Да.

Труднее всего оказалось срезать первую прядь. Такер собрал мои волосы в хвостик, наклонял мою голову и так, и эдак, решая, с чего начать. Ножницы были недостаточно острые, и Такеру никак не удавалось быстро и ровно срезать хвостик. Он кромсал и пилил мои волосы, стягивал их так туго, что на глазах у меня выступали слезы.

Потом я услышала, как ножницы чиркнули. Мои локоны снова рассыпались, но теперь они доходили мне только до подбородка. Такер подрезал их на целый фут.

Я застонала. Застыла с открытым ртом. Девять лет жизни.

Такер отшвырнул в сторону копну моих срезанных кудрей. Мертвые, безжизненные, грязные, они с глухим стуком упали на пол. А ведь в них была заключена вся моя жизнь. Возможно, когда-то давно отец ерошил мои локоны, Джейн часто заплетала их в косу. Дарлин часами распутывала узелки в моих кудряшках.

Такер ножницами захватил мои волосы на уровне щеки и продолжал их чекрыжить. В его лице не читалось ни капли сожаления. Боли я не чувствовала, и оттого расставаться с волосами было еще тяжелее. Я пребывала в смятении. Хотела, чтобы были хоть какие-то ощущения – пульсация, кровь, хоть что-то, подчеркивающее громадную значимость того, что со мной происходило.

Стрижка заняла много времени. Я закрыла глаза, не в силах смотреть, как мои кудри сыплются с меня. Брат молчал, но его голос все равно звенел в голове. Объяснения Такера роились в мозгу, пока ножницы танцевали в его руках.

Сейчас я расскажу тебе про классификацию животных по степени дикости. Это очень важно. Слушай и запоминай.

Ножницы скользнули по моему горлу. Сосредоточенный на своем занятии, Такер напевал с закрытым ртом.

Первая ступень – дикие животные. Они рождаются и умирают в условиях дикой природы. И за свою жизнь никогда не имеют дела с человеком.

Его руки порхали над моей головой. Он сделал мне неровную челку, а потом и вовсе ее состриг.

Вторая ступень – одичавшие животные. Они начинают свою жизнь с человеком – как одомашненные или в клетке, – но потом освобождаются. Возвращаются в дикую природу и ведут полудикое существование. Полного восстановления их исконной дикой формы не происходит.

Такер теперь чикал ножницами у самого моего черепа, срезая то, что осталось. Короче, еще короче. Боли я по-прежнему не чувствовала – физической, во всяком случае.

Третья ступень – прирученные животные. Эти – самые опасные. Дикие животные, привыкшие к человеку. Они перестают бояться людей. Если ты кормишь птичек у своего дома, они начинают полагаться на тебя, и, стоит тебе по какой-то причине перестать их кормить, они умрут от голода. Если один раз покормить оленя, он без страха подойдет к какому-то другому охотнику в надежде получить пищу и будет застрелен. Если покормить медведя, он превратится в угрозу. Вломится к кому-нибудь в дом или раздерет чью-то палатку, чтобы добраться до еды. В итоге его придется остановить. Приручая дикое животное, ты его убиваешь.

Теперь Такер работал медленно, состригая волосы с моей макушки. Казалось, ножницы чикали где-то между моим разумом и телом. Вместе с волосами он срезал что-то еще, что-то внутри меня – удалял оболочку моих мыслей, иссекал мою индивидуальность.

Четвертая ступень – одомашненные животные. Собаки, лошади, коровы. Эти животные так давно живут с человеком, что это полностью изменило их природу. В их мозгу закрепилось, что они зависят от нас. Если выпустить их в дикую природу, они не будут знать, что делать.

Такер у меня за спиной крякнул. Верхний край одного уха пронзила острая боль. Что-то заструилось сбоку по шее.

Пятая ступень – люди. Подобных нам нет во всем животном мире. Мы изменяем все, к чему прикасаемся. Главным образом, разрушаем.

Верхний выступ уха горел. Я подняла руку, осторожно потрогала его. Такер срезал крошечный кусочек моей плоти, и ухо, как и все раны на голове, сильно кровоточило.

Я вздохнула с облегчением. Наконец-то я чувствовала боль. Это то, что мне было нужно: получить ощутимое, телесное доказательство потрясения и трансформации, которые я переживала.

– Стой смирно, – велел Такер.

Он стянул с себя футболку, скомкал ее в руках. Обнаженный по пояс, наклонился ко мне, промокнул кровь на шее. Надавил на рану, отчего я поморщилась. Потом стал вертеть и крутить меня, рассматривая свою работу.

– Готово, – изрек он.

Брат дал мне осколок зеркала и направил на него луч фонаря, чтобы я увидела свое отражение. Перемена была разительной. Я изумленно таращилась на незнакомого ребенка, смотревшего на меня из зеркала. Теперь я была копия Такера, только юного. Возможно, так он выглядел в детстве, еще до моего рождения.

Мир вокруг тоже стал другим. Кудряшки больше не заслоняли с боков обзор, и поле зрения у меня расширилось. Воздух тоже ощущался ближе, проникая в потайные уголки на моем теле; ветерок целовал впадинку за ухом и ласкал оголенный затылок – не самое приятное прикосновение. Небо тоже стало шире. Каждый жест воспринимался как нечто чуждое, незнакомое. Голова, казалось, обрела невесомость, и, тряхнув ею, я не почувствовала умиротворяющей тяжести волос на своих плечах.

В самой голове тоже ощущалась неестественная легкость, и мне это не нравилось. Чего-то не хватало, каких-то органов души, невидимых, но очень важных.

Мне было всего девять лет. Я еще не могла подобрать слов, чтобы дать определение тому, что у меня отняли.

Но Такер, как это часто бывало, прочитал мои мысли. Он бережно заключил в ладонь мой подбородок и произнес:

– Абракадабра. Кора переродилась.

21

Мы ехали долго, оставляя за собой милю за милеи, день за днем. Сначала в коричнево-желтом «универсале», потрепанном, задрипанном, с вмятиной на боку, явно оставленной чьей-то ногой. Потом – в проржавевшем, покрытом копотью пикапе с почти стершимися и заляпанными грязью номерами. Потом – в зеленом седане, где с зеркала заднего вида свисали два ворсистых кубика и распятие на цепочке из бисера. Обивка провоняла табаком. Мотор глохнул при скорости меньше десяти миль в час и перегревался, если скорость была выше пятидесяти.

Каждому автомобилю я давала имя – Болван, Грязнуля, Вонючка, – хоть Такер и предупредил, что ни одна из этих машин нам не принадлежит. Пересаживаясь на очередной автомобиль, прежний мы бросали, как змея – кожу. От Болвана избавились через неделю. Такер припарковал его за круглосуточным магазинчиком в маленьком городке, где уличное освещение обеспечивала всего одна мигающая лампочка на фонарном столбе. Грязнулю оставили у полуразрушенной фермы. Я не знала, где Такер научился заводить машину без ключа зажигания – в папином гараже или после того, как сбежал от нас. Брат объяснил, что нам необходимо регулярно и часто менять транспорт. Не хотел, чтобы мы подолгу были привязаны к какому-то одному автомобилю.

Стоял июль, и мы были постоянно в пути. У Такера имелся план, но меня он в него пока не посвящал. Мы внесем свой вклад, говорил он. Мы изменим мир. Иногда он вытаскивал из рюкзака карту и раскладывал ее на капоте. Обливаясь потом, стоял в бейсболке под палящим солнцем и внимательно смотрел на карту, словно в ней содержалось некое пророчество. Я топталась рядом, пытаясь понять, что он видит в паутине цветных линий и символов на бумаге, измятой из-за того, что ее неправильно складывали. Такер обвел в круг какой-то город к западу от нас: Амарилло (штат Техас).

Но я не замечала, чтобы он очень уж торопился туда. У нас находилось время и на то, чтобы отклониться от намеченного маршрута и поблуждать. Мы держались дорог местного значения. Такер сказал, что на шоссе нам лучше не соваться. Там понатыканы камеры слежения, радары для контроля скорости, и вообще слишком много свидетелей. Поэтому мы ехали по грунтовкам через кукурузные поля. О дно машины ударялась галька, рессоры стонали на рытвинах. Воздух был сухой и горячий. Жуки плющились, разбиваясь о лобовое стекло, когда мы буксовали на вязких глинистых проселках.

А я просто радовалась, что мы покинули бункер. Мне было все равно, куда мы едем. Главное, мы были на воздухе, не под землей. Все стекла в машине были опущены. Включив радио на полную громкость, мы во все горло орали песни. Ни в одной из угнанных нами машин не работал кондиционер, но я не жаловалась. За золотистой ширью сжатых полей открывалась бесконечная даль. Каждое утро солнце появлялось в зеркале заднего вида и вечером исчезало за лобовым стеклом. Шелковистое голубое небо было пришпилено к горизонту, висело, словно блузка на бельевой веревке. Пшеница переливалась на свету. Стрекозы барахтались в завихрениях воздуха, взбудораженного нашим автомобилем. Грифы кружили в вышине, парили в воздушных потоках, расправив неподвижные крылья.

Раны Такера еще не зажили. Машину он вел одной – здоровой – рукой; больную держал на коленях. История его страданий отпечаталась на его теле, как абзацы текста в книге. Шрамы рассказывали все, что с ним произошло: осколок, врезавшийся в мышцу; оторванный палец; глянцевые полосы на месте ожогов.

Однако настроение у брата было отличное. Он получал удовольствие от нашего автопутешествия. Смеялся над моими шутками. Предлагал мне порулить, но на педали нажимал сам. Расспрашивал про мою жизнь. К такому вниманию я не привыкла. Дома Дарлин и Джейн всегда были усталыми, подавленными или торчали в своих телефонах. Дома я обычно была предоставлена самой себе. Но Такер относился ко мне по-другому. Проявлял пристальный интерес; мне казалось, будто на меня направлен луч прожектора, и в его теплом сиянии я невольно преисполнялась собственной значимости.

Теперь наш путь пролегал по гористой местности. Нечто новое для меня. Мерси был плоский город на плоской равнине – монета на ровной поверхности стола. Мне нравилось, как у меня ухало в животе, когда мы устремлялись по дороге, которая, перевалив через вершину, резко уходила вниз, в долину. Мне нравились тенистые впадины – прохладные сумрачные ущелья между отвесными скалами, куда не проникало солнце, – составлявшие здешний рельеф. Колеся по холмам Оклахомского выступа, я получила новые впечатления о процессе движения. Когда мы ехали по равнине, даже если мчались со скоростью 60 миль в час, у меня часто возникала иллюзия, будто мы стоим на месте. Все заметные объекты местности находились слишком далеко, и оттого казалось, что они всегда находятся на одном и том же расстоянии от нас. Амбары, купы деревьев на горизонте, силосные башни всегда оставались на одном месте, неподвижные и далекие, словно звезды. Только когда мы достигли холмов, я осознала, что мы куда-то едем. Вверх по одному склону, вниз – по другому. Держа курс на запад.

Порой я смотрела в боковое зеркало и не узнавала себя. Без длинных волос, обрамлявших мое лицо, оно выглядело совсем иначе – каким-то обнаженным, немного беззащитным, более юным, чем раньше. Теперь были видны мои уши. И строение черепа. Стриженая овца. Весеннее поле, только-только начинавшее зацветать.

Такер тоже пожертвовал своей волнистой шевелюрой. Обчекрыжив меня, он срезал свой собственный конский хвостик, а потом вручил ножницы мне. Теперь внешнее сходство между нами было более заметно: брови домиком, изящные уши, кривые улыбки. Все это входило в план Такера. Полиция искала взрослого мужчину (с конским хвостиком) и его младшую сестренку (с длинными темными волосами), поэтому мы изменили внешность, подобно шпионам в стане врага.

Теперь я была мальчиком.

На людях Такер звал меня Кори. Это имя было почти как мое настоящее, и я на него откликалась машинально. Брат не позволял мне надевать ободок всех цветов радуги и носки с китами. Мои яркие девчачьи вьетнамки и подаренный Дарлин медальон в форме сердечка лежали на дне рюкзака. Я ходила в джинсовых шортах и майках, в полукомбинезоне, иногда даже не поддевая под него рубашку, так что из-под лямок выглядывали соски. (Мальчикового нижнего белья у меня, естественно, не было, и я носила свои трусики – красные, цветастые, в горошек. Хоть какое-то утешение. Сокровенный талисман моей прежней индивидуальности.) Такер сказал, что я еще ребенок и на моем лице нечетко выражены гендерные признаки. Я подолгу смотрелась в боковое зеркало того автомобиля, на котором мы ехали, – пыталась понять, так ли это. Внимательно разглядывала свои ясные карие глаза, широкий лоб, выступ подбородка. Училась ходить, как мальчишка. Училась сплевывать. Училась сидеть в машине, как Такер: локоть небрежно лежит на открытом окне, ноги расставлены, подбородок поднят.

Когда мы останавливались, чтобы купить продукты питания или заправить машину, он был крайне осторожен. Никогда сразу не заходил в магазин или в аптеку, а прежде проверял, нет ли поблизости камер видеонаблюдения или полицейских автомобилей. Делая покупки, всегда низко надвигал на глаза козырек бейсболки, чтобы лица было не разглядеть. Мы никогда не ели в кафе. Такер опасался подолгу бывать в толпе, боялся, что официантка может нас запомнить. На заднем сиденье мы возили портативный холодильник, забитый сырными палочками и кока-колой. Питались мы, главным образом, арахисовым маслом и джемом. (Такер был вегетарианцем, а значит и я по умолчанию была теперь вегетарианкой.) На автозаправках он разрешал мне выйти из машины и размять ноги, и я гуляла по траве, срывая одуванчики и гоняясь за бабочками. Разговоры с кассирами он сводил до минимума. За все платил наличными. Когда готов был ехать дальше, кричал: «Кори, быстро в машину!» На первый слог своего имени я оборачивалась, при втором – вздрагивала. Стремглав неслась к нему, как мальчишка. И мы снова трогались в путь, подгоняемые горячим июльским ветром. Туда, где были, никогда не возвращались. Такер сказал, что мы должны исчезнуть. И мы каждый раз исчезали.

Время от времени у меня возникал вопрос: может, я и вовсе исчезла? Глядя в зеркало, я видела мальчика в ковбойской шляпе и полукомбинезоне – загорелого, босого, с чумазой шеей, пахнущего потом и дорогой. Когда мы с Такером заходили в магазин, продавец видел двух братьев, путешествующих вместе. Оба настороженные, долговязые, общающиеся нечленораздельными звуками и кивками. С похожими фигурами и одинаковой походкой. Оба чувствовали себя непринужденно в компании друг друга. Имя «Кора» никогда не звучало. От девочки, спрятанной у всех на виду, осталось одно лишь воспоминание.

Ночевали мы с Такером в машине. Или спали на земле. Или в заплесневелой палатке с разводами от воды на нейлоне. Ночь за ночью мы укладывались спать там, где вздумается. Мы не имели одеял и подушек, да и не нуждались в них: в июле было тепло. Я дремала в пассажирском кресле подле Такера, сидевшего за рулем автомобиля, который был припаркован где-нибудь на кукурузном поле. Или в лесу, на голой земле. Рядом отдыхал мой брат, ветер щекотал мне щеку, в ушах звенело от птичьего щебета. Мне нравилось, что постелью нам служит целый мир.

Как это бывает с детьми, я быстро адаптировалась к новому бытию. Дети жизнь воспринимают в преломлении. С Такером я жила всего несколько недель, а казалось, что много лет. Я едва помнила, какой был порядок вещей до того, как он выдернул меня из нашего трейлера. Давным-давно я жила в доме с отцом, братом и двумя сестрами. До недавнего времени я жила с сестрами в трейлере. Короткий, но ужасный период я жила в подземном бункере. Теперь я жила в угнанных автомобилях, питалась тем, что было в холодильнике, и спала в чистом поле. Днем я колесила по дорогам, ночи проводила под открытым небом. Такой теперь стала моя жизнь.

О будущем я особо не задумывалась, хотя знала, что в бардачке лежит карта с отмеченной целью: Амарилло (штат Техас). Я знала, что в кармане у брата сложенный лист бумаги с инструкцией по изготовлению бомбы. Я также знала, что под водительским креслом спрятано оружие.

22

В середине июля мы пересекли границу Техаса. Произошло это на глухом маленьком проселке, где даже не было пограничного знака. Нас окружали только пустыня и сухая трава. Я лишь через несколько часов сообразила, что впервые в жизни покинула пределы Оклахомы.

Колеса машины вздымали облака пыли, которая еще долго клубилась за нами. Сама дорога была утыкана валунами, изрыта бороздами и выбоинами. Нас трясло и подбрасывало на ухабах. Радиостанции в этой глуши не ловились; в эфире слышались только треск и шипение помех, в которые иногда врывались призрачные голоса, читающие Библию. Я сидела, свесив локоть в открытое окно. У нас опять был новый автомобиль – очередной пикап, на этот раз черный. Солнце стояло высоко, воздух вибрировал от стрекота сверчков. Обезвоженную землю покрывала сеть трещин. Пучки травы разнились по цвету: одни были ярко-зеленые, другие – тошнотворно желтые, некоторые и вовсе засохли и дребезжали на ветру. Я не могла определить, какие из растений благоденствуют, а какие – чахнут.

Такер остановил машину у одинокой тонкой сосны и вышел помочиться. Я тоже выбралась из машины и встала в тени дерева, вдыхая хвойный аромат. Вот уже пару дней я не видела никого, кроме брата. Здесь не было признаков обитания человека. Мое обоняние не раздражали запахи чего-то искусственного. Ощущался только дух забрызганной солнцем травы и мускус иссушенной земли. В зоне видимости не было никаких сооружений – ни домов, ни ферм, ни телефонных столбов. Ни тракторов, ни проводов над головой. Даже самолет не пролетал вдалеке. Создавалось впечатление, будто мы с Такером – единственные уцелевшие после вторжения инопланетян или ядерной войны. Последние люди на планете.

Он взял из кузова канистру с бензином и залил топливо в бак. Потом глотнул воды из бутылки и заставил меня допить остальное. Понюхав свою подмышку, снял майку и помазался дезодорантом. Голый по пояс, он потянулся, провел рукой по остриженной голове и предложил:

– Хочешь пострелять?

Такер достал из-под водительского кресла пистолет, из бардачка – коробку с патронами. Я наблюдала, как он ловко заряжает оружие здоровой рукой. Что это за модель, я понятия не имела. Знала только, что пистолет тяжелый, блестящий, с сильной отдачей – из-за этого я едва не растянула сухожилия на запястье.

С оружием я была знакома с детства, но только на расстоянии. Видела револьверы на приборной доске автомобилей и кобуры на ремнях. Слышала металлическое эхо выстрелов, когда проходила мимо стрельбища в Мерси. Каждая модель с определенным калибром имела свой голос – высокий и прозрачный или низкий и гортанный. Многие из наших соседей по трейлерному поселку владели одним, а то и двумя пистолетами – это ведь как-никак Оклахома, – но Дарлин не сходила с ума по оружию, поэтому до недавнего времени пистолетов в руках я сроду не держала. Сестра не поощряла моего общения с ребятами, чьи родители размещали в соцсетях фотографии, на которых они были запечатлены с охотничьими ружьями. Даже не пустила на выставку-ярмарку оружия, что проводилась возле Мерси. Всегда говорила, что огнестрельное оружие создается и покупается с одной целью, и эта цель ее не интересует.

Однако Такер не разделял ее мнения. Свой пистолет он нарек Медведицей и обращался с ним бережно и с любовью. Сейчас он прищурился, пробуя прицелиться, и удовлетворенно кивнул. Он стоял босой на траве, как и я.

– Давай ты первая, – предложил мне брат.

– Нет уж, спасибочки. У меня рука еще с прошлого раза болит.

– Ладно. Тогда смотри, как это делаю я. Помни: курок спускаешь на выдохе.

Он принял ненапряженную устойчивую позу и нацелил дуло на верхнюю ветку сосны. Я была готова к выстрелу, но все равно вздрогнула, когда он прозвучал. Хрустнула ветка. На землю полетел комок иголок. Такер издал горделивый возглас. Сосна закачалась от удара пули, и в небо взметнулась стая воробьев. Я и не знала, что на дереве сидели птицы – темные комочки на темных ветвях, – пока они с оголтелым чириканьем не взмыли ввысь.

По дороге мы часто о чем-нибудь болтали. Причем это были не разрозненные беседы, а одно длинное бесконечное обсуждение всех возможных тем на свете. Мы с Такером говорили о жизни и смерти, о еде и дорожных играх, о фильмах, об истории нашей семьи и будущем человечества. Разговор протекал, как сновидение – то конкретные образы, то расплывчатые. Иногда это были пылкие рассуждения, иногда – пустой треп, отрывочные замечания. А порой мы оба затихали и ехали в дружеском молчании. На некоторое время я могла прикорнуть в пассажирском кресле. Такер пел песни, что звучали по радио. Потом один из нас снова что-нибудь говорил в продолжение темы, которую мы до этого обсуждали, или отвечая на вопрос, заданный несколько часов назад. Словно никакой паузы и не возникало.

Как-то в один безоблачный день, после обеда, мы заехали в крошечный городок, где не было даже светофора – всего четыре или пять домов и автозаправка. Такер заполнил бензобак пикапа, а также канистру, лежавшую в кузове, и извлек из бардачка свернутую в рулон пачку денег, перетянутую резинкой. (Это был наш банк, но Такер пока еще не объяснил мне, откуда у него так много денег.) Он взял из пачки несколько купюр и пошел расплачиваться. Я наблюдала за ним в окно, оставаясь невидимой для чужих глаз. По возвращении Такер протянул мне банку газировки. Себе он купил пакетик кукурузных орешков. Мы резко рванули с места, так что шины завизжали.

– У тебя есть близкий друг? – спросила я.

Такер пару миль размышлял над моим вопросом, потом ответил:

– Был.

– Что с ним случилось?

– Его звали Майк. Для меня он теперь не существует.

– Умер?

– Нет. Умер для меня. – Такер нахмурился. – С Майком я познакомился несколько лет назад. Я тогда активно участвовал в деятельности ЭКО.

Я кивнула.

– Туда меня привел Майк, – продолжал Такер. – У нас были одни и те же цели. Во всяком случае, я так думал. Именно он научил меня обращаться со взрывчаткой. Показал, какие бывают взрывные устройства. Трубчатые. Фугасы. Показал, как использовать удобрения. Кстати, коварная штука. Чуть ошибешься с пропорциями и получишь один большой пшик. Майк много чему меня научил.

Такер умолк, покусывая язык.

– А у тебя? – спросил он через некоторое время. – Есть близкая подруга?

– Не знаю, – ответила я.

Думала, что брат посмеется надо мной, а он кивнул. Согласился:

– Да, дружба – дело серьезное. Не так-то просто найти своего человека.

Весь следующий час мы ехали под брызгами теплого душа. Катили мимо мельниц и силосных ям. Проезжали поля, орошаемые похожими на насекомых металлическими дождевальными установками с полмили длиной. Сверкающие, блестящие, они распыляли струи брызг, которые подхватывал ветер. Катили мимо пастбищ, где паслись овцы. Проезжали дряхлые амбары, не подлежавшие ремонту и восстановлению. Их осевшие, обвалившиеся крыши устилал плющ.

– Расскажи про папу, – попросила я. – Какой он был?

Такер в задумчивости забарабанил пальцами по рулю.

– Дай сообразить. Трудно в нескольких словах охарактеризовать человека. Надо подумать.

– Ладно.

Радио вдруг разразилось пронзительным треском. Я и не знала, что оно было включено. Я поскорее нажала на кнопку, чтобы заглушить истошный визг. С одной стороны дороги простиралось бурое поле, покрытое стерней. Вдалеке трактор продолжал упорно вспахивать землю. За ним тянулся шлейф пыли.

– Давным-давно… – произнес Такер, и я улыбнулась.

Он принялся рассказывать историю – ту самую, которую рассказывал с того дня, как мы покинули бункер. Начиналось это как дорожная игра, способ скоротать время в пути, но постепенно превращалось в нечто более значимое. Брат сочинял историю о нас и нашем путешествии. О нас он всегда говорил в третьем лице – Кори и Такер, – словно мы были известными персонажами, как Гензель и Гретель или Золушка.

– Кори и Такер ехали на запад, – продолжал мой брат. – Они были в пути с раннего утра, оба устали и начали подумывать о ночлеге. Нужно было найти надежное место. Безопасное и удобное.

Я сдвинулась глубже в кресле.

– И вот они увидели небольшой лесок, и Такер решил, что это хорошее место для ночлега. Что они должны там остановиться и провести ночь. Но Кори засомневался. Деревья показались ему странными. Он подумал, что, возможно, это заколдованная роща.

Я живо устремила взгляд через лобовое стекло. У дороги стояла купа всклокоченных деревьев. Ветви поникшие, листья буроватые, вялые. Минутой раньше я бы подумала, что деревьям просто не хватает влаги, но теперь они казались мрачными, даже злобными. Их искривленные стволы раздулись от шишковатых наростов.

– Потом вдалеке они увидели ферму, – рассказывал Такер. – Красный амбар. Кори первым его заметил. У него всегда был самый зоркий глаз.

Я села ровнее.

– Возможно, они могли бы переночевать в том амбаре. Они ведь оба очень устали. Но, подъехав ближе, увидели, что ферма им тоже не подходит. – Он понизил голос до шепота. – По пастбищу шел какой-то человек. Трактор вспахивал поле. Слишком много людей. Кори и Такера запросто могли схватить и бросить за решетку, если бы они там остановились.

Я вцепилась в ремень безопасности и сидела, затаив дыхание, пока облезлый амбар в зеркале заднего вида не растворился в тенях.

– Чуть не попались, – промолвил Такер.

Я кивнула.

– Кори и Такер поехали дальше. Вместе. Вдвоем.

Его рассказы были лучшим украшением любого дня. В принципе, он ничего не придумывал. Кори и Такер не сражались с великанами-людоедами, не наведывались в заоблачные замки, не находили волшебную лампу, исполнявшую желания. Брат описывал то, что мы делали в настоящий момент или некоторое время назад. Иногда он прерывал свой рассказ заявлением: И все это, как тебе известно, чистая правда. Так на самом деле и было. Он словно опускал на мир оптическое стекло, наделяя ветер и животных разумом и чувствами, каждый предмет – могуществом. В этом мире за оптическим стеклом могло произойти что угодно.

– Теперь о папе, – произнес Такер.

Интонации его голоса изменились. Из рассказчика он превратился в собеседника. Я закинула ноги на приборную доску и обратила взгляд на брата.

– Пожалуй, чтобы ты получила более полное представление о нем, попробую описать его так, – начал Такер. – В каждом из нас, папиных детей, есть его частичка. Мне достались папины руки. Умение работать ими. Он мог починить любое устройство с мотором, и, думаю, я унаследовал это от него.

– О, – выдохнула я.

– Дарлин досталось его здравомыслие, – продолжал Такер. – Она практична во всем. Ей нет дела до идей и философии, она не способна мыслить широко, но может найти выход из любого положения. Папа всегда умел разруливать кризисные ситуации. И Дарлин тоже это дано.

Я уткнулась взглядом в колени.

– Джейн достался его смех, – сказал Такер. – Подобно ему, она запрокидывает назад голову и разражается хохотом, рвущимся из самых глубин ее существа. В этом она копия отца.

– Правда?

– Да.

Черты Такера были пронизаны тоской. Я много раз видела на его лице это выражение, когда он говорил о наших родителях.

– А что досталось мне? – спросила я.

– Сердце, – без колебаний отвечал брат. – Ты умеешь любить так, как любил папа.

Я задумалась об этом. В мысли врывались тарахтение мотора, рев ветра, от случая к случаю толчки, когда колеса наезжали на камни. Солнце опустилось за горизонт. В вышине простиралось прозрачно-серое небо. В полях мерцали светляки. Иногда какой-нибудь из них влетал в лобовое стекло и разбивался, а его расплющенное тельце продолжало светиться еще какое-то время после того, как он умирал. С каждой милей все больше холодало.

Я не думала о Дарлин и Джейн. И это было не стихийное забывание – я умышленно вытесняла их из памяти. Делать это было непросто. Если сестры приходили на ум, я воображала, будто молотком заколачиваю их имена. На каком-то уровне я понимала, что, если я задумаюсь о том, что натворила – о том, что продолжаю творить, – мне станет невыносимо. Поэтому я упорно пыталась сосредоточиться на настоящем. Старательно играла Кори, отпихивая Кору на задний план.

Кори не был обременен воспоминаниями. Кори существовал всего несколько недель, и его ум занимало только то, что было насущно в данный момент: пища, кров, обостренное восприятие окружающего. Вой ветра. Покалывающий привкус корневого пива на языке. Запахи коровьего навоза и сена.

И истории, которые сочинял Такер. Кори верил каждому его слову. Когда Такер начинал свое завораживающее повествование, Кори становился одновременно слушателем и главным действующим лицом сказания. Его восхищали собственные героические поступки, переплетение реальности и вымысла. Словно зачарованный, он внимал брату, рассказывающему об удивительном путешествии двух мальчиков, которые пустились в бега. Целеустремленные, преисполненные жажды приключений, связанные священными братскими узами, они благополучно избегали опасности и магических сил, поджидавших их за каждым поворотом.

– Давным-давно… – снова начал Такер.

Я повернулась к брату и широко раскрыла глаза, приготовившись слушать очередную историю.

23

Утром я пробудилась от влажного трепетного прикосновения к своей щеке, будто кто-то ее целовал. Открыв глаза, я увидела, что на уголке рта сидит бабочка-монарх. Я моргнула, и бабочка вспорхнула с моего лица. Я наблюдала, как она полетела прочь, выводя в воздухе беспорядочные круги, и наконец опустилась на один из листиков в зарослях крапивы.

Трава подо мной была сырой от росы. Одежда на мне местами промокла, липла к телу, особенно по швам. Во рту ощущался кислый привкус. Такер еще спал, распластавшись на спине с вытянутыми во всю длину руками и ногами. Казалось, он упал с большой высоты и провалился в забытье. Что-то щекотало мой локоть. Я сняла с себя большую многоножку и закинула ее в папоротник.

Только-только рассвело. Мы устроились на ночлег под сенью деревьев, высаженных вдоль дороги как заслон от ветра. Сквозь покачивающиеся ветки сочился свет нарождающегося дня. Листва на макушках золотилась в первых лучах восходящего солнца, но нижние сучья все еще находились в тени. Я вскарабкалась в кузов пикапа, где лежали бутылки воды и несвежие бутерброды. Вдалеке зазвонили церковные колокола. Я насчитала семь ударов. Мне вдруг пришло в голову, что я понятия не имею, какой сегодня день недели. Знаю только, что сейчас июль.

Я устроилась на краю кузова и, болтая голыми ногами у бампера, принялась завтракать. Мои голени были искусаны комарами. Солнце поднималось выше, освещая деревья сверху донизу, озаряя каждую веточку по очереди, расцвечивая листья яркими красками. Теплый ветер ласкал мне лицо, шею. Я еще не привыкла к тому, что мою голову обдувает со всех сторон. Раньше остроту ощущения скрадывали длинные волосы.

И я снова напомнила себе, что теперь я мальчик.

Прежде я не особо задумывалась о гендерных различиях. В пору полового созревания мне еще только предстояло вступить, а пока я была ребенком и на переменах спокойно играла с мальчишками, не задумываясь ни о чем подобном. Пока девочки, сидя в тени, плели «браслетики дружбы» или скандировали под хлопанье в ладоши, играя в рифмованные игры, мальчики сломя голову носились по полю. Я предпочитала их компанию и подвижные игры. Мне казалось, что мальчишки устроены проще. Нет, конечно, они были не глупее девчонок, но зато менее замысловаты по своей природе. В отличие от моих сестер и подруг, мальчишки, с которыми я водилась, казалось, в какой-то определенный момент всегда были движимы лишь одним душевным переживанием – одним сильным чувством, заставлявшим их резонировать, как камертон.

Я еще не достигла того возраста, когда девочки начинают влюбляться, и в этом смысле отставала в развитии от своих сверстниц. Я наблюдала, как мои одноклассницы выводили «Миссис Скотт Уэстерман» в своих тетрадках или передавали по рядам парт сложенные потные записки примерно такого содержания: «Я тебе нравлюсь? Да/Нет». Я не понимала того чувства обожания, что бурлило в их крови несколько пьянящих дней, а потом растворялось без следа.

Если честно, в школе я часто чувствовала себя белой вороной. Отчасти причиной тому были мои семейные обстоятельства. Никто не желал наведываться в трейлер номер 43 – жилище самой горемычной семьи в Мерси. Я не могла себе позволить вступить в организацию девочек-скаутов, хотя форма, наверное, замаскировала бы мою инакость. Я не посещала воскресную школу и церковные службы, что могло бы объединить меня с детьми представителей «церковной дружины», как насмешливо величала Дарлин членов местного религиозного сообщества. Я не могла поехать в летний лагерь, где, возможно, с меня стерлось бы клеймо, отпечатавшееся на нашей семье. Мои одноклассницы не были жестоки со мной, но меня никогда не приглашали на дни рождения или в гости, чтобы поиграть вместе; на пижамные вечеринки мне доступа не было. А именно такое тесное общение один на один являлось залогом того, что зарождающаяся дружба из неочищенной руды превратится в чистейший металл. Две девочки, оставаясь ночевать вместе, допоздна не ложатся спать: красят друг другу ногти, примеряют одежду друг друга, рассуждают о привидениях, делятся секретами, обмениваются символами вечной привязанности, часами шепчутся в темноте.

Однако я редко чувствовала себя одинокой. Мои одноклассницы в целом относились ко мне дружелюбно, но их проблемы мне всегда казались надуманными. Чтобы плакать из-за плохой оценки или из-за того, что тебя на неделю посадили под домашний арест… У меня никогда не получалось должным образом отреагировать на кульминационный момент подобных историй, я всегда ждала какого-то продолжения. У меня самой было совершенно другое детство – во многих отношениях. Девятилетний ребенок не способен эти отличия выразить словами. У моих школьных друзей были родители, дома со дворами, свои комнаты или хотя бы собственные кровати. Пусть они не слыли богатыми, но все равно имели достаточно – достаточно еды на столе, достаточно денег на оплату счетов, достаточно свободного времени, чтобы успеть заскучать, достаточно любви родных, от которой они порой задыхались. Кто-то жаловался, что мама или папа каждый вечер помогают им с домашним заданием. Кто-то бурчал на старшую сестру, потому что та поступила в колледж и стала зазнаваться. Они не понимали, что на самом деле их проблемы – это счастье.

Я оглядела себя: мальчиковая поза, удлиненные шорты, грязные ноги, голая по пояс. Я уже не стеснялась ходить без рубашки даже на людях. Так было легче переносить жару. Да собственно, никто и не обращал внимания на мое полуголое тело, даже когда мы с Такером мыли головы и подмышки у колонки за автозаправкой.

Я спрыгнула с пикапа. Картонная коробка с патронами лежала рядом с пачкой денег в бардачке. Пошарив под водительским креслом, я вытащила пистолет и зарядила его, как учил меня Такер. Оружие было увесистое и теплое, согретое утренним солнцем. Не безжизненное и равнодушное, как большинство предметов. В нем содержался скрытый потенциал яйца с непроклюнувшимся птенцом: вроде и не совсем живое, но заряженное мощью и возможностями.

В качестве мишени я выбрала дупло одного из стоявших поблизости деревьев. Такер показывал, как нужно стрелять: взять рукоятку обеими руками, расставить ноги для устойчивости, на мгновение затаить дыхание и спустить курок, давя на него пальцем мягко, а не резко.

Отдача и грохот были ужасающими. В ушах звенело, пальцы болели, но на этот раз я не вздрогнула и не отшатнулась.

Спокойно опустила пистолет и дождалась, когда минет волна дезориентации.

Сегодня выстрел был более меткий. Я подошла к дереву, проверяя свою работу. В дупло я, конечно, не попала, но пуля врезалась в намеченное дерево, а это уж был прогресс. Расщепленная кора, сочащаяся живица. Свежий красноватый шрам.

Часом позже мы ехали по пустынной дороге. Внезапно брат с шипением втянул в себя воздух. По левую сторону от нас прерию оглашал стрекот сверчков. Справа сияли на солнце дубы. Они тянулись в ряд, а значит, были посажены человеком – в качестве заслона от ветра, – но было очевидно, что за ними давно никто не ухаживал. Многие страдали от жажды: вместо зеленой листвы торчали сухие голые сучья. На облысевшей пепельной макушке одного из деревьев восседал ястреб.

За дубами находился пастбищный загон, где безмятежно паслись лошади. Их было четыре или пять, все почти сливались с золотистой травой. Шерсть у всех была цвета мокко, а гривы – белые и пенистые, как взбитые сливки. Внешне все были похожи – скошенные уши, длинные морды, длинные тонкие конечности, – из чего я сделала вывод, что они связаны родством.

Такер остановил пикап прямо посреди дороги и, широко улыбаясь, выбрался из машины. Заезжать на обочину не было надобности: за все утро мы не видели другого транспорта, кроме нашего.

Брат нырнул в деревья, и я последовала за ним. Он шагал быстро, и мне, чтобы не отставать, приходилась бежать вприпрыжку. Пока мы продирались через кустарники, ястреб взмыл ввысь. На залитую солнцем траву упала его тень.

Лошади, услышав шум, подняли головы и посмотрели в нашу сторону. Я удивилась: кому они принадлежат? Рядом не было ни дома, ни амбара. Где-то далеко я с трудом различила силосную башню – пятно размером с почтовую марку на фоне горизонта, – и это был единственный намек на цивилизацию.

Лошади стали перемещаться в нашу сторону. Самый крупный конь, жеребец, сделав несколько шагов, останавливался и щипал траву. Две кобылы плелись за ним, хвостами отмахиваясь от мух. Два жеребенка, робкие и пугливые, следовали за взрослыми на некотором удалении. Мы с Такером помогли друг другу перелезть через ограждение, по очереди приподнимая вверх нижний ярус колючей проволоки, чтобы можно было проползти в расширившуюся брешь.

У меня возникло ощущение дежавю. Мы с братом уже предпринимали нечто подобное, только в другое время суток: ночная прогулка, черные лошади за ограждением на чернильном поле. Сейчас картина была радикально противоположная: жаркое утро, выгоревшая на солнце трава, и мы подлезали под ограждение, чтобы поприветствовать лошадей светлой масти. Первым к нам приблизился жеребец. Такер, чтобы задобрить его, протянул на ладони пучок травы. Он не разучился околдовывать животных. Через несколько минут уже все пять лошадей, взяв его в кольцо, фыркали ему в плечи, нетерпеливо били копытами в ожидании прикосновения, сотрясались мелкой дрожью под его ладонями.

– Открой ворота, – велел брат. – Вон там.

Он показал в направлении сверкающих металлических ворот у дороги.

У меня гулко забилось сердце.

– Думаешь, надо?

– Еще как! – воскликнул он.

Я побежала к воротам по высокой траве. По пути миновала наш пикап. За мои ноги цеплялись сорняки. Потревоженные сверчки стаями взлетали в воздух. Я отерла с шеи пот.

Запором служила длинная цепь, накинутая на столбик. Замок отсутствовал. Обжигая ладони о нагревшийся металл, я открыла скрипучие ворота.

Лошади стройной колонной шествовали за моим братом, словно знали его всю жизнь. Такер от счастья даже улыбаться не мог. Выражение лица у него было торжественное, как у молящегося. Он шел, широко раскинув руки, и ладонями ловил солнечный свет.

Следом за ним лошади одна за другой покинули загон, взмахами молочных хвостов отгоняя от себя мух. С близи я увидела, что шерсть у них тусклая и облезлая, а сами они тощие, у всех ребра наружу. Жеребята, проходя мимо меня, занервничали – тихо заржали, мотая головами. Но как только все оказались на дороге, их внимание пленила тень. Для лошадей это было внове. Они охлаждались под деревьями, покрываясь пятнистыми узорами от лучей солнца, сочившихся сквозь листву. Жеребята затанцевали. Кобылы наблюдали за ними, по-дружески соприкасаясь крупами. Жеребец заржал. Он все еще стоял возле Такера и, полузакрыв темные глаза, мордой тыкался ему в плечо.

– Пойдем, – сказал брат.

Он кивнул в сторону пикапа. Я не хотела уходить, но даже помыслить не могла, чтобы возразить. Такер вставил ключ в зажигание, помедлил немного, глядя на лошадей, словно запечатлевал в памяти их образы.

Потом ладонью резко нажал на гудок.

Жеребец оскалился и взвился на дыбы, сразу став вдвое выше. Его копыта, рассекавшие воздух, сверкали на фоне неба. Кобылы мгновенно сорвались с места и понеслись навстречу горизонту, поднимая пыль. Жеребята скакали за ними по пятам. Прыть лошадей меня поразила. Теперь это были не домашние животные, гарцующие для развлечения в загоне. Они мчались с напряженностью и целеустремленностью диких зверей. Не исключено, что эти лошади никогда прежде не бегали так быстро, на пределе своих возможностей. Тонконогие, они словно летели над землей – грациозные, идеальные создания. В считаные минуты лошади исчезли из виду.

– Вот и молодцы, – улыбнулся Такер. – Бегите прочь.

24

Это происшествие быстро превратилось в легенду. Брат снова и снова рассказывал о том, как Такер и Кори освободили лошадей, томившихся в загоне на заброшенном поле. Я не могла наслушаться этой истории, которая с каждым разом обрастала новыми подробностями. Вскоре в ней появился жестокий фермер, не любивший животных. Он их бил, угрожал пустить на мясо, морил голодом, не поил. В четвертой инкарнации этой истории Такер и Кори спасли лошадей от зверских издевательств.

– И все это, как ты знаешь, чистая правда, – каждый раз в заключение говорил брат. – Так было на самом деле.

Остаток дня мы провели в дороге. Такер здоровой рукой вел машину, изувеченной – жестикулировал. Обрубки мизинца и безымянного пальца шевелились в унисон с целыми, напоминая о недостающих фалангах, которые он потерял. В этой части Техаса гор и равнин как таковых не было. Рельеф образовывали плавные покатости, создававшие впечатление, что здесь все вкривь и вкось. Амбары вдалеке восседали под углом. Линия горизонта тянулась под наклоном. Иногда нам встречался облезлый дорожный указатель на Амарилло. Такер кивал на него и читал название вслух, добавляя:

– Почти приехали.

Я не спрашивала, что он намерен делать, когда мы доберемся до цели нашего путешествия. Не была уверена, что хочу это знать. Мы говорили о грифах, круживших вдалеке, подобно подвескам на детском мобиле. Говорили о разных видах сельскохозяйственных культур. Говорили о папе: он любил вечерами выкурить трубку хорошего табака и ненавидел команду «Арканзас Рэзорбэкс». Солнце светило в заднее окно, окрашивая приборную панель в огненно-бронзовый цвет.

– В чем смысл жизни? – спросил Такер.

Я посмотрела на брата.

– Это ты мне скажи.

– В том-то и дело, что это глупый вопрос, – отвечал он. – Таким вопросом задается только человек. Животные не думают о смысле жизни. Им не бывает скучно. Они не сидят и не размышляют о своем предназначении.

– Угу, – согласилась я, обдумывая его слова.

– Смысл жизни в том, чтобы жить. Есть, пить, находить кров, рожать и воспитывать детей, чтобы твой род не угас. Вот и все. Это самое главное.

Я подставила руку под солнечный луч, и на приборную панель упала тень моей ладони.

– Люди очень многое забыли, – объяснял Такер. – Нам теперь так легко живется, что наша жизнь утрачивает смысл. И мы начинаем искать что-то еще, что-то большее. Деньги. Дом попросторнее. Хобби. Церковь.

Мое восприятие несколько изменилось. Появилась своеобразная иерархия ощущений: голос Такера, его запах и близость затмевали все остальное. Он был больше, ярче, чем солнце, и громче, чем ветер.

– Торнадо был подарком судьбы, – сказал брат. – Торнадо придал смысл моему существованию. И твоему тоже, Кори.

– Да, – согласилась я. К пафосной риторике брата я настолько привыкла, что его красноречие меня успокаивало, как знакомый детский стишок.

– Люди – несовершенные существа, – продолжал Такер. – Из всех животных только люди умирают во время родов. Ты это знала?

Я начала отвечать, но он меня перебил:

– Ну, то есть нередко умирают. Для нас это в порядке вещей. Происходит постоянно, при всех достижениях современной медицины.

Я промолчала, кусая губу.

– А причиной тому – наш мозг. – Такер протянул ко мне руку и костяшками пальцев постучал по моей голове. – Мозг делает тебя таким, какой ты есть, но с трудом проходит через узкий родовой канал.

Я отвела глаза, испытывая грусть и сожаление – эликсир чувств, которые всегда охватывали меня при упоминании о маминой смерти. Такер, казалось, прочитал мои мысли. Он ободряюще потрепал меня по плечу – по-мальчишески, как брат брата.

– Ты ни в чем не виновата, – сказал он. – Это изъян человеческой природы. Мы научились ходить на двух ногах, а для этого нам необходим узкий тазовый пояс. В процессе эволюции мы стали умными, а для этого требуется большой мозг. Вот в чем просчет. Совмещая несовместимое, не стоит надеяться, что механизм не даст сбой.

Брат неодобрительно цокнул языком.

– Расскажи про маму, – попросила я, глядя в окно.

Такер надолго задумался. Я почти чувствовала, как воспоминания мелькают в его голове.

– Дикая природа, – наконец произнес он.

– Что?

– Мама так иногда говорила мне. Когда наступало время ужина, а я все еще торчал на пастбище с коровами, она кричала от двери: «Такер, возвращайся с Дикой природы». Я слышал, как она по телефону говорила друзьям: «Мой мальчишка опять целый день болтается в Дикой природе».

Вспоминая слова мамы, Такер воспроизводил модуляции ее высокого певучего голоса. Я не слышала, чтобы он еще о ком-то или о чем-то говорил с такой нежностью.

– В детстве я не понимал значения этого выражения. Думал, это наша ферма. Или какое-то другое место.

Он грубо отер щеку, словно смахивал слезу, хотя вроде бы не плакал. Может быть, подумалось мне, он так сделал специально для меня, – чтобы показать всю глубину своего горя.

– Став старше, – продолжал Такер, – я решил, что Дикая природа – это вся Оклахома. Прозвище, которым мама нарекла наш штат.

Теперь он отер глаза, несколько нарочито.

– После смерти мамы было очень плохо, – признался Такер. – Я ужасно по ней тосковал. Однажды наткнулся на полке на ее старый словарь. Она выделила несколько слов. Сделала пометки на полях. Слова «Дикая природа» были подчеркнуты, а рядом она написала «Такер». Представляешь? – Брат помолчал, прижимая ко рту костяшки пальцев. – «Дикая природа – это целина, невозделанная земля или земля, непригодная для культивации». Я заучил наизусть это определение.

Я затаила дыхание, надеясь на новые подробности. Ничего такого о маме я никогда не слышала. Дарлин сообщила мне только основные факты ее биографии: место рождения, братьев-сестер нет, как познакомилась с папой, как умерла. Сведения о ее характере, о том, какая она была в повседневной жизни, я собирала по крупицам.

– Я уже не помню цвет ее глаз, – сказал Такер. – Не знаю, какой у нее был рост. Мне она тогда казалась очень большой и сильной.

Глаза у брата были красные, – может быть, от слез, может, от того, что он их тер.

– Порой я задумываюсь, что именно мама имела в виду, говоря обо мне. Дикая природа. Невозделанная земля. Возделывание, культивация – это то, чем занимаются люди.

Я обхватила себя руками, будто искала утешения в собственных объятиях. Может быть, мама подобрала бы определение и для моего характера. И оно было бы известно лишь нам двоим. Если б только она пожила немного дольше…

– Я уверен, что папа, когда погиб, отправился в Дикую природу, – сказал Такер. – Оседлал торнадо, чтобы добраться туда.

На следующий день жара стала невыносимой. Воздух был до того сухой, что приходилось сосредоточиваться на дыхании. Если б не ветер, периодически врывавшийся в окно машины, я, наверное, спеклась бы заживо. Мы катили по суровой красной пустыне. Я увидела высохший голый кустарник – ни коры, ни листьев, одни палки торчат. Скульптурная композиция в виде гладких сучьев. Растение давно погибло, скорее всего, от обезвоживания, но его ощетинившийся, засиженный птицами скелет стоял прямо. Очевидно, этот кустарник облюбовали для своих встреч вороны.

Со мной в жизни никто не говорил так, как брат. Он относился ко мне как к ровне, прислушивался к моим словам, словно я была такой же мудрой, как и он. Я привыкла к тому, что взрослые обращались ко мне свысока, снисходительным тоном. Учителя задавали вопросы, зная на них готовые ответы, которые я обязана была угадать. Вопросы Дарлин содержали в себе команды. «Не могла бы ты принести воды?» или «И что это, по-твоему, ты делаешь?»

Такер, напротив, обращался ко мне без всякого подтекста. Взрослость я себе представляла как коридор с чередой дверей, знаменовавших разные этапы жизни: секс, деньги, супружество, отцовство или материнство, смерть. Те, кто вступил в период полового созревания, идут по коридору, открывают эти двери одну за другой, получая доступ к кроющимся за ними тайнам. Однако для детей эти двери всегда заперты. Я знала только определения понятий взрослой жизни – слова, написанные на дверях извне. Большинство взрослых охотно изъяснялись намеками, готовы были позволить лишь заглянуть в замочную скважину.

А у Такера не было закрытых дверей. В дороге, миля за милей, он охотно рассказывал мне о том, как жил после бегства из дома. Рассказывал об одиночестве. О том, как путешествовал автостопом и попрошайничал, обитал в заброшенных домах и спал под мостами, крал кошельки и питался объедками из мусорных баков на задворках ресторанов. Рассказывал, как купался в ручьях и под дождем. Как преодолевал пешком такие огромные расстояния, что изнашивал в хлам обувь. Рассказывал о сердечной боли, острой, как заноза.

– Ты скучал по нам? – спросила я.

– Только по тебе, – ответил он.

– Я тоже по тебе скучала. Каждый день.

Впереди выросла столовая гора – голая, с отвесными склонами, сложенными из разноцветных горизонтальных пластов: красная прожилка, прослойка гранита, меловой слой. Я затруднялась определить, насколько она высока или как далеко отстоит от нас. Гора могла быть высотой с мой рост или как небоскреб. Сравнивать было не с чем. Это был единственный объект на плоскости пустыни цвета ржавчины.

– Тем летом я познакомился с Майком, – сообщил Такер. – Через несколько месяцев после того, как ушел из дома. Таких, как он, я раньше не встречал. Очень уверенный в себе парень.

Это имя я запомнила. Бывший друг. Для меня он теперь не существует.

Брат рассказал про их дружбу. Она была крепкой, плодотворной, но короткой – вспыхнула и погасла. Вдвоем они организовали бойкот зоомагазина в Оклахома-Сити, где, по их сведениям, мучили животных. Возглавили кампанию петиций за удаление инвазивных видов животных из озера Тенкиллер. Прослышав о нелегальной свалке на территории одного из природных заповедников, вместе с семью другими членами ЭКО они отправились в Шамрок, чтобы взять там пробы почвы. Шли месяцы. Со своими новыми друзьями Такер объездил все юго-западные районы страны. Никогда еще он не чувствовал себя таким нужным и решительным.

Они с Майком быстро стали лидерами наиболее радикального крыла ЭКО. Надев маски, с помощью дымовых шашек они сорвали собачьи бои в Кингфишере. Повредили двигатель фургона, который вез на живодерню близ Довера беспризорных животных, и затем выпустили в прерию весь его груз.

Какой-то жук ударился о лобовое стекло и растекся по нему зеленым студнем. Такер включил «дворники». Те заскрипели и застонали, с трудом елозя по стеклу: мы опять остались без воды.

– Я хорошо поработал в ЭКО, – сказал Такер.

– А почему ты ушел оттуда? – осторожно поинтересовалась я.

– Мы с Майком поругались.

– Как с Дарлин?

Некое сильное чувство отразилось на лице Такера – скользнуло и исчезло. Я не успела найти ему определение. Брат крепче стиснул руль одной рукой.

– Да, – ответил он. – Примерно.

Я различила впереди еще одну столовую гору – так далеко, что ее очертания едва проступали в раскаленном воздухе. Она мерцала, то проявляясь, то исчезая, как мираж.

– Кое-что я предпринимал один, – сказал Такер, – но это не приносило удовлетворения. По натуре я не одиночка. Мне хотелось быть частью чего-то важного. Я постоянно думал обо всех вас. Особенно о тебе. Ты всегда присутствовала в моих мыслях.

– Правда?

– Истинная правда, – подтвердил брат.

Я спрятала улыбку в ладони.

– Иногда я не мог уснуть, думая о Мерси, обо всем, что я оставил. Беспокоился о тебе. Потом вспоминал наших лошадей и несчастных коров. Вспоминал нашего глупого козлика. Это и навело меня на мысль устроить диверсию на косметической фабрике. Бочки с опасными отходами. Опыты на животных. Их мучили и убивали, можно сказать, прямо у меня во дворе. Все это, – он рукой закрутил в воздухе, – смешалось у меня в голове. Приближалась третья годовщина торнадо. Ну вот я и решил ее отметить.

Такер снял ногу с педали газа, и машина замедлила ход, плавно скользя по дороге. О дно застучали камешки. Брат с улыбкой посмотрел на меня.

– И я приехал домой. К тебе, – сказал он.

25

Во второй половине дня мы приехали в небольшой городок – оазис чахлой зелени в пустыне. Миновали начальную школу – во дворе ни души, окна закрыты ставнями – и покатили мимо стоявших в ряд невзрачных домов. Здесь всюду росли гигантские цереусы. Такого большого количества кактусов этого вида я сроду не видела. Они прятались у почтовых ящиков, щетинились за припаркованной машиной, от их теней улицы, казалось, были погружены в полумрак. Цереусы разнились по цвету: у одних стебли были ярко-зеленые, у других – как орудийная бронза. Много этих гигантов стояло на страже на церковном дворе. Количество боковых побегов у всех было разное. Некоторые таковых вообще не имели, представляли собой один прямой массивный стебель; другие венчали короны толстых колючих овалов. Несколько цереусов были выше телефонных столбов. Огромное количество кактусов приводило в замешательство. Улицы были пустынными; все попрятались от жары. Место людей заняли кактусы. Город постепенно захватывала огромная, хорошо вооруженная армия растительности.

Такер остановил машину, чтобы залить топливо в бензобак. Пикап он припарковал в тени кафе возле зарослей крапивы. Мы сидели на краю кузова и по очереди пили воду из одной бутылки.

– Каковы правила нашего путешествия? – спросил брат.

Я вздохнула. Мы неоднократно их повторяли, но Такер любил устраивать мне экзамен.

– Всегда платить наличными, – отвечала я. – Рот открывать только тогда, когда к тебе кто-то обратится.

– Что еще?

– Дозволенную скорость не превышать. В магазинах ничего не красть. Не мусорить.

– Правильно. Неукоснительно выполняй элементарные правила, если готовишься нарушить закон. Попадаются обычно на мелочах. – Он пихнул меня локтем. – Я читал про одного парня – он, кажется, устраивал пожары. Так вот, он почти два года благополучно скрывался от правосудия. А потом в каком-то магазинчике спер сладкий батончик, а там была камера слежения. И полиция его наконец-то сцапала. Представляешь? Спалился из-за какого-то батончика.

Я кивнула, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Вот черт! – вдруг присвистнул Такер.

Я глянула на него в удивлении.

– Видишь? – Он показал на что-то через дорогу.

На горячем послеполуденном солнце жарились выстроившиеся в ряд несколько небольших магазинчиков. Перед ними на тротуаре – пожарная колонка, тощий трехрукий кактус и пятнистая собака. Она тяжело дышала, лежа на боку.

– Собаку? – уточнила я.

– За собакой.

Я приставила ладонь козырьком ко лбу, но название на вывеске все равно не смогла прочитать: она отсвечивала на солнце.

– Пора приниматься за дело, – сказал Такер.

Остаток дня мы провели в пикапе, припарковавшись на улочке между двумя мусорными контейнерами. Брат наблюдал за магазином в зеркало заднего обзора, не позволяя мне вытянуть ноги. Я не знала, чего мы ждем – что должно произойти, – а Такер отказывался объяснить. Рядом с одним из мусорных контейнеров высился шестифутовый цереус – неразветвленный зеленый овал, пока еще слишком молодой, чтобы дать боковые побеги. Мне он напомнил крашеное пасхальное вареное яйцо, балансирующее на одном своем конце. Краем глаза я постоянно следила за кактусом, опасаясь, что он вот-вот покатится в мою сторону.

Потом Такер принялся читать мне лекцию. Это действовало успокаивающе на нас обоих. Я удобнее устроилась в кресле. Голос брата обволакивал меня.

Двести пятьдесят миллионов лет назад произошло великое вымирание, начал он. Самое массовое в истории Земли. Сотни тысяч лет назад уровень углекислого газа и метана в атмосфере достиг токсичных значений. Такер рассказывал по памяти, без запинки. Его ум удерживал и грандиозные идеи, и тривиальные. По его словам, в тот период вымерли девяносто шесть процентов видов живых организмов на планете. Все, что есть теперь живого на Земле, развилось из четырех процентов выжившей флоры и фауны.

– На это ушли тысячелетия, – говорил он. – Угадай, сколько времени потратил человек на то, чтобы спровоцировать на планете антропоценовое массовое вымирание? Всего сто лет.

Мое внимание снова привлек кактус у мусорного бака – столб с лысой макушкой, одновременно колючий и гладкий, высотой примерно с человеческий рост. Его луковицеобразный ствол, морщившийся по всей длине, украшали звездчатые пучки иголок.

Такер объяснил, что уровень воды в Мировом океане поднимается быстрее, чем рассчитывали ученые. Меняется структура самой соленой воды – ее химический состав, уровень кислотности. В Калифорнии улитки растворяются на мелководье; в той самой среде, которая некогда была местом их естественного обитания, теперь они оплавляются как свечи. Морское дно испещрено гипоксическими мертвыми зонами. Там нет ни водорослей, ни криля, ничего.

– Давай расскажу тебе про животный мир, – предложил Такер.

– Давай, – сонно пробормотала я. От жары сдавливало грудь, так что трудно было дышать.

На нижнем конце пищевой цепочки, объяснял Такер, находятся растения. Они – источник пищи, от которой зависят все остальные. Следующее звено – травоядные, которые питаются исключительно растениями. Над ними – всеядные животные, потребляющие в качестве пищи и растения, и мелких животных. Выше – плотоядные; они едят только мясо. На самой вершине – хищники высшего порядка. Они охотятся на всех остальных, а на них не охотится никто.

– Люди находятся не на самом верху, – сказал Такер. – Нам нравится думать, будто мы вершина эволюции. Наряду с белыми медведями, косатками и орлами. Но отними у нас наши технологии и оружие, и мы окажемся где-то посередине пирамиды. Я читал статью об этом, еще в ЭКО. Люди находятся на одном уровне со свиньями и анчоусами.

– Со свиньями? – Я удивленно вскинула брови, глядя на него. – В самом деле?

– Попробуй поместить человека вместе с тигром в какое-то закрытое пространство. Без инструментов. Без доспехов и оружия. Только человек и тигр, двое животных. И ты сразу поймешь, где наше место.

Я села ровнее, пораженная этой идеей.

– Это я к тому говорю, – продолжал Такер, – что пищевая цепочка разваливается. Все живое в опасности – простейшие организмы, пчелы, певчие птицы, львы и все, что между ними. И кто в этом виноват?

– Люди, – машинально ответила я.

– Кто вырубает дождевые леса и загрязняет землю?

– Люди.

– Кто охотится на животных забавы ради и держит их в качестве домашних питомцев?

– Люди.

Со лба у меня скатывалась капля пота. Я снова глянула в окно на цереус, и мне показалось, что он теперь стоит ближе.

Внезапно Такер громко, исступленно расхохотался.

– Черт возьми! – вскричал он. – Ты только посмотри!

Его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. Машину он поставил задом к магазину, чтобы скрыть наши намерения, хотя на улице никого не было. Теперь он повернулся в кресле, глядя в заднее окно. Озадаченно хмурясь, я последовала его примеру. Увидела уже знакомые магазинчики. Тротуар с покрытием из спекшейся земли. Увидела пожарную колонку. Синевато-серый кактус с тремя сухопарыми ветвями.

Солнце переместилось, и вывеска в витрине теперь была отчетливо видна. Она представляла собой кусок картона с надписью, сделанной от руки крупными, но неровными буквами. Слова с правой стороны были написаны более убористо, чем в начале каждой строчки. Кто-то даже не удосужился воспользоваться трафаретом.

ТАКСИДЕРМИЧЕСКАЯ МАСТЕРСКАЯ БОЛЬШОГО ТОМА

ЧУЧЕЛА И ТРОФЕЙНЫЕ ГОЛОВЫ

ДУБЛЕНИЕ ШКУР И КОЖ

ИЗДЕЛИЯ ИЗ МЕХА, ШКУР И КОЖИ

ЛУЧШИЙ МАСТЕР В ВОСТОЧНОМ ТЕХАСЕ

– Таксидермическая мастерская, – вслух прочитала я. – Это…

– Мертвые животные. Чучела. – Такер со злостью выплевывал каждое слово. – Стеклянные глаза. Тела, набитые опилками.

Он показал на собаку. Она лежала перед мастерской, лапами скребя по земле. Приглядевшись, я поняла, что животное пытается подняться. Для собаки это был трудоемкий процесс, увенчавшийся успехом лишь после нескольких попыток. Когда она наконец-то встала на все четыре лапы, я увидела, что все в ней отвислое – челюсть, уши, живот. Она поплелась к двери и пропихнулась в мастерскую – как будто сквозь деревянную панель прошла.

На мгновение я подумала, что у меня от жары помутился рассудок. Потом заметила в двери окошко для собак. Заслонка все еще раскачивалась, поблескивая на свету.

– Пора, – сказал Такер.

Он завел мотор, и мы поехали прочь от мастерской.

Вечером мы с ним вместе остановились на тротуаре перед таксидермической мастерской Большого Тома. Рабочий день был окончен, свет внутри не горел. Дул сильный ветер, на город опускалась ночная мгла. У крайнего магазина тускло мерцал уличный фонарь. Зной сменила благословенная прохлада. Неподалеку от нас высился величавый трехпалый цереус. В обхвате он был толще, чем я. С того места, где я стояла, мне казалось, кактус держит на своем плече луну.

Такер прихватил с собой из пикапа канистру с горючим.

– Эта мастерская – зло, – сказал он. – Ты ведь это понимаешь, да?

– Да.

– Бесцельное убийство. Убийство ради украшения.

– У-гу.

– Давай, Кори.

Брат показал на собачье окошко. Я опустилась на колени и рукой толкнула внутрь резиновую шторку. Петли, на которых она висела, пронзительно заскрипели. Я заглянула в темноту маленького магазина. Потом с надеждой во взоре посмотрела снизу вверх на Такера. Спросила:

– Мы освободим ту собаку? Как лошадей?

– Мы сделаем кое-что получше, – ответил он.

Я стала пролезать в собачье окошко. Резиновая шторка шлепнула меня по заднице. В нос ударил неприятный запах. Помещение было обильно забрызгано освежителем воздуха, маскировавшим какой-то другой тошнотворный дух. В темноте я различала лишь контуры каких-то предметов: прямоугольник (возможно, это был стол) и вздымающееся неровное пятно в углу. Судя по его очертаниям – намек на плечи и живот, – это было нечто из органического мира.

Бурый медведь. На задних лапах. Пяти футов ростом. Передние конечности подняты так, будто зверь готовился на кого-то броситься.

В изумлении я смотрела, как его силуэт принимает все более четкую форму на фоне темной стены. Поза у медведя была агрессивная, но какая-то неестественная; пасть застыла в оскале. Я различила его когти – длинные чернильные шипы, впившиеся в сумрак. Я замерла на четвереньках, ожидая, когда медведь шевельнется. Зрение меня обманывало. Фигура животного – неясная лохматая тень на мглистой поверхности – расплывалась перед глазами. Из-за собственного громкого дыхания я не могла определить, дышит ли медведь.

В голове зазвенел голос Такера:

Попробуй поместить человека вместе с тигром в какое-то закрытое пространство. Только человек и тигр, двое животных. И ты сразу поймешь, где наше место.

На медвежьей лапе что-то висело. Нечто темно-серое. Ковбойская шляпа. Я присмотрелась и выдохнула с облегчением.

Медведь был неживой. Бедного зверя использовали в качестве мебели; его лапа служила вешалкой. Это придало мне смелости, и я поднялась с карачек. Дверь тоже темнела неясным пятном – не поймешь, где она начинается, где кончается. Я стала искать дверную ручку, водя пальцами по деревянному полотну, пока не нащупала металлический изгиб замка.

Что-то ткнулось в мое колено. Настойчиво. Что-то теплое и влажное.

Я оцепенела, глядя на стену. Не смела обернуться. Снова толчок. Мою ногу обнюхивала мохнатая щетинистая морда. Со мной в помещении находилось живое существо. Сопение. Может быть, ворчание.

Я вскрикнула, отбрыкнулась. Нога ударилась обо что-то мягкое и плотное. Послышался тихий визг, о линолеум заскреблись когти. Я стала быстро открывать замок. Тяжело дыша, вылетела на улицу прямо в объятия Такера.

– Молодчина. – Он потрепал меня по спине.

– Там кто-то… кто-то… – От страха язык не ворочался, и я лишь отчаянно трясла рукой у плеча, показывая назад, на мастерскую.

Это была та самая собака. Шумно дыша, с присвистом, она проковыляла за мной на улицу. Я приникла к брату, ища спасения в его объятиях, хотя в свете уличного фонаря было видно, что животное не представляет угрозы. Собака была старая-престарая: живот дряблый, уши чуть ли не по земле волочатся, глаза белесые. Возможно, она была слепая.

Схватившись за голову, я никак не могла успокоиться. Мне было стыдно, что я пнула несчастную псину. Впрочем, поскольку она была толстая и мохнатая, может, и не очень пострадала. Собака обнюхала ногу брата, потом – мою.

– Четвертая ступень, – пробормотал Такер. – Одомашненное животное.

Он поставил канистру на землю. Горючее в ней заплескалось. Присев на корточки, брат погладил собаку по загривку и что-то шепнул ей на ухо, но я его слов не разобрала. Потом бесцеремонно поднял ее на руки и быстро понес куда-то по улице. Я увидела, как он завернул за угол, на мгновение попав в янтарное сияние уличного фонаря.

Вернулся он с пустыми руками.

– Я оставил ее на игровой площадке, – доложил Такер. – За забором с воротами. Там она будет в безопасности.

Брат опустил голову. В нем произошла перемена: он преисполнился ужасающего спокойствия. В моих глазах как будто стал выше. Потом он быстро поднял с земли канистру, вытащил из кармана зажигалку. На его лице появилось некое странное выражение, которое мне показалось знакомым: губы раздвинуты, кожа на лбу натянулась, глаза навыкате, так что видны белки. Такое выражение я уже видела, но не на человеческом лице. В тот момент мой брат стал похож на бурого медведя из магазина-мастерской: ноги расставлены для пущей устойчивости, рот оскален, будто он приготовился дать бой.

* * *

Десять минут спустя Такер примчался к пикапу. Я ждала его в машине – сидела в пассажирском кресле, сжавшись в комочек.

Мы с визгом рванули с места. От одежды Такера воняло бензином и дымом, да так сильно, что я закашлялась. Он без лишних слов опустил стекло, впуская в кабину струю свежего воздуха.

Мы ехали между дремавшими домами. Впереди на обочине вырос огромный цереус с распростертыми ветками – словно регулировщик, велящий нам остановиться. Я обернулась, глядя туда, откуда мы ехали. В небо полз дым – светлая река, текущая вверх. Между чернильными зданиями виднелось свечение, как будто там поднималось маленькое искусственное солнце. На моих глазах свечение превращалось в ослепительное зарево, окрашивавшее небо в угольный цвет.

Вдалеке завыла сирена. Такер прибавил скорость.

26

До Амарилло мы добрались в субботу. Я знала, какой это день недели, потому что на одном из перекрестков проезд был запрещен, а на светофоре висело объявление: СУББОТНЯЯ УЛИЧНАЯ ЯРМАРКА. До меня доносились звуки живой музыки – гитары, тамбурина. Магазины разложили свой товар на уличных прилавках, расставленных на тротуаре. Было еще только утро, но улицы уже заполнили толпы народа. Мамочки толкали перед собой коляски. Взявшись за руки, прогуливались парочки. Были развлечения и для детей: стояли кабинки, где им раскрашивали лица, надували воздушные шары в виде зверей и рисовали комические портреты. Торговцы с уличных лотков продавали еду и напитки. В воздухе витал запах корицы.

С надеждой во взгляде я посмотрела на Такера. Мне так хотелось провести утро на ярмарке, побыть обычным человеком среди обычных людей. Я увидела группу мальчишек, гонявших футбольных мяч. Представила, как играю с ними. Может быть, Кори сумел бы послать мяч по идеальной спирали – то, чего Коре никогда не удавалось. Кори не побоялся бы вываляться в пыли. Кори не побоялся бы содрать локти и коленки.

Но лицо Такера было угрюмо. Он дал задний ход, резко развернулся, так что колеса задребезжали, и вскоре мы уже катили по какому-то переулку. Музыка постепенно растворялась вдали.

– Почему мы приехали в Амарилло?

Я ждала объяснения, наблюдая за братом, а он вместо ответа показал в окно.

– Кладбище. Подойдет.

Он свернул на широкую аллею, что начиналась от железных ворот. Стоянка располагалась под сенью дубов. Других машин, кроме нашего пикапа, здесь не было. Такер припарковался под одним из деревьев и выбрался из машины. Через минуту я последовала его примеру.

– Почему мы приехали в Амарилло? – повторила я свой вопрос.

Он вытащил из кармана брюк свернутый листок бумаги и дал его мне. Листок, исписанный длинными сложными словами, отсвечивал на солнце. Читала я плохо. Ниже среднего уровня, как записали в моем табеле успеваемости по результатам последней аттестации, к огромному неудовольствию Дарлин. Похоже, это был список каких-то корпораций и фамилий. Имена собственные.

– Это наш план действий, – объяснил Такер.

При ярком свете буквы расплывались и клубились перед глазами.

– Я прихватил это с собой, когда уходил из ЭКО, – сказал Такер. – И не только это. Еще кое-что.

– Правда, что ли?

– Эй, пистолет там просто валялся у всех на виду, – подмигнул Такер. – И пачка денег тоже. Я стащил лишь пакетик с травкой и патроны.

Я вернула ему листок. Он нашел одно имя в списке и пальцем постучал по нему.

– Начнем с этого типа.

– Кто он такой?

– Пойдем прогуляемся.

Мы находились в той части кладбища, где были погребены наиболее богатые люди. Надгробия здесь стояли высокие, в идеальном состоянии; многие украшали венки и искусственные цветы. Был даже мраморный склеп с колоннами цвета слоновой кости и горгульями, злобно глядевшими на меня с крыши. На некотором удалении покоились люди победнее: места их захоронений были отмечены скромными могильными камнями, утопленными в траве; многие заросли сорняками. Мы с Такером шли в ногу, хотя на каждый его шаг я делала по два. Я была в полукомбинезоне, надетом на голое тело. На мне даже трусиков не было, поскольку все мое нижнее белье остро нуждалось в стирке. Наверное, негоже в столь непотребном виде являться на кладбище, это кощунство, но я решила, что мальчишки на такие вещи не обращают внимания.

– Почему мы приехали в Амарилло? – спросила я в третий раз.

– Нужно разобраться с одним нехорошим человеком, – невыразительным голосом быстро произнес Такер.

– С нехорошим? Как это?

– Как Большой Том, – объяснил он.

У меня сдавило горло. В последние дни мы вообще не заговаривали о том пожаре. Я резко остановилась. Брат удалялся, идя между надгробиями. Деревья колыхались на ветру.

После того как мы сожгли таксидермическую мастерскую Большого Тома, у меня начались проблемы со сном. Я просыпалась по ночам от того, что в горле першило от дыма, а в ушах звучал вой несуществующей сирены. Я была напугана, хотя затруднялась сказать, что именно меня страшило. Иногда думала, что медведь. Чучело в позе стража, оно не давало мне покоя. А порой меня пугал сам Такер: его рост, ужасающее спокойствие, губы, раздвинутые в оскале.

Мой брат совершил преступление, при моем содействии. Правда, я лишь потом сообразила, что помогла ему сотворить. Конечно, я всего лишь открыла дверь, но ведь я тогда уже понимала, что это незаконно. А без моей помощи Такер не сумел бы устроить поджог. Он не спрашивал моего согласия, но, если б спросил, я, скорее всего, не стала бы противиться. Все мои проступки сплелись в единый клубок, который я никак не могла распутать.

Наконец-то заметив, что я не следую за ним, брат вернулся и встал возле меня. За месяц нашего путешествия он загорел. И я тоже.

– Мы с тобой вместе, да? – напомнил он мне.

Я не отрывала глаз от гряды белых тучных гор, плывших вдалеке над горизонтом.

– Как тебя зовут? – спросил Такер.

– Кори, – ответила я, не глядя на него.

И снова, будто наяву, я услышала чиканье ржавых ножниц. Вспомнила, как сыпались вокруг меня мои длинные локоны. В ту ночь в бункере Такер сделал нечто очень значимое. Запустил процесс, который продолжался до сих пор.

– Давным-давно… – начал он и умолк. Опустился передо мной на корточки, чтобы смотреть лицо в лицо. Глаза у него были не чисто карие, а с зелеными крапинками.

– Давным-давно жил один тиран. Назовем его Повелитель Кур.

Мои губы сами собой чуть раздвинулись в улыбке, и я придвинулась ближе к брату. Голос Такера обрел повествовательный ритм, и мое смятение постепенно улеглось. Я погрузилась в его историю, но страшно мне не было. Внутри истории бояться было нечего: ведь ее сочинял мой брат, и все события в ней происходили под его контролем.

– Повелитель Кур правил десятками ферм, – продолжал он. – Только это были не фермы как таковые. При слове «ферма» воображение рисует пастбища и коров, а эти фермы представляли собой огромные здания, где в ужаснейших условиях содержались тысячи кур.

– О нет, – выдохнула я.

– Повелителю Кур животные были безразличны. Его птицы были особой породы, выведенной путем генной инженерии: мясистые, с раздутой грудью и до того тонкими лапами, что они даже стоять на них не могли. – Такер нахмурился. – Повелитель Кур держал их в крошечных железных ящиках, не давая им возможности полетать. Самки просто несли и несли яйца. Корм и воду они получали через отверстия в стенках ящиков, из которых они шагу не могли ступить. Эти несчастные создания никогда не видели солнца.

Я охнула от волнения. Я уже была в плену его истории. С некоторых пор привычное для меня ощущение. Наслоения слов и налет волшебства преобразовывали знакомый мир, делали его более ярким. Мой брат был творцом одновременно этой новой реальности и собственного нового образа. Мы с ним жили в этой истории. Я никогда не знала, что будет в следующую минуту, но чувствовала себя в безопасности: была уверена, что он убережет меня от всякого злого умысла.

– Повелитель Кур и петухов ни в грош не ставил, – рассказывал Такер. – Для него они были всего лишь пищей о двух ногах. Он убивал их тысячами, и им была уготовала не легкая, не неожиданная смерть. Они видели ее приближение. Мучились. А птенцы… Нет, я не стану рассказывать, как он обходился с цыплятами.

В отдалении по кладбищу брела какая-то фигура. Наверное, кто-то из скорбящих. Вроде бы женщина, хотя со своего места точно определить я не могла. Различала вдали лишь тонкий печальный силуэт.

– Повелитель Кур был чудовищем, – сказал Такер. – Понимаешь?

– Да, – ответила я.

– Кто только ни пытался упечь его в тюрьму, но Повелитель Кур был чертовски богат. Готов поспорить, что каждый день он надевал новенький костюм, а задницу вытирал полотенцами с монограммой. Вот сколько у него было денег. – Такер кулаком зажал воздух. – Он держал в кулаке весь Техас. Был повинен в стольких преступлениях против животных, сколько не смог бы совершить никто другой во всем Кукурузном поясе[8].

Брат стиснул зубы. Ветер обдувал меня со всех сторон, щекотал, проникая под лямки моего полукомбинезона.

– И тогда за дело взялись Кори и Такер, – продолжал он. Никому было не по силам остановить Повелителя Кур. Ни у кого больше не хватало смелости даже попытаться.

– Правильно. – Меня распирало от гордости.

– Ты должна понимать, что Кори и Такер ценили жизнь всех живых существ без исключения.

– Да, – подтвердила я. – Ценили.

– Они были героями, – сказал мой брат. – Тебе ведь это известно?

Я пожала плечами. Вспомнила поджог, и меня охватили сомнения.

Как это часто бывало, Такер, казалось, отреагировал на мою невысказанную мысль.

– Да, героями, – повторил он. – Они боролись за животных, потому что животные не могли постоять за себя.

– О, – тихо выдохнула я.

– Кори и Такер исполняли важную миссию. Они пытались спасти мир.

Костяшками пальцев брат погладил меня по щеке.

– Ты ведь со мной, да? – спросил он.

В это мгновение в кустах возле нас раздался треск. Рыжая лиса – огненный сгусток – выскочила из них и шмыгнула за одно из надгробий. Я увидела маленькие лапки и пышный хвост. Ее умная мордочка словно была скроена из пучков шерсти и заострений. Внезапное появление зверька я расценила как знамение, имевшее лишь одно толкование.

– Первая ступень, – произнес Такер. – Дикое животное. Лиса промчалась мимо склепа, изящными лапами неслышно касаясь травы. В зелени промелькнули ее острые ушки, оранжевый мех. В следующую секунду она исчезла в других зарослях. Такер довольно фыркнул, я тоже засмеялась, зашлась судорожным смехом, походившим на всхлипы. Возможно, лиса поселилась на кладбище, нашла себе пару, обзавелась потомством. Неужели она вырыла себе нору между гробами и спит между костями?

– Животные подавали знаки, – сказал Такер. – Хитрый лис. Плут. Он дал понять Такеру и Кори, что они избрали верный путь. Что звери будут им благодарны.

Я взяла брата за руку, переплела свои пальцы с его пальцами.

– И все это, как ты знаешь, чистая правда, – заключил он. – Так было на самом деле.

27

Следующий день мы провели в зоопарке Амарилло, пряча лица под козырьками бейсболок и солнцезащитными очками. Свои дешевые часы, купленные в магазине, где все продается по одной цене – за доллар, мы синхронизировали, но не с какой-то определенной целью – просто так часто делали шпионы в фильмах. В джинсовых шортах и майках, мы, два пацана, вразвалочку расхаживали по зоопарку, сплевывая на траву. Такер велел, чтобы я по возможности рот не открывала. Если кто-то из детей подойдет ко мне, я должна, пожав плечами, неспешно пойти прочь. Если ко мне обратится кто-то из взрослых, я, не теряя спокойствия, просто молчу. Если мы случайно разделимся, встречаемся под резной деревянной вывеской у центрального входа.

В зоопарк я попала впервые. Мерси – городок небольшой, зоопарка там отродясь не было. Дома иногда заговаривали о том, чтобы посетить зоопарк «Пасифик» в Южной Калифорнии. Дарлин часто высказывала эту мысль. Может, как-нибудь съездим. Когда вы все немного подрастете. Когда наши обстоятельства изменятся к лучшему. О зоопарке «Пасифик» она говорила с особой интонацией, задумчиво глядя куда-то вдаль. То была одна из немногих тем, которые мою практичную сестру вводили в мечтательное настроение. Видимо, папа ребенком бывал в том зоопарке, который он описывал как страну чудес. Те его истории навсегда пленили воображение Дарлин, и папина мечта через сестру передалась мне: тигры и носороги, водопады и жирафы, сахарная вата и панды, экскурсии на трамвайчике и непосредственное общение со зверями, и да – обезьяны… Но у нас так и не находилось денег, чтобы туда поехать. Наши обстоятельства к лучшему не менялись.

Сейчас в нос мне били запахи навоза и шерсти. Ухо улавливало рык гепарда и визгливый клич какой-то экзотической птицы. Довольная, я шла вприпрыжку, пока Такер не положил руку мне на плечо, напоминая, что я должна вести себя как самый обычный ребенок из Амарилло, который посещал зоопарк много раз. Первые четыре часа я пребывала в полнейшей эйфории. Брат водил меня от одного вольера к другому. На позднеиюльской жаре его отрастающие волосы снова начинали виться. Мы передавали друг другу бутылку с водой, утоляя жажду маленькими глоточками. Зоопарк был большой, тропинки проложены кругами. Всюду стояли столбы с десятками стрелок. На каждом указателе нарисовано то или иное животное: эму, зебра, носорог. Мы повернули за угол и увидели трех жирафов на травянистом холме. Я залезла на нижнюю перекладину ограждения, чтобы лучше их видеть.

Такер придвинулся ко мне и тихо сказал:

– В зоопарке, когда жираф умирает, его распиливают на части, потому что целиком он в топку не вмещается.

Я пропустила его слова мимо ушей. Жирафы выгибали свои длинные шеи, обгладывая верхние ветки деревьев. Фиолетовые языки. Щетинистые губы. Вытянутые морды с удивленными выражениями, словно грациозные красавцы недоумевали, как это они попали в Техас. Самый маленький из них отделился от остальных. Поза у него была довольно странная: все четыре ноги сочленены в коленях, копыта словно вросли в землю. Он неуклюже выгибал в сторону шею, так что создавалось впечатление, будто он подслушивает, что о нем говорят зрители.

– Это так называемый зоопсихоз, – объяснил Такер. – Повторяющееся ненормальное поведение у животных.

– Зоопсихоз, – неуверенно произнесла я, словно пробуя слово на языке.

– Составное слово, содержит в себе сразу два понятия: зоопарк и психоз. Некоторые дикие животные – первого уровня – в неволе сильно нервничают. Начинают метаться или рвут на себе шерсть. – Брат снова показал на жирафа. – У них открывается рвота. Они едят испражнения. Лижут стенки клетки. Иногда даже умышленно наносят себе увечья.

Люди, собравшиеся вокруг ограждения, наставляли на жирафов свои мобильные телефоны, фотографируя или снимая видео.

– Жизнь в неволе травмирует психику, – продолжал Такер. – В дикой природе нет такого понятия, как тоска, но в зоопарках это вполне типичное явление. Ну и среди людей тоже, конечно.

– Хм, – пробормотала я, обдумывая его слова.

– Особенно тяжело переносят неволю самые умные животные, – объяснял брат. – Например, слоны. Они разумные существа, почти как люди. Они не питают иллюзий относительно того, что значит жить в клетке. У них часто развивается зоопсихоз, а то и кататония. В дикой природе слоны живут пятьдесят-шестьдесят лет, в неволе – максимум двадцать. – Такер на мгновение умолк, стиснув зубы. – Осьминоги тоже умные животные. Славятся своим умением освобождаться из неволи. Они передают сообщения, меняя цвет кожи. В аквариумах осьминоги всегда ярко-красные, потому что красный – цвет гнева.

Я с беспокойством посмотрела по сторонам. Такер неистово жестикулировал, и на нас уже начали оглядываться.

– Пойдем в павильон рептилий, – предложила я.

Брат как будто меня не слышал. Он резким широким жестом обвел вокруг, ладонью разрубая воздух.

– Все это свидетельство неверных представлений человека о себе и о природе, – сказал он. – Люди не считают себя частью природы. И зоопарки – лишнее тому подтверждение. Животные – по ту сторону ограждения, а мы – здесь. Конечно, мы не то, что они.

Я ждала, когда он успокоится. Подобное с Такером бывало часто: он внезапно принимался ораторствовать и до того увлекался, что никого и ничего не видел перед собой. Иногда его лекция длилась несколько минут, иногда – часами. Я должна была соглашаться с ним и ждать, когда приступ ярости уляжется и возбуждение схлынет с него, как вода.

– Зоопарки наносят вред не только животным, – вещал он. – Для людей они не меньшее зло. Зоопарк – это зрелище, дикая природа на потеху цивилизации, а люди должны не пялиться на нее, а существовать вместе с ней. Фастфуд вместо роскошного пикника. – Такер ударил кулаком в ладонь другой руки. – Зоопарки создают для нас иллюзию дикой природы, но это всего лишь иллюзия. Животные там все равно что картины в музее или изображения на экране. Символы. А не независимые существа с собственными инстинктами.

– Ты прав, – тихо согласилась я.

Затем взяла брата за руку и потащила за собой. Все еще насупленный, он покорно пошел за мной.

– В особенно беспощадной форме зоопсихоз выражается у обезьян, – не унимался Такер. – У них налицо все симптомы душевнобольных в психиатрических лечебницах. Они сидят в углу и раскачиваются, обхватив колени.

– Давай пойдем туда, – сказала я, предлагая ему спуститься с холма.

Мы увидели водоем с бегемотами. Шкура у них была такого же глинистого цвета, как вода в пруду; спина и зад округлые, гладкие, как обтесанный дождями и ветрами гранит. Чтобы понаблюдать за тюленями, мы спустились на подземную смотровую площадку, представлявшую собой прохладный сумрачный туннель. Пол там был сырой, стоял специфический запах морской воды. По дорожкам зоопарка прогуливались посетители: пожилой мужчина с тростью, смурные подростки. Все что-то ели: мороженое, сдобные крендельки, сахарную вату.

– Давай обсудим план, – произнес Такер.

– Давай.

Он опустился на скамейку в тени и похлопал ладонью по деревянным планкам рядом с собой. Я тоже присела, испустив вздох облегчения: наконец-то немного отдохну.

– Сегодня мы проводим рекогносцировку, – заявил он. – Посмотри вон на то здание, на той стороне улицы.

Он махнул рукой в сторону ограды из железных прутьев, отделявшей город от животных. Я отметила, что каждый прут венчало острие. Такер показал на серое неприветливое здание, стоявшее через дорогу. Видимо, по воскресеньям размещавшееся там учреждение не работало: все окна были закрыты ставнями.

– Это офис Повелителя Кур, – сообщил Такер.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в зоопарке имел особый запах – вспаханной земли, мочи и еще чего-то пикантного. Думаю, это был запах самих животных. Перед нами прошел тучный мужчина. Он обливался потом, потягивая через соломинку содовую. Из-за полноты каждый шаг стоил ему больших трудов. Я смотрела, как он, раскрасневшийся, то и дело вытирая лоб, неуклюже идет вниз по склону.

– А как же наша ферма? – спросила я.

– Ты о чем?

К своему удивлению, я осознала, что готова поспорить с братом. Довод четко и ясно сформулировался в голове, словно я долго размышляла над этим вопросом.

– Ты не любишь зоопарки, – отвечала я, – но любил нашу ферму. Я это помню.

– У-гу, – в задумчивости произнес Такер.

– Мы там держали животных. За ограждениями, в амбаре. Наших животных ты тоже пытался освободить?

Я смело встретила взгляд Такера. Кора никогда не рискнула бы бросить вызов брату. Он был старше, сильнее и в тысячу раз красноречивее, нежели она. Он развенчивал любое ее суждение, хотя интуиция подсказывала ей, что она права.

А вот Кори хотел, чтобы его сомнения были разрешены раз и навсегда. Он искал подтверждения тому, что в основе нового миропорядка лежит определенная логическая последовательность.

– Хороший вопрос, – сказал Такер. – Отличный.

Я ожидала, что брат рассердится, но ему, казалось, импонировала моя дерзость.

– Я периодически открывал ворота, – отвечал он. – Раз в несколько месяцев. Открывал пастбищный загон, где паслись коровы. Оставлял распахнутым курятник. Выводил из амбара лошадей.

– Правда? – оторопела я.

– Конечно. Я любил наших животных, но не хотел, чтобы они томились взаперти помимо своей воли. Иногда они отправлялись побродить по округе. Чаще всех Леденец. Он не очень был к нам привязан и любил порыскать по чужим дворам. Но к ночи всегда возвращался.

– А я и не знала.

– Никто не знал, – сказал Такер. – Моджо – это наш старый жеребец, помнишь? – тоже любил побродить. Время от времени прогуливался по улице, поедая соседские цветы, но обычно через пару часов приходил обратно. Ну а коровы никогда не покидали загон. Это был их дом. Ни к чему другому они не стремились. – Такер вздохнул. – Это были животные четвертого уровня. Полностью одомашненные.

С каждой минутой народу в зоопарке прибывало. Некоторые – нарядные, в неудобной обуви, – вероятно, шли сюда прямо из церкви.

– Пятый уровень, – сказал Такер. – Люди – это вообще отдельная категория. Знаешь, что отличает нас от остальных животных?

– Что?

– Мы не способны поддерживать устойчивое существование. Изменяем все, к чему прикасаемся. Дикие животные живут в гармонии с естественной средой обитания. Потому они и называются дикими. А люди, наоборот, изменяют эту среду.

Я привалилась головой к плечу брата. Дул горячий влажный ветер, деревья перешептывались, небо усеивали клочки белых облаков.

– Откуда ты узнал про классификацию животных по степени дикости? – полюбопытствовала я.

– Сам придумал, – ответил Такер.

Я с благоговением вытаращилась на него. Лучи послеполуденного солнца, проникая сквозь листву дерева, под которым мы сидели, разукрашивали его лоб пятнами тени.

– Как-нибудь я напишу трактат, – заявил Такер. – Прославлюсь, как Дарвин. Здорово, да? Люди предпочитают любое явление классифицировать по пятиуровневой шкале. Пять уровней имеют пищевая цепь и шкала Фудзиты. Ураганы и торнадо.

Раскрыв ладонь здоровой руки, он принялся один за другим загибать пальцы.

– Пятый уровень – всегда самый страшный, – сказал он. – Самый сильный, самый разрушительный. Большой палец руки.

28

В девять часов утра я находилась в условленном месте. Шнурки на моих кроссовках были затянуты на три узла, чтобы не развязались на бегу. В Амарилло это был час пик: на улице царило оживление. Вращающиеся двери отбрасывали на тротуар радужные отблески. Где-то у меня за спиной готовился к приему посетителей зоопарк. Мимо проехало сигналящее такси. Прогрохотал грузовик с мороженым. За угол повернула колонна детей в зеленых футболках; на груди у каждого эмблема какого-то летнего лагеря.

Зазвонил церковный колокол. Я стала считать удары. Дети из летнего лагеря обступили меня со всех сторон, проходя мимо. Они все были чуть старше меня, но одного возраста – двенадцати-тринадцати лет – и довольно рослые, так что на минуту я затерялась в лесу зеленых футболок. Церковный колокол где-то вдали умолк, и после наступила оглушительная тишина.

Раздался визгливый скрип шин. Перед невзрачным безликим административным зданием на другой стороне улицы затормозил автомобиль. Для меня это был сигнал к действию. Я уточнила детали, которые вдолбил в меня Такер: адрес тот самый, черный автомобиль, из-за руля выбирается водитель в кепи. Дети в зеленых футболках уже отошли от меня, неторопливо направляясь к воротам зоопарка. Водитель черного автомобиля обошел машину и открыл заднюю дверцу. Я знала, что делать дальше.

На тротуар ступил какой-то человек. Я видела его только со спины – редеющие волосы, толстая шея, покатые плечи. Повелитель Кур. Обычный бизнесмен в синем деловом костюме.

Потом появился Такер. Все вокруг перед моими глазами стало сливаться, расплываться. Какое-то мгновение четко я видела только брата. С делано равнодушным видом он направлялся к Повелителю Кур, беспечно покачивая рукой с покалеченными пальцами. Козырек бейсболки затенял его лицо.

Я закричала – завопила что было мочи, так что горло засаднило. В этом заключалась отведенная мне роль – отвлечь на себя внимание. Раскинула в стороны руки и затем уронила их, выдавливая из легких воздух, как из мехов. Все взрослые на тротуаре разом обратили на меня взгляды. Какая-то женщина с растрепанной седой косой и выражением материнской тревоги на лице двинулась в мою сторону, протягивая ко мне руки. Водитель черного авто прищурился, хмуро глядя на меня из-под козырька кепи. Я продолжала вопить, хотя мне уже не хватало дыхания. Повелитель Кур посмотрел вверх, словно не мог сообразить, откуда несется вопль. Может быть, подумал, что я откуда-то с высоты падаю вниз.

После я была рада, что он допустил эту ошибку. По крайней мере, перед смертью он увидел небо.

Пистолет в руке Такера. Блеск металла.

Брат поднял перед собой руку. Раздался громкий треск.

В первое мгновение я ничего не поняла. Возникло ощущение сдвоенного изображения, словно каждый глаз видел что-то свое и две картинки в одну не совмещались. В голове зазвучал голос Коры. Она отдавала какие-то указания, которые разобрать я не могла. Кричала что-то о доме, о Дарлин. Кори, с другой стороны, готов был делать то, что ему велели. Такер сказал, что будет дан сигнал. Сказал, что я пойму, когда увижу его. Сказал, что я сразу должна кинуться наутек.

Все вокруг замедлилось. Машины плавно скользили по дороге, будто осенние листья по реке. Такер все еще стоял с вытянутой вперед рукой, целясь в упор. Его лицо исказилось, покраснело то ли от гнева, то ли от ликования. Я никак не могла прийти в себя: во мне боролись две сущности, две разные личности. В голове царил сумбур, каждая мысль, каждое впечатление раздваивались.

Повелитель Кур упал. Не издав ни звука. Крови не было. Не так, как показывают по телевизору. Его голова не лопнула, как спелый арбуз. Он просто начал крениться набок и затем рухнул на тротуар за машиной, исчезнув из поля моего зрения.

Ловким движением Такер сунул пистолет в карман шортов. Казалось, никто не заметил, как он выстрелил, – кроме меня. Никто не понял, что происходит, – кроме меня. Несколько человек все еще смотрели в мою сторону. Кое-кто только-только начал осознавать, что прозвучавший хлопок был выстрелом. Один мужчина присел за почтовый ящик. Такер повернулся и неторопливо зашагал прочь, словно ему нечего было скрывать и некуда спешить.

И я бросилась бежать.

Помчалась вниз по холму, не чуя под собой ног. Видела лишь, как коленки сверкают, да слышала собственный топот. Сзади кто-то кричал, но я не оборачивалась. Может быть, пешеходы заметили, что Повелитель Кур упал. Может быть, женщина с седой косой погналась за мной. Может быть, Такера разъяренная толпа поволокла в тюрьму. Я не останавливалась. Способна была думать лишь о том, что нужно следовать инструкциям брата. Хоть голова полнилась причитаниями Коры, во мне сейчас преобладала сущность Кори, претворявшего в жизнь план Такера.

Я влетела в ворота зоопарка, пронеслась мимо билетной кассы, у которой столпилась большая группа ребят из летнего лагеря, и ринулась в павильон больших кошек. Бегом спускаясь по бетонной лестнице, ощутила в боку острую колющую боль. Туалеты, где воняло мочой и мусорными отходами, находились в сыром тенистом уголке. Это был конечный пункт первого отрезка моего маршрута. Я нырнула в женскую уборную – отличное прикрытие для Кори – и глянула на свои наручные часы. Прошло всего шесть минут с тех пор, как церковный колокол пробил девять раз.

Я затаилась в ожидании. Бешеный стук сердца так громко отдавался в ушах, что я различала на слух фазы ритма собственного пульса – систолу, диастолу, повтор. Если б за мной гнались, я продолжала бы бежать к конечной точке второго отрезка разработанного Такером маршрута, пока не обманула бы преследователей (план «А»). Если погони нет, я немного меняю внешность и растворяюсь в толпе (план «Б»). Сиденье унитаза было забрызгано. Пол устилала длинная лента истоптанной грязной туалетной бумаги. Я снова посмотрела на часы. Лев издал рык. Где-то поблизости смеялись дети. Я не слышала ни шагов, ни криков полицейских, ни воя сирен.

Наконец я вышла из кабинки. В зеркале над раковиной увидела свое лицо с затравленным взглядом. Сняла бейсболку, запихнула ее в урну и вытащила из кармана розовую косынку. Это был мой любимый платок, я прихватила его с собой из дома, но до сего дня он без дела лежал на дне моего рюкзака. Свернула ткань так, как учила меня Дарлин, и повязала косынку на голову. И мгновенно преобразилась в девочку. Из зеркала на меня смотрела девчонка-сорванец со смелой короткой стрижкой. Хрупкий ребенок в неброском наряде: кроссовки, джинсовые шорты, серая футболка – в общем, ничего приметного. Кора в личине Кори снова превратилась в Кору.

Глядя на свое лицо, я опять пришла в замешательство. Кора и Кори вновь вступили в схватку, причем оба вопили так громко, что мне не удавалось различить ни его голос, ни ее.

Дверь уборной со стуком распахнулась. Вошла женщина с младенцем на руках. Грудь у нее была большая, сама она – крупная, полная, и она явно страдала от жары: на рубашке расплывались пятна пота. У ребенка, сидевшего у нее на руках, глаза были мутные, взгляд расфокусированный; он сжимал и разжимал кулачки, как анемона.

– Лапочка, пожалуйста, налей воды вот сюда, – попросила женщина.

От металлического кольца на рюкзаке она отстегнула бутылку и протянула мне. А я стояла ни жива ни мертва, не в силах пошевелиться.

– Лапочка, с тобой все хорошо?

– Да, мэм. – Я шагнула к раковине, пытаясь повернуть вентиль. Руки дрожали так сильно, что бутылка гремела, горлышком задевая кран. Ребенок у меня за спиной разразился сердитым плачем. Я отдала наполненную бутылку женщине, и она с жадностью отпила большой глоток воды.

– Хорошего дня, лапочка, – сказала женщина.

Я вышла на солнце, вытирая о шорты вспотевшие ладони.

Весь следующий час я старалась как можно чаще преображаться из Коры в Кори и обратно. Двадцать минут ходила в розовой косынке, затем снимала ее, скомкав, убирала в карман и надевала солнцезащитные очки. Сердце рокотало, как автомобильный двигатель, гоняя по венам адреналин. Я заставляла себя имитировать небрежную мальчишескую походку, занимая как можно меньше места на залитых солнцем широких аллеях зоопарка. Такер велел мне регулярно изменять внешность, объяснив, что маскировка – залог моей безопасности, но я быстро запуталась, не понимая, кого я изображаю в тот или иной момент. Сняла темные очки Кори и сунула руку в карман Коры, где лежал дешевый пурпурный браслет, украшенный стекляшками «под бриллианты». Мгновением позже я осознала, что по-прежнему иду вразвалочку, как мальчишка, хотя одета по-девчачьи. Охваченная ужасом, я остановилась как вкопанная. Была уверена, что все это заметили. Дрожа, швырнула браслет в траву. Глянув на свое отражение в окне, вдруг сообразила, что и сама не могу определить, кто я сейчас – девочка или мальчик. Ребенок, смотревший на меня из стекла, не имел ярко выраженных половых признаков.

Спустя некоторое время группа мальчишек в зеленых футболках с эмблемой летнего лагеря направилась в туалет без своего куратора. Я стояла неподалеку в тени, притворяясь, будто рассматриваю спящего бородавочника. Когда увидела мальчишек, последовала за ними, вприпрыжку спускаясь по бетонной лестнице, как Кори. У одного из писсуаров, напевая себе под нос, справлял нужду какой-то мужчина. Я поспешила отвести от него взгляд. Освещение здесь тоже было неисправное: потолочные лампы периодически тускнели.

Я тронула за плечо одного из мальчишек. Он был веснушчатый, с рыжеватыми волосами и рослый – детина в ковбойской шляпе.

– Эй, давай махнемся футболками, а? – предложила я.

– У?

Порывшись в кармане, я вытащила помятую купюру, разгладила ее.

– Двадцать баксов, – сказала я, помахав банкнотой перед носом мальчишки.

Он был из тех, у кого на лицах отражается все, о чем они думают. Я внимательно наблюдала за ним. Мальчишка глянул на мою футболку, потрогал свою, удостоверился, что двадцатка настоящая, прикинул в уме, что он сможет купить на эти деньги.

– Ладно, – согласился он.

Через пять минут я уже была в павильоне мелких млекопитающих, куда пошла вслед за детьми в одинаковых зеленых футболках, – вроде как была с ними, но не совсем. С некоторых пор я вела кочевой образ жизни, но только теперь ощутила всю уязвимость этого непрочного положения. Я не имела дома, куда можно было бы вернуться, закрыть за собой дверь. Я была беззащитна, как кролик в чистом поле, у которого нет надежной норы, где он мог бы схорониться.

Минуты текли. Я переместилась в сумрачный прохладный павильон рептилий, где специально поддерживался режим неяркого освещения, чтобы животным было комфортно. Я жалась по углам, пряталась в тени. За последние недели я усвоила: если не хочешь, чтобы тебя запомнили, не задерживайся надолго на одном месте. Нужно всегда сливаться с толпой, быть такой, как все. Сейчас в зоопарке я коротала время у вольеров менее популярных животных – там, где народу было немного. Все стремились посмотреть жирафов и слонов, а олени и лисы мало кого интересовали: этих зверей можно увидеть и в лесах Техаса.

Около полудня мне опять удалось поменяться футболками, на этот раз с девочкой моего возраста. Она была не из летнего лагеря – просто ребенок, посетивший зоопарк на летних каникулах. Мы с ней столкнулись в туалете, стояли рядом, когда мыли руки под кранами, из которых текли лишь тонкие струйки воды. Я выпалила свою просьбу, она согласилась. На ней была синяя футболка с изображением робота на груди и пятном от кетчупа на рукаве. Сама девочка была высокая, стройная, чернокожая, с копной тоненьких косичек, унизанных бусинками и блестящими камешками. Я не предложила ей денег, а она не потребовала. Была довольна и тем, что у нее теперь чистая футболка. Она не спросила, почему я захотела поменяться одеждой. Просто кивнула и вышла на улицу, где возле лотка с хот-догами ее ждала мама.

Я проводила девочку взглядом, и меня вдруг захлестнуло неведомое прежде ощущение – острая, до дрожи, тоска по Дарлин. Мне хотелось знать, где она сейчас. Хотелось снова позвонить ей. Хотелось броситься к ней в объятия. Хотелось, чтобы она взяла меня на руки и отнесла домой.

С Такером мы условились встретиться в четыре часа. В зоопарке имелся боковой вход – калитка, ведущая в сад. Я сверила время по своим наручным часам, представляя, как падает Повелитель Кур. Снова и снова. Эта картина не шла из головы. Память функционировала, как неисправный кинопроектор, постоянно воспроизводила по фрагментам одну и ту же череду событий: Повелитель Кур сгибается, комкается, на моих глазах превращаясь из живого существа в неодушевленный предмет, лишенный способности двигаться и мыслить.

Может быть, так и выглядит смерть. Может быть, он умер.

Я купила мягкий крендель, хотя кусок не лез в горло. Оно было шершавое, слипшееся: мне с трудом удавалось протолкнуть в него глоток воды из фонтанчика. Крендель мне был нужен для блезиру, чтобы во мне все видели обычного ребенка, пришедшего в зоопарк поглазеть на зверей.

К четырем часам от переживаемого стресса я стала до того неуклюжей, что спотыкалась о собственные ноги. С первыми ударами церковного колокола вдали я приблизилась к условленному месту встречи. Калитка бокового входа находилась рядом со зданием технических служб. Ветви ощетинившихся вечнозеленых деревьев переплетались в вышине, образуя чернильный навес. Поблизости никого не было. Толпы посетителей редели: люди шли домой ужинать. Где-то в зоопарке вопил ребенок или, может, обезьяна. Я прислонилась к калитке, прижалась щекой к холодным железным прутьям.

По другую сторону ограды двигалась тень. Между стволами вырос силуэт, сверкнули зубы.

– Я тебя вижу, – шепотом произнес Такер.

И потом вдруг я оказалась в его объятиях. Не знаю, как это произошло: то ли я к нему побежала, то ли он – ко мне.

– Ты как? – спросил он.

– Да вроде ничего.

– Красивая футболка, – заметил он, ставя меня на ноги.

Я потрогала робота на груди, пятно от кетчупа на рукаве.

– Кто-нибудь к тебе приставал? – спросил Такер.

– Нет.

– Ты держалась подальше от персонала? Пряталась в туалете?

– Да.

Он расправил плечи.

– Я горжусь тобой. Ты молодчина, Кори.

Едва он произнес это имя вслух, я почувствовала, как давящий жар в груди немного ослаб. И впервые за весь день я вздохнула по-настоящему. На брате я не заметила ни царапины. На нем были джинсы, новая ковбойская шляпа и майка, из-под которой выпирали острые лопатки. Что он делал целый день? Куда спрятал пистолет?

– Он умер? – спросила я.

Такер сложил пальцы пистолетом и якобы выстрелил себе в висок. Я пристально смотрела на него снизу вверх.

– Все прошло как по маслу, – сказал он. – Ты отвлекла на себя внимание в самый нужный момент. Без тебя у меня ничего бы не вышло.

– Я не знала, – слабым голосом проронила я.

– Хм?

– Я не знала про твой план.

– Думаю, знала, – возразил Такер. – Наверняка догадывалась.

Я резко повернулась в сторону, едва успела. Меня стошнило на траву. Кремообразной желчью я забрызгала свои кроссовки и дерево. Брат просто наблюдал, не прикасаясь ко мне. Я выпрямилась, тыльной стороной ладони вытерла рот. В горле ощущалось жжение.

– Это просто шок, – сказал Такер. – Пройдет.

– Я не знала про твой план, – повторила я.

В нос бил едкий надоедливый аромат хвои. Вокруг нас стрекотали сверчки, где-то заливался трелями дрозд. Такер раскачивался на пятках взад-вперед.

– Я весь день просидел в спортбаре, – сообщил он. – Смотрел новости. Говорят, что это была шальная пуля. Копы не знают, что искать. Понятия не имеют. На улице находилось двадцать человек, и никто ничего не видел.

По моему телу прокатилась дрожь, по спине побежали мурашки.

– Мне холодно, – сказала я.

– Это шок, – объяснил Такер.

Такой уставшей, как сейчас, я еще ни разу в жизни себя не чувствовала – девятилетний ребенок, слишком долго скитавшийся вдали от дома. Такер повел меня по тропинке между деревьями. Я изо всех сил стискивала его пальцы, хотя из-за большой разницы в росте нам обоим было неудобно держаться за руки во время ходьбы.

Потом он прищурился, глаза его заблестели, и он улыбнулся мне, не размыкая губ. Эту его улыбку я обожала. Брат с легкостью подхватил меня на руки, будто я вообще ничего не весила.

29

В полночь мы с Такером лежали бок о бок в кузове очередного угнанного пикапа. Высоко в небе светила почти полная луна – жемчужный шар, будто паучья яйцевая камера, повисшая в липкой паутине звезд. Мы оба не спали, смотрели на ночное небо.

В школе меня научили отыскивать на небосводе Большую и Малую Медведицу и по ним определять местоположение Полярной звезды. Но сейчас я не могла распознать ни одного созвездия. Здесь не было огней города, которые своим сиянием размывали бы Млечный Путь. Не было ни зданий, ни деревьев, которые заслоняли бы видимость. На всем вокруг лежал покров темноты, на котором мерцали звезды, подобно песчинкам на пляжном полотенце, и потому среди мириад сверкающих точечек трудно было различить какие-либо силуэты.

Мы с Такером покинули Амарилло и растворились на просторах Техаса, исчезли с радаров цивилизации. От невероятно сухого воздуха болели легкие. Ночь полнилась монотонным жужжанием насекомых пустыни. Нагретое за день днище кузова было благословенно теплым. В металл впитались запахи грязной псины и несвежего пива. Такер поменял положение, вытягивая ноги.

Нам обоим не спалось. Я не знала, где мы находимся. Наверно, где-то на равнине. Может быть, близ границы с Нью-Мексико. Я понятия не имела, какое расстояние можно покрыть на машине за шесть-семь часов. Не представляла, куда мы едем. Впрочем, мне это было все равно. Чем дальше позади оставалась смерть Повелителя Кур, тем легче мне становилось на душе, тем чище я себя чувствовала. В конце концов, возможно, все, что сегодня произошло, уменьшится до крапинки в зеркале заднего вида.

– Я снова хочу позвонить Дарлин, – произнесла я.

– Конечно, – ответил Такер. – Правда, сразу не получится. Придется подождать, пока мы снова въедем в зону охвата какой-нибудь сотовой вышки.

– Ладно.

– Дарлин не такая, как мы, – сказал брат. – Помни это, Кори.

Я промолчала. Гудение насекомых слышалось теперь громче.

– Я оставил ворота открытыми для тебя, – продолжал Такер. – Как оставлял их открытыми для лошадей и Леденца. Я открыл для тебя ворота «Тенистых акров», и ты вышла. – Он протяжно выдохнул. – А Дарлин никогда бы не вышла. И Джейн тоже.

В дороге я немного поспала – провалилась в глухое забытье сразу же, как гудение адреналина в крови улеглось, – из-за этого мой режим сбился, и я теперь смотрела на луну, словно зверек, ведущий ночной образ жизни. Не сказать, что сейчас я была сонной, но пребывала в некоем бредовом состоянии на грани бодрствования. В вышине перед звездами мелькнула тень – может, пролетела птица или летучая мышь. По кузову гулял ветер, обдувая меня со всех сторон.

Подсознательно я понимала, что случилось нечто безвозвратное. Что я преступила черту и назад дороги нет. Я еще не могла осмыслить, что это означает для меня, но чувствовала, что во мне происходит некая метаморфоза. Что-то меняется где-то глубоко внутри меня, не в самом организме, а где-то гораздо глубже, и это что-то не выразить словами.

Я повернулась на бок и посмотрела на Такера.

– Расскажи про Кори, – попросила я. – Какой он был?

Брат тихо вздохнул, словно ждал от меня этого вопроса.

– Давным-давно… – начал он.

Я закрыла глаза.

– Вообще-то, сначала я должен рассказать тебе про Такера, – перебил он сам себя.

– Ладно.

– Давным-давно жил один мальчик, который любил животных. Не знаю почему. Такер жил в хорошем доме, в хорошей семье, и у них была замечательная ферма.

Где-то вдалеке крикнула какая-то птица. Прерывистый визгливый вопль эхом разнесся по открытым полям. Я знала, что так часто кричат совы – страдальчески, исступленно, хотя на самом деле их ничто не мучает.

– На той ферме тоже была сова, – сказал Такер. – Я так думаю.

Впервые за целый день я улыбнулась.

– Какое-то время мальчик жил припеваючи, – продолжал Такер. – Но ничто не длится вечно, и так уж случилось… – Его голос сошел на нет. Он надолго замолчал.

– Что случилось? – спросила я.

– Про семью мальчика узнал злой волшебник. Ему не понравилось, что они живут счастливо и беззаботно, любят друг друга. Он решил наложить на них проклятие. – Такер цокнул языком. – Этот волшебник был могущественным. Первой его жертвой стала мама. Она умерла во время родов. Разумеется, для Такера это было большое горе. – Вздох. – Но на новорожденную, как ты понимаешь, он не сердился. Сразу полюбил младшую сестренку. Она была славная девочка, чудесная маленькая звездочка. Но маму он тоже любил…

Щеки у меня были мокрые. Я даже не заметила, когда потекли слезы. Не знала, почему я плачу: из-за мамы, которой я была лишена, из-за утраченной фермы, из-за той девочки, какой я когда-то была. Может быть, я жалела Большого Тома или Повелителя Кур. Переживала, что невольно стала соучастницей убийства. Или плакала просто от облегчения, из-за того, что мне удалось сегодня выжить.

– Волшебник наколдовал торнадо, – продолжал брат. – Он произнес страшное заклятье и отнял у Такера дом, животных, отца. У волшебника было черное сердце, он не знал жалости.

Я снова легла на спину, глядя на небо. Слезы мочили мои короткие волосы. В такую ясную ночь я замечала, что звезды не единообразны. Некоторые имели цвет, в их свечении присутствовал синий или красный оттенок. Некоторые были довольно крупные – видны отчетливо, как дырки на листе бумаги; другие излучали настолько слабый свет, что их удавалось разглядеть лишь боковым зрением: если я смотрела прямо на них, они растворялись в черноте.

– После торнадо Такеру пришлось нелегко, – рассказывал брат. – Но трагедия раскрыла ему глаза. Он понял, что можно извлечь из нее урок, найти в случившемся некий смысл. И у него по-прежнему были его сестры. Какое-то время.

Я больше не видела брата – нас теперь окутывал кромешный мрак, – но знала, что его глаза прикованы ко мне.

– У Такера было сердце героя. Он отважно покинул родной дом и вскоре нашел друга. Но тот оказался двуличным человеком. Трусом. Не заслуживал доверия. Расставшись с ним, Такер надолго остался в одиночестве. Порой он думал, что больше не в силах так жить.

Ветер осушил мои щеки. Слезы больше не лились: история наконец-то начала убаюкивать меня. Я не следила за каждым словом брата, но все, что он рассказывал, откладывала в укромный уголок сознания, чтобы вспомнить потом, в другое время.

– Потом Такер нашел Кори. – Эти слова брат произнес с улыбкой. В темноте я не видела, как изменилось выражение его лица, но слышала, как приоткрылись его губы и в голосе появились нотки нежности.

– И что было потом? – спросила я.

– Злой волшебник утратил власть над Такером. Кори оказался самым храбрым, самым искренним мальчишкой на свете, лучше Такер не встречал. Вместе они изменили мир.

– Изменили? – уточнила я.

На мгновение я снова почти поверила в великую цель нашего путешествия, в непогрешимость мечты моего брата. Почти поверила.

– И все это, как ты знаешь, чистая правда, – заключил брат. – Так было на самом деле.