Я стоял у своего драндулета и смотрел на небо. Звезд было так много, что ночь не казалась темной. И если бы не удушающая жара, ее можно было бы назвать лучшей за это лето. Впрочем, лето еще только начиналось. Я выпил всего один стаканчик ракы, да и то небольшими глотками. Голова была ясной. Близость Евгении опьяняла, но для меня это было обычным состоянием. Вдохновляющим, я бы сказал. Однако сегодня я не мог остаться у нее, потому что ждал звонка. И дождался наконец.

– Доброй ночи, господин главный комиссар, – выпалил Али; в его голосе не было ни обиды, ни молчаливого упрека. – Подготовительный этап закончен, можем приступить к операции.

Влажный и жаркий воздух наполнил мне легкие. Справиться с волнением было сложно.

– Понял, Али. Где вы сейчас?

– В Кючуккее [73]. Недалеко от клиники, которую нам показал Медени.

Через полчаса я был там. Мы встретились на пустыре в паре улиц от нужного нам здания. Группа захвата уже была на месте, оперативники тихо переговаривались друг с другом, а я снова посмотрел на небо. Звезд стало еще больше, а напоминая о земном, где-то неподалеку лаяли собаки.

– Наденьте-ка, господин главный комиссар. – Али протянул мне бронежилет. – Скоро начнем.

Я взял броник, и, пока Али помогал затянуть его, недовольно проворчал:

– В этой штуке до костей пропотеешь.

– Все же лучше пот, чем кровь, – засмеялся мой помощник. Возразить ему было сложно.

Через десять минут мы уже были у здания, расположенного на углу узкой улицы. Улица была пустынной, даже странно, что в забитом машинами Стамбуле никто тут не парковался. Двенадцать человек группы захвата в полном обмундировании выстроились у подъезда – он был тут один. Мы переглянулись с Тайфун-беем, старшим офицером, и я кивком дал добро на начало операции. Тайфун-бей, загибая пальцы, начал отсчет до десяти, а я шепнул Али:

– Кто-то может попытаться сбежать через окно, следи за фасадом.

Мы отступили в тень, и по ночной улице эхом раздались удары в дверь. В бронежилете было очень неудобно, я был весь мокрый. Хуже всего, что намокла даже рука, сжимавшая пистолет. Али напряженно, как кошка на охоте, вглядывался в темные окна.

Внезапно все окна в здании засветились, раздались крики.

– Али! Будь внимателен! – снова прошептал я.

Он поднял свободную руку, чтобы показать, что все под контролем.

Шум в клинике становился громче, раздался женский визг, плакали дети… Вдруг на втором этаже открылось окно, и из него выпрыгнул мужчина, за ним второй.

Первого сразу перехватил Али:

– Лежать, руки на голову! – и тот послушно распластался на земле.

Второй оказался куда проворнее. Мягко приземлившись на ноги, он бросился бежать.

– Стоять! – закричал я и побежал за ним.

Он был выше меня, вероятно, моложе и потому проворнее… К тому же мне мешал бронежилет.

– Стоять, полиция! – снова крикнул я. – Стой, стрелять буду!

Но мужчина припустил еще быстрее. Еще немного, и он бы улизнул, но неожиданно путь ему преградила машина. Он врезался в нее, не успев затормозить, и по инерции полетел на землю. К моему удивлению, из машины вылезли Зейнеп и Экрем. Откуда они взялись тут? Но разбираться было некогда.

– Задержите его! – закричал я.

Оба тут же выхватили оружие и направили на мужчину.

– Не двигаться!

Он попытался встать, но Экрем наступил ему правой ногой на спину и прижал к земле. Потом наклонился и приставил дуло пистолета к голове.

– Ты не слышал, что ли? Тебе сказали – не двигаться.

– Я ни в чем не виноват, – быстро проговорил мужчина. – Здание захватили террористы, и я выпрыгнул из окна.

Голос у него был, как у оперного певца, и я сразу вспомнил, как Айбер-ханым описывала Мирзу, убеждавшего их продать почку Берджиса. Она говорила, что у него удивительный, завораживающий голос. «Звучный» – сказала она.

– Хорошо, – произнес я спокойно. – Раз ты не виноват, можешь подниматься на ноги.

Пока тот вставал и отряхивался, я сказал Экрему:

– Будь добр, обыщи его.

Экрем убрал пистолет в кобуру и, подождав, пока Мирза окончательно стряхнет с себя пыль, начал его тщательно обыскивать. Но оружия при нем не оказалось.

– Можно ваше удостоверение личности? – попросил я. – Надо проверить вас по базам.

Он быстро вытащил карточку из внутреннего кармана летнего пиджака и протянул мне. Его звали Динч Ачикгез. Неужели это не Мирза? Ах да, Айбер, описывая его, упомянула, что у него очень красивые глаза.

– Давайте выйдем на свет. – Я показал в сторону уличного фонаря. – Там нам будет удобнее разговаривать.

– Хорошо, пойдемте. – Когда он говорил, его голос сладко журчал. – Поверьте, я ни в чем не виноват…

– Тогда и проблемы нет.

К нам приближался Али, грубо подталкивая второго мужчину, выпрыгнувшего из окна. Поймав мой взгляд, помощник доложил:

– Он без оружия, господин комиссар.

Мужчина нервно заговорил:

– Я не виноват, кто-то закричал, что в здание ворвались террористы, ну мы и выпрыгнули из окна…

Они что, договорились? Какие террористы? Конечно же, он врал.

– Хорошо, все понятно, вы тоже сюда подходите. Предъявите ваши документы, пожалуйста.

В свете фонаря я внимательно рассмотрел Динча Ачикгеза. Левая щека у него была в грязи, а глаза… светло-зеленые, чуть раскосые и действительно очень красивые. Без сомнения, это был именно тот, кого мы искали, – Мирза.

– Кроме имени Мирза, у вас есть еще подставные имена? – спросил я спокойно.

Он сделал вид, что не понимает:

– Что? Что вы такое говорите?

– Да хватит уже, Динч. – Я бросил на него свирепый взгляд. – Или вас следует называть Мирзой?

– Вы ошибаетесь… – Губы его задрожали.

– Не отпирайтесь, Динч, есть люди, которые всё про вас знают и готовы подтвердить, что им вы представлялись как Мирза. – Я кивнул в сторону здания. – Как, вы думаете, мы вышли на вашу клинику… Уверен, там есть дети, которым завтра, то есть уже сегодня, вы собирались вырезать почки, легкие или даже сердце. Ну нет, легко отделаться у вас не получится…

Динч-Мирза дернулся, и Экрем тут же прижал пистолет к его спине.

– Слышь, успокойся, дядя. Не думай даже!

Али вдруг осенило:

– А не эти ли уроды убили Кансу?

– Да вы что, как мы можем убить человека, если мы сами врачи, – засуетился пойманный им мужчина. – Я доктор Рухи, и вы сейчас совершаете ужасную ошибку.

– Да какой ты, на хрен, доктор, – усмехнулся Али. – Ты просто мясник! Чего вылупился? Вас бы сейчас к стенке обоих поставить…

– Наше задержание незаконно, – закричал Динч, но тут же ему прилетела оплеуха от моего ретивого помощника. – Щас как дам незаконно. Ну, кто из вас жал на курок, когда с Кансу расправлялись? Ты? Али ткнул Динча пистолетом под ребра. – Или ты, недодоктор? – Он повернулся к Рухи, а потом снова к Динчу. – Что-то мне подсказывает, ты у нас меткий стрелок, Мирза, или как тебя там… Ну-ка отвечай, ты Кансу убил?

– Я никого не убивал… – заскулил Динч. – Зачем мне убивать Кансу?

Вообще-то мне давным-давно надо было одернуть помощника. В домах начал зажигаться свет, в окнах появились силуэты людей. Зейнеп тоже смотрела на меня, не понимая, как я такое допускаю. Но я не мог справиться с собой. Задержанные нами люди были негодяями, строившими свой бизнес на крови. Сирийские беженцы от отчаяния продавали им органы собственных детей, и если беженцев еще можно было как-то оправдать, то этих – нет. Они были способны совершить любую подлость, любую гадость ради выгоды, а в случае осечки призвали бы на помощь лучших адвокатов, купили бы себе защиту. Самое худшее, что есть в человеке, – это умение оправдываться перед самим собой. Оно дает возможность вновь и вновь совершать дурные поступки, поскольку придает уверенность, что ты лучше, чем есть на самом деле. Но это полная ерунда. Если ты мерзавец, попытка изобразить из себя невинную овечку собьет с толку совсем уж дурачка. Или настолько погруженных в свои беды людей, что они цепляются за любую соломинку, неспособные отличить черное от белого, зло от добра. Поэтому я не остановил Али. Мне и самому хотелось пустить в ход кулаки.

Я посмотрел на Динча и сказал:

– Вы убили Кансу Сармашика, чтобы правда о смерти Берджиса не вышла наружу… Да-да, я про того маленького сирийца, который месяц назад умер у вас на операционном столе. Сын Айбер и Джебира, мальчик с синдромом Дауна.

Динч замотал головой:

– Нет-нет, в этом нет моей вины… Никто тут не виноват. Его родители сами захотели… Я им денег заплатил… Мальчик просто не перенес операцию… О’кей, согласен, это могла быть ошибка Кансу. В принципе, именно после этого случая мы с ним разошлись. А я всегда прекрасно относился к нашим маленьким пациентам.

Я не мог больше выдерживать этого лицемерия.

– Вы прекрасно относитесь только к богатеньким. Спасаете жизнь тем, у кого есть деньги. Задешево изымаете органы у бедняков и пересаживаете их тем, кто вам платит. Сколько детей из-за вас погибло…

Динч вдруг начал плакать, но это отнюдь не были слезы сожаления – он боялся за свою шкуру.

– Да разве только наша клиника этим занимается? – зло воскликнул он. – Вы на нас насели, потому что мы самые мелкие. А с теми, кто покрупней, вам не справиться…

Разозленный Али уже собирался ухватить Динча за воротник, чтобы потрясти, но я не позволил.

– Ну-ка, поподробней. Кого вы имеете в виду?

Он тяжело вздохнул и пробормотал:

– А вы будто сами не знаете…

– Вы мне тут загадки не загадывайте, – рыкнул я на него. – Говорите прямо, кого вы имеете в виду.

Он вытер нос рукавом пиджака.

– Старого партнера Кансу – Хаяти. Владельца клиник «Серап». Он на этом весь свой капитал сколотил. Думаете, почему мы работали с Кансу? Да они с Хаяти были спецами в торговле органами. Это даже пару раз просачивалось в прессу, но им удавалось отмазаться. Меня в это дело Кансу и вовлек. Он говорил, что тут можно срубить огромные деньги. Что я стану таким же богатым, как Хаяти, причем за кратчайшее время. Он буквально вынудил меня… сам я… – Дальше опять начались оправдания, однако то, что он рассказал, было очень интересно. Конечно, все это нужно проверить, но я сомневался, что за десять лет можно пройти путь от обычного хирурга до владельца сети клиник. Стартовый капитал? Вот именно – откуда он взялся?

– Между Хаяти и Кансу был разлад? – спросил я. – Так многие говорят.

Динч медлил с ответом – видимо, пытался сообразить, к чему я клоню, но затем процедил, решив, что ему эта информация никак не повредит:

– Точно знаю, что Кансу ненавидел своего бывшего партнера. Он на каждом углу говорил, что Хаяти предатель, забрал себе общие деньги, а самого его выставил на улицу.

– Так и было?

– Было или не было – какая разница? Кансу и сам был не очень чистоплотным человеком… – Динч замолчал, и мне показалось, что он хочет еще что-то добавить, но я не выдержал и спросил сам:

– Он приставал к маленьким детям?

– Нет, – помотал головой Динч. – С чего вы взяли? Кансу был азартный игрок и потерял много денег… Он участвовал в пари, которые заключают между собой люди очень и очень состоятельные. Из-за этого он постоянно просил в долг. Я пару раз был свидетелем, как они ссорились с Хаяти по телефону… Но он не только у Хаяти денег просил.

Его слова подтверждали то, что нам говорил сам Хаяти. Но Хаяти утверждал, что он простил Кансу два миллиона долга. Видимо, было что-то еще.

– А у тебя он брал в долг? – прервал мои размышления Али. – Ты из-за долга его убил?

Динча затрясло.

– Я не убивал Кансу. И в долг ему ничего не давал. Он получал деньги за операции. Я сразу с ним рассчитывался. Только один раз, когда у него на столе умер ребенок, я ничего ему не дал… Вы не поверите, но я ужасно расстроился, когда мы потеряли маленького сирийца…

На сей раз звучало искренне, но, может быть, он лгал, чтобы выкрутиться. Однако благодаря рассказу Динча пазл в моей голове потихоньку стал собираться.