В этот раз на входе в мейхане меня встретила песня «Нежная роза моих мыслей». Да, именно так я мог бы описать в душе Евгению.

Голос Мюзейен Сенар сопровождал меня все то время, пока я шел во внутренний дворик.

Евгения стояла у белой стены и разговаривала с помощником.

– Это должен быть цвет индиго, Ихсан, а не светло-голубой. Светло-голубой здесь никак не подходит. Вообще, мне давно уже надоел скучный вид этой стены. Может, позовем ребят из университета Мимара Синина? Пусть нарисуют, что им захочется. Хотя вдруг это не понравится нашим клиентам?

– О! Добро пожаловать, Невзат-бей! – заметил меня Ихсан, и моя любимая тут же обернулась:

– Невзат, дорогой, какой сюрприз!

Как же чудесно пахнет ее кожа… Было полное ощущение, что все запахи вокруг вытеснил аромат лаванды. Какое-то время мы стояли обнявшись, позабыв обо всем. Единственное, о чем я думал, что в этом безумном, безжалостном и бессовестном мире мы друг для друга – единственная опора.

– Хорошо, что ты пришел, – наконец произнесла Евгения, обхватив мое лицо ладонями. – Ты мне был очень нужен.

Я знал, что она была расстроена, даже нет, не расстроена, а убита тем, что ей отказались отдать Азез. Наверняка она готовила себя к тому, что никогда больше не увидит девочку. Но нет. Маленькая сирийка будет с нами, мы сможем ее спасти.

– И ты мне нужна, – сказал я, нежно прикоснувшись к ее волосам.

Евгения тут же с подозрением посмотрела на меня.

– Что такое, Невзат? Произошло что-то ужасное?

– Ничего такого, о чем бы мы уже не знали. – Я огляделся по сторонам. – А ты не предложишь мне присесть?

– Ой, прости! Давай проходи за столик.

Евгения повела меня к столику под старым платаном, рядом с которым плескалась вода в выложенном керамической плиткой бассейне.

– Ихсан, – обратилась она к смотревшему на нас с обожанием помощнику. – Ну чего же ты стоишь, накрывай на стол.

Ихсан поспешил на кухню, а я кивнул на стену.

– Собираешься перекрасить?

Взгляд ее зеленых глаз пробежался по уютному дворику.

– Да давно уже. Как-то я подзапустила тут все, надо бы сделать небольшой косметический ремонт.

Раньше она об этом не заговаривала, подумал я. Может, она просто хочет себя занять чем-то? Как по мне, здесь и так хорошо.

– Невзат, у тебя-то что случилось? – тревожно спросила она.

– Сейчас все расскажу, но давай сначала сядем.

Она посмотрела в сторону кухни.

– Подожди секунду, я только насчет закусок распоряжусь…

Я взял ее за руку и усадил на стул.

– Без тебя прекрасно справятся, к тому же я не умираю от голода.

Под вопросительным взглядом Евгении я сел напротив и поднял на нее глаза.

– Как тебе кажется, я идеалист?

– Прости? – не поняла она.

– Не кажется ли тебе, что я предпочитаю жить в приукрашенном мире, не слишком связанном с реальностью?

На ее губах расплылась нежная улыбка.

– А в чем здесь проблема, Невзат?

– Проблема в том, что я слишком альтруистичен, всегда стараюсь понять людей, поставить себя на их место.

Евгения потянулась через стол и взяла меня за руку.

– Ты просто хороший человек, Невзат. Потому и пытаешься всех понять. Вот и всё.

– Не уверен…

Она снова забеспокоилась.

– Что произошло? Говори давай.

У меня не было желания напрягать ее, но хорошие новости я решил отложить на потом.

– Мы разругались с Али, – сказал я, нахмурившись.

– С Али? – удивилась она. – Чем же он тебя так задел? Али, насколько я знаю, прекрасный парень.

Прекрасный, но по-хамски ведет себя с людьми, которых считает виновными.

Этого я говорить не стал и продолжил со вздохом:

– С Мюниром у меня тоже испортились отношения… Это тот комиссар, который занимается поисками пропавших детей.

Евгения замерла, потом немножко отодвинулась назад и прищурилась, как будто хотела увидеть всю картину целиком.

– Невзат, расскажи мне все по порядку. Что у вас произошло? Ты же обычно на конфликты не идешь. Я что-то совсем запуталась.

Как и я.

– Мы сегодня арестовали Медени…

Глаза Евгении расширились.

– Сирийца Медени? Дядюшку Азез?

Я кивнул.

– Только он никакой не дядя ни Азез, ни покойному Фаххару. Он просто жулик, который еще и продал почку Фаххара…

Евгения смертельно побледнела.

– Что ты такое говоришь, Невзат?

– Это правда. И он сам во всем сознался…

– А… тот мальчик, труп которого вы нашли, ты рассказывал мне… Его тоже убили?

Мне пришлось спрятать взгляд, но и отмолчаться было невозможно.

– Он умер во время операции… Мы скоро узнаем, что за этим стоит.

– А что еще вы можете узнать? Кроме того, что он умер на операционном столе? – с ужасом воскликнула она, и я отругал себя за то, что, возможно, сказал лишнее. И тут же выпалил:

– Не волнуйся, Евгения, мы найдем убийц мальчика.

Кто тянул меня за язык говорить про убийство?

Евгения расстроенно на меня посмотрела.

– Я уверена, что найдете. Но это никак не поможет другим детям…

Тут уже я не понял.

– Другим детям? О каких других детях ты говоришь?

Она сделала неопределенный жест.

– О всех других сирийских детях. О тех, кто пытался доплыть до европейского или какого-нибудь другого берега в разваливающихся лодках по штормовому морю в надежде на лучшую жизнь. Волны разбивают лодки, дети падают в воду, захлебываются и тонут. О тех детях, про гибель которых каждый вечер говорят в новостях по телевизору. Да, я не сомневаюсь, что вы найдете подпольных хирургов, вырезающих органы из несчастных ребятишек. Но даже если вы бросите преступников за решетку, станет ли человечество лучше относиться к мигрантам?

Я и сам думал об этом, но ответа так и не нашел.

Моя любовь замолчала, а потом вскрикнула, будто обожглась:

– А Азез? Азез может быть в опасности!

Она попыталась вскочить, но я удержал ее.

– Успокойся, Евгения. С Азез все хорошо. Сейчас она в детской комнате при нашем участке. Я сам ее туда отвел и препоручил Шукрие. Она милейшая женщина, я ей доверяю как самому себе.

Евгении потребовалось время, чтобы успокоиться. Она не отпускала мою руку, и я понял, что пора поделиться с ней радостной новостью.

– Самое главное, зачем я пришел к тебе сегодня: теперь перед нами нет никаких препятствий, чтобы забрать Азез.

– Невзат, – ахнула она, – это правда?

Я не мог сдержать улыбки.

– Азез не родственница Медени. Кроме того, после того, что он сделал с Фаххаром, никакой суд его не поддержит. Правда, сразу удочерить ее мы не сможем. Сперва надо, чтобы девочка получила турецкое гражданство. Но пока мы можем быть опекунами. А как только будут выполнены все необходимые условия, мы ее удочерим. С завтрашнего дня начинаем действовать. Если ты, конечно, не передумала…

У нее на глазах выступили слезы.

– Да ты что, Невзат, какое «передумала»? Эта девочка – дар мне от Всевышнего.

Меня задели слова «дар мне». Почему она говорит только за себя? Почему «мне», а не «нам»? Ведь сам я говорил «мы». Неужели я не внушаю ей доверия в таком деле? Но разве я не говорил ей раньше, что буду воспитывать Азез вместе с ней? Возможно, моя работа внушает ей опасения… Возможно, ей страшно от того, что со мной в любой момент может что-то случиться. Но она должна была к этому привыкнуть, мы не первый год вместе. Тут я вспомнил свою покойную жену Гюзиде. Интересно, а у нее получалось привыкнуть к ночным телефонным звонкам, к моим неожиданным уходам из дома без объяснения причин, а порой и к моему многодневному отсутствию? Нет, конечно, ни одна женщина не привыкнет, но Гюзиде хотя бы приняла это, иначе она не смогла бы жить с полицейским. И Евгения должна принять. Уже приняла, но, видимо, так и не поверила до конца, что мы действительно можем строить совместное будущее.

Пока все эти мысли проносились у меня в голове, Евгения с энтузиазмом рассуждала:

– Значит, надо уладить юридическую сторону вопроса. Мне нужно найти адвоката, Невзат, такого, который хорошо разбирается в этих вопросах.

Я смерил ее недовольным взглядом, и Евгения удивилась:

– Что такое?

– Не тебе надо найти адвоката, а нам. Азез будет не только твоей, но и моей дочкой.

Она смутилась, начала было что-то объяснять, но я тут же прервал ее:

– Мы это уже обсуждали, дорогая. Хорошо, ты можешь стать ее опекуном по документам, но растить девочку мы будем вместе. – Я улыбнулся. – Мы найдем очень хорошего адвоката, тут ты не волнуйся. У меня есть давний друг, для которого все уладить будет плевым делом.

Евгения схватила мою руку и поцеловала ее.

– Спасибо тебе, Невзат, спасибо, любимый.

– Это тебе спасибо, солнце мое. Это ты вернула меня к жизни и снова научила быть человеком.

Она с восторгом посмотрела на меня:

– Ты очень хороший человек, Невзат. Всегда был хорошим человеком. Не веришь, спроси у кого угодно. Мне кажется, даже убийцы, которых ты ловишь, будут с этим согласны… – Она замолчала, зеленые глаза наполнились сомнением. – Но ты сегодня такой грустный… Ты действительно поссорился с Али?

Я сжал ее ладонь.

– Не то чтобы поссорился… Думаю, я его обидел. Выгнал из комнаты, когда мы проводили допрос. Он не мог ослушаться, ведь он мой подчиненный, но потом сказал кое-что, что меня задело. «Вы слишком сопереживаете преступникам, господин старший главный комиссар. В них нет той человечности, какую вы пытаетесь найти. В жизни все гораздо проще и жестче. Вы старше меня и по возрасту, и по званию. Я всегда делаю то, что вы говорите, для меня большая честь работать под вашим началом. Но если вы готовы хоть на секунду прислушаться к словам своего младшего коллеги, то я бы посоветовал вам не обманывать самого себя… То, что плохо, – плохо. Мы должны понимать мотивы, толкнувшие на преступление, но сопереживать преступникам нельзя. Потому что, сопереживая им, вы поступаете нечестно по отношению к жертвам…» – вот что он мне сказал. Рядом с нами был Мюнир. Он молчал, но по глазам было понятно, что он полностью согласен со словами Али.

На лице Евгении появилось задумчивое выражение.

– А что ты сказал, Невзат?

– Сначала разозлился, потому что в комнате для допросов Али повел себя очень плохо по отношению к Медени. Он был почти готов ударить старика. Да и раньше за ним такое замечалось. Но эта фраза – «вы поступаете нечестно по отношению к жертвам» – засела у меня в мозгу. Я вспомнил Фаххара, каким я увидел его в морге, и подумал, что похожая судьба могла быть у Азез… Вот тогда я и понял правоту слов Али. Возможно, я и правда поступаю неправильно? Возможно, не надо сопереживать преступникам? Возможно, под участливыми взглядами они чувствуют себя жертвами? Не глупость ли это – быть милосердным к циничным и безжалостным убийцам? Может быть, это слабость с моей стороны?..

– Ты несправедлив к самому себе, – перебила меня любимая. – Ты не слабый человек, но милосердный. Возможно, чуть больше, чем требуется… Это хорошо, что ты пытаешься понять людей. Но понимать не значит одобрять. Нужно понимать убийцу, нужно понимать, что толкает педофила… – Тут она замолкла, словно устыдившись. – Господи, что я такое делаю! Даю советы человеку, который долгие годы занимается полицейской работой… Прости, Невзат, вероятно, я перешла границы.

– Нет, ну что ты… – Я снова сжал ее пальчики. – Никакие советы ты не даешь, а если бы давала, я бы их с радостью принял. Продолжай, пожалуйста…

Она недоверчиво посмотрела на меня, а я продолжил:

– Мне неприятно об этом говорить Евгения, но иногда мне кажется, что я себя теряю. Пропадает уверенность в себе. А бывает и так, что еще вчера ты был абсолютно уверен в чем-то, но потом все меняется. Меня будто засасывает в черную дыру. Я не могу понять, что правильно, а что неправильно, что истинно, а что ложно. Ты скажешь: «Ну и что? Каждый может ошибаться». Но нет, в моей профессии ошибки дорого стоят. Вон, смотри, Зекаи кому-то поверил и был убит. У нас часто ошибки отнимают жизнь. Именно поэтому я так близко к сердцу принял слова Али.

Евгения задумалась.

– Да, я тебя понимаю, Невзат. Но я понимаю и Али. Возможно, если бы я служила в полиции, если бы видела то, что видите вы, то тогда бы я разделяла его позицию. Преступник есть преступник. Но если ты утратишь стремление сопереживать, далеко вы в своем деле не уйдете… Осуждать и уничтожать – это самое простое, что может быть. Гораздо сложнее поступать, как ты – попытаться понять даже виновного, даже подлеца. Это самое важное. Потому что плохие люди уходят, а содеянное ими зло остается. Если мы не поймем, почему они совершают плохие поступки, то как противостоять подобному в будущем? – Она посмотрела на меня и кивнула. – Ты все делаешь верно, Невзат. Какой бы мерзавец ни оказался перед тобой, ты пытаешься его понять. В этом нет ничего неправильного, потому что это не значит, что ты относишься хорошо к преступникам, – нет, такого я от тебя никогда не слышала. Поэтому, пожалуйста, не занимайся самоедством. – Она легонько стукнула меня по лбу. – И не забывай показывать Али, что ты и его понимаешь, не только преступников.

Наш разговор прервало появление Ихсана.

– А вот и ваше ракы! К нему дыня, сыр и слегка поджаренный хлеб…

Ихсан расставил на столе стаканы и тарелки. Я разлил ракы и немного разбавил его водой, отчего жидкость в стакане побелела.

– За тебя, Евгения! За то, что напоминаешь мне давным-давно забытые вещи. Спасибо тебе.

Она кокетливо помотала головой, будто не соглашаясь с моим тостом, чокнулась и произнесла:

– Давай лучше за нас, Невзат, за то, как нам повезло с тобой встретить друг друга.

Я промолчал о том, что Али и Мюнир пусть и не оправдывали, но одобряли действия Слепого Кота.