Я припарковал машину перед центром содержания мигрантов в Ферикёе. На часах было 23:42. Хотел уйти раньше, но Евгения меня не пустила:

– Ты куда? Недавно же пришел.

Пришлось объяснить ей, не сильно углубляясь в подробности, почему я решил сорваться. Услышанное произвело на нее большое впечатление.

– То есть они что, продают детей на органы?

– Пока неизвестно, это только одна из версий, – уклончиво сказал я.

Но моя прекрасная подруга сразу все поняла.

– Если бы это была только одна из версий, ты бы туда не поехал. А Азез? – испуганно произнесла она. – Неужели они могут и с ней так поступить?

Произошло ровно то, чего я боялся.

– Погоди-погоди, не волнуйся заранее. Мы пока точно не знаем, что там случилось. Для этого я и еду в Ферикёй. Как только что-то выясню, сразу свяжусь с тобой.

С мольбой в голосе она произнесла:

– Мы должны защитить Азез… Хотя бы эту девочку мы должны с тобой спасти!

Я потянулся через стол и взял ее за руку. Рука была холодная.

– Не волнуйся, душа моя, никто не навредит Азез. Обещаю, с ней все будет в порядке.

– Пожалуйста, Невзат, как только что-то узнаешь, расскажи мне. О боже мой, я не переживу, если что-то случится с малышкой.

Я знал, что никогда не скажу ей всей правды – слишком жестокой она была.

Стоило мне выйти из машины, как в лицо ударил запах мочи. Я постарался побыстрее добраться до входа в центр, хотя подозревал, что там будет еще хуже. Показал дремавшему на проходной охраннику свое удостоверение, и тот сразу подобрался:

– Проходи, начальник, Мюнир-бей давно уже ждет вас.

Пройдя через длинный темный коридор, я попал в небольшой внутренний дворик. Как ни странно, там было уютно. На диванчиках перед чайным столиком сидели Мюнир, двое полицейских и абсолютно лысый мужчина, турок, видимо, кто-то из сотрудников центра. Заметив меня, Мюнир тут же вскочил и поздоровался:

– Добрый день, господин главный комиссар.

Я пожал ему руку.

– Прости, Мюнир, немного задержался.

– Все в порядке, господин комиссар, мы сами недавно приехали. Вовремя выйти из участка не получилось – бумажной работы много. – Взгляд его пробежался по освещенным окнам. – Джабир с женой не спустился еще. Это родители погибшего ребенка. Но они скоро будут, им уже позвонили. Прошу, садитесь. – Я сел напротив него, и он представил мне лысого мужчину: – Это Максут-бей, директор центра.

Мужчина вежливо улыбнулся:

– Добро пожаловать, господин комиссар…

Мюнир тут же его перебил:

– У них тут великолепный чай. Я последний раз такой пробовал у покойного Рухи, когда еще служил в Ширнаке [66].

Вообще-то я давно бросил пить крепкий чай – трех стаканов в течение дня было достаточно, чтобы потом не заснуть ночью, кофе и то мягче. Но отказываться не стал:

– Пожалуй, выпью стаканчик.

Пока Максут колдовал над чайником, гревшимся на маленькой газовой горелке, я повнимательнее пригляделся к некрасивому зданию, где жили беженцы. Убого, что тут сказать…

– А как мы будем общаться с семьей? – спросил я Мюнира. – Тут есть переводчик?

Максут выпрямился и мягким голосом произнес:

– Жена Джабира, Айбер-ханым, из сирийских туркмен. До войны она работала учительницей и неплохо знает наш язык.

– Да уж, – вздохнул Мюнир, – с чем нам только не приходилось сталкиваться. Большинство сирийцев не знают турецкого, поэтому всякий раз приходится искать кого-то, кто знает арабский. Вы же в курсе, господин комиссар, что бюджета на переводчиков у нас нет. Вот и приходится выкручиваться. А еще сложнее, когда речь идет об убийстве. Есть такие типы, которые пытаются отвертеться от дачи показаний, притворяясь, что не понимают турецкого.

Максут, на треть наполнивший заваркой стакан, спросил:

– А что, Берджиса тоже убили? – Сообразив, что вопрос прозвучал глупо, он пояснил: – Мы вообще-то все здесь знали, что мальчишка пропал. Много дней про него не было никаких новостей, но чтобы убийство…

– Какой он был, этот Берджис? – поинтересовался Мюнир. – Ты его знал лично?

На лице Максута отразилась боль.

– Конечно, знал… Берджиса все знали. Ангел, а не ребенок. У него был синдром Дауна. Постоянно улыбался, ни с кем никогда не пререкался… – Он бросил взгляд на окна. – Возводить напраслину не хочу, но мне кажется, его родители как-то в этом замешаны.

Мюнир изобразил удивление:

– Как так? Ну-ка, ну-ка, расскажи подробней…

Максут долил в мой стакан кипятка и придвинул мне чай.

– Честно сказать, здесь у нас очень странные вещи творятся. Мы особо не вмешиваемся, но знали бы вы, на что только не идут сирийцы ради выживания. Попрошайничают, занимаются сутенерством и проституцией, а некоторые почки родных детей продают…

– То есть вы думаете, что семья Берджиса продала его почку? – перебил я. – Почему?

Максут секунду поколебался, прежде чем ответить:

– Это все, конечно, мои догадки, но пару раз сюда приезжал черный «БМВ». Джабир с Берджисом в него садились, куда-то уезжали, а потом возвращались. В семье завелись какие-то деньги. «Потом еще будут, – говорили они другим сирийцам. – Мы снимем квартиру, выберемся отсюда».

В это время откуда-то из темноты донеслись звуки шагов. Я повернул голову и увидел мужчину и женщину. Мужчина был высокого роста, светлокожий, темноглазый, лет сорока с небольшим. Кожа женщины была темнее, и сама она была красоты неописуемой. По глазам обоих можно было понять, что они сильно обеспокоены. Еще бы, ведь людей подняли с постели посреди ночи.

Мужчина оглядел сначала Мюнира, потом меня и приложил правую ладонь к груди.

– Ас-саляму алейкум.

– Уа-алейкум ас-салям, – ответил на приветствие Мюнир и указал на диванчик. – Прошу, присаживайтесь.

Мужчина робел, будто ждал одобрения от кого-то. Сначала он усадил жену, а потом уселся сам. Мюнир впился в него глазами и сразу спросил:

– Так ты, выходит, Джабир?

– Да, – произнес мужчина, слегка улыбнувшись. – Я Джабир…

Женщина тоже включилась в разговор:

– А я Айбер, его супруга…

Она хорошо говорила по-турецки, пусть и с акцентом. В ее голосе чувствовалась решимость, если не дерзость.

– Хорошо, – кивнул Мюнир и вновь обратился к мужчине: – Ты понимаешь турецкий?

Тот виновато улыбнулся.

– Понимаю, но я совсем немного знать ваш язык.

– Зато я хорошо говорю, – произнесла Айбер. – Вы спрашивайте, а я переведу.

Она не пыталась быть вежливой, как положено женщине, напротив, будто бы сразу бросала нам вызов. Я боялся, что Мюнир разозлится и не сможет адекватно провести допрос.

Пришлось сыграть на опережение:

– Я из отдела по расследованию убийств, комиссар Невзат Акман. Мы тут появились из-за Берджиса, вашего сына. Примите наши глубочайшие соболезнования.

Черные глаза женщины заблестели от подступивших слез, но она сдержалась и перевела мои слова мужу. Тот внимательно выслушал, кивнул и что-то сказал по-арабски.

– Мой муж вам очень признателен, – разъяснила Айбер. – Что тут поделать, такая судьба.

– Не очень-то на судьбу похоже, – вставил Мюнир. – Вашему сыну сделали операцию, вырезали внутренние органы. Разве это не убийство?

Слезы все-таки потекли из прекрасных глаз; глотая их, Айбер снова все перевела мужу. Джабир, слушая ее, прятал взгляд.

Мой коллега продолжил:

– Берджис пропал месяц назад, почему вы не заявили об этом в полицию?

Женщина заморгала.

– А если бы и заявили, то что? – сказала она. – Нас разве тут кто-то людьми считает? Кто бы стал искать моего пропавшего сына?

– Что значит, кто бы стал искать? – закипел Мюнир. – Мы бы стали искать. Не знаю, что там у вас в Сирии, но в Турции существует закон, и полиция старается честно выполнять свою работу.

Женщина не скрывала враждебного настроя.

– Закон… Вы и представить не можете, что нам пришлось перенести, на какие жертвы пойти, чтобы остаться в живых.

– Так, давайте-ка без резких заявлений, – нахмурился Максут. – Наша страна любезно приняла вас. Вам обеспечили кров, пропитание…

Глаза женщины пылали. Она повернулась к Максуту, собираясь что-то сказать, но в последний момент смогла совладать с эмоциями.

– Да, вы правы, – обреченно произнесла она. – Нас тут радушно встретили. Да, у нас есть кров, еда… Мы вам очень благодарны.

Айбер затихла, опасаясь сказать что-нибудь такое, что пойдет ей во вред.

– Сколько у вас детей? – спросил я. – У Берджиса ведь есть братья или сестры?

– Трое… – произнесла сирийка. – У нас три ребенка… – Она снова беззвучно заплакала, и ей потребовалось какое-то время, чтобы успокоиться. – Простите… У нас было три ребенка, а осталось двое. Один мальчик и одна девочка.

Повисла тишина.

– Я бы очень не хотел вас расстраивать, но, к сожалению, этого разговора не избежать. Берджис был самым старшим из них? – спросил я.

– Да, – шмыгнула носом Айбер. – Самым старшим, самым спокойным и самым невинным… Мой сын был очень болен, доктора говорили, что он долго не проживет.

– И поэтому вы решили продать его на органы? – рубанул Мюнир.

Женщина не выдержала и сорвалась:

– Слушай, уважаемый! Ты хоть знаешь, как нам живется?! Ты вообще понимаешь, что значит жить с тремя детьми в чужой стране?! Сидишь тут такой передо мной с пистолетом. Давай, засуди нас, кинь в тюрьму. Все равно наша жизнь сильно от тюрьмы не отличается. – Она перевела гневный взгляд на Максута. – Да, мы очень благодарны вам за то, что вы нас приняли. Но вы что, не видите, как наши девочки каждый вечер идут на панель? А детей, которые попрошайничают, чтобы у семьи был хлеб, вы тоже не замечали?

– Прошу прощения… – начал Максут.

– Не вмешивайтесь! – шикнул я.

– Но господин комиссар… – вновь начал директор центра, однако, напоровшись на мой ледяной взгляд, затих.

Мюнир, покосившись на меня, тоже сбавил обороты.

– Насколько я понял, жизнь у вас очень тяжелая, Айбер-ханым…

– Тяжелая? Да это ад, уважаемый, настоящий ад.

– Это все же преувеличение… – вновь встрял Максут.

– Ничего не преувеличение! Или вы думаете, люди просто так через море на дырявых лодках пытаются переплыть? Просто так рискуют собой и детьми? Куда бежать, сами не знают, но бегут. Если бы они были счастливы здесь, разве решились бы на такое? Не поймите меня неправильно, я вас ни в чем не обвиняю. Но упаси Аллах вам когда-нибудь остаться без родины, без дома… – Она виновато опустила плечи. – Да, мы продали Берджиса. Сами, никто нас не принуждал. Они собирались взять у него одну почку, обещали дать денег, много денег. Благодаря этим деньгам мы смогли бы зажить новой жизнью. Но этого не случилось, мой мальчик скончался на операционном столе. И нам ничего не сказали, мы всё узнали позже. Да, мы дали его убить и не решились рассказать об этом полиции. Нам-то с мужем что, мы уже ничего не боимся, но что будет с другими нашими детьми? – Из глаз ее непрерывно лились слезы, но она продолжала говорить: – Да, мы сами отправили Берджиса на смерть… Родители не могут желать смерти собственному ребенку, но что нам было делать? Прокляни нас Аллах, другого выхода не было…

Я скосил взгляд на Мюнира. Его лицо пылало праведным гневом, отчаянный рассказ женщины его ни капли не тронул. Он не мог понять людей, которые отправили собственного ребенка под нож подпольного хирурга, зная, что после этого он останется инвалидом или умрет. На секунду мне захотелось стать таким же, как Мюнир. Четко делить мир на черное и белое. Видеть за виновными только вину, за проступками – только проступки. Судить людей, не думая о том, что толкнуло их на преступления. Уверен, жизнь стала бы намного легче. Но я не Мюнир. Весь мой опыт, все мои знания, да и моя совесть приучили меня мыслить иначе. В этой истории мне было жалко не только маленького Берджиса, солнечного мальчика, но и всю его семью. Но с другой стороны, нельзя было забывать и о расследовании, и если возникшая у меня версия окажется верной, то это был бы прорыв. А версия заключалась в том, что между Кансу Сармашиком и умершим на операционном столе Берджисом существовала прямая связь. Слушая Айбер-ханым, я все больше убеждался в правдивости этой версии. Но мне надо было узнать ответ на один вопрос.

– Я вас очень хорошо понимаю, – сказал я. – Понимаю, в каком отчаянии вы находитесь. Поверьте, мы найдем того, кто непосредственно виноват в смерти вашего сына, и сделаем все возможное, чтобы помочь вам. Но мне нужно знать: продавал ли еще кто-то из сирийцев, живущих в вашем центре, своих детей?

В глазах у Айбер я увидел боль, но она хранила молчание. Не хотела на кого-то доносить.

– Вы ведь наверняка слышали, что несколько дней назад еще один ребенок был найден мертвым. Его звали Фаххар, он жил здесь с дядей – Медени. Фаххара могли убить, как и вашего сына. Якобы с этим связаны преступники, занимающиеся продажей органов. Вам что-то об этом известно?

На лице Айбер был написан страх, она запаниковала:

– Что? Что мне может быть известно?

– Медени мог поступить, как вы? Он мог от отчаяния согласиться на продажу органов своего племянника? Возможно, его жена вам что-то рассказывала?

Женщина застыла в нерешительности. Я думал, она вот-вот заговорит, но в этот момент Джабир закашлялся. Видимо, так он подал жене знак, и она тут же спрятала взгляд.

– Не знаю. Я почти не знакома с Медени и его женой.

Она явно врала.

– Ну конечно, вы не знаете, – снова сорвался Мюнир. – А как что-то пойдет не так, сразу полиция у вас виновата. – Он указательным пальцем показал на женщину, потом на ее супруга. – Собирайтесь, едем в участок. Там проведем официальный допрос.