После допросов мы пошли в наш кабинет.

– Мы все ее искали. – Али указал на тетрадку в черном переплете, лежавшую на столе. Он уже успокоился, но его лицо по-прежнему было печально. Зейнеп сидела прямо перед ним, но мой помощник предпочитал говорить, глядя только на меня.

– Да, господин комиссар, Серкан и Арда приходили именно за этой тетрадкой. Но у них не получилось ее найти. А я догадался – она спрятана в той самой печке-буржуйке… Хиджаби по-любому был подписан приговор. Он же приставал к детям, и одним из этих детей был Исмаил. Вы сами знаете, Дудка не допустил бы, чтобы этот мерзавец остался в живых. В тетрадке старый извращенец подробно описал все, что он делал с Исмаилом, с убитым Слепым Котом Акифом и со множеством других детей. – Он замолк, сделал глубокий вдох и добавил: – В том числе и со мной…

Али пустым взглядом уставился в пространство перед собой, а меня всего перекрутило. Я подумал, что не надо было так давить на парня. Следующая мысль, возникшая в голове, испугала меня: а вдруг это чистосердечное признание? Вдруг Али сейчас расскажет нам, как убил человека? И не важно, что этот человек – шайтан. Я в смятении ожидал, что он скажет дальше. В комнате стояла мертвая тишина: Али молчал, а мы с Зейнеп не могли набраться смелости, чтобы спросить его о том, что произошло.

Наконец он сглотнул и заговорил:

– Быть сиротой, господин комиссар, очень трудно. Если у тебя нет родителей, то детство – ужасное время. Ты постоянно ищешь внимания со стороны, ищешь заботы и любви. Только без опыта очень сложно понять, что заставляет людей проявлять к тебе нежные чувства. Откуда ребенку понять, что за дружелюбием, добрыми улыбками и легкими касаниями может крыться похотливое желание. Правда такова, что стоит кому-то из взрослых выказать к тебе участие, как он сразу становится для тебя центром мира. А если этот человек еще и директор детдома… – Он сделал паузу, словно собирался с мыслями. – Вам сложно понять это, но Хиджаби очень хорошо разбирался в детской психологии. Этот отморозок прекрасно понимал, чего не хватает сиротам. К нам он очень тепло относился, с лаской, с участием. А мы считали его и за отца, и за мать, которых у нас не было. Хотя большинство из нас и не знали тех чувств, что дети обычно чувствуют по отношению к своим родителям, но по отношению к нему мы испытывали нечто похожее. Кому не понравится, что самый главный человек в приюте к тебе хорошо относится? И каждый из нас думал, что он любит именно тебя сильнее всех остальных. Просто крылья вырастали: раз директор любит тебя, ты самый талантливый, самый умный и послушный. А несчастному сиротскому сердцу важнее всего признание и похвала.

Он снова умолк, на реснице у него задрожала слезинка.

– Али, тебе не обязательно рассказывать нам об этом, – осторожно произнес я. – У всех есть свои тайны.

Его лицо исказила боль.

– Мне важно все это рассказать. Не для того, чтобы обеспечить себе алиби, а для того, чтобы наконец-то встретиться с прошлым. И чтобы вы оба смогли меня понять.

Я заметил, что Зейнеп смотрит на Али с нескрываемой тревогой. Она тоже боялась, что Али сейчас сознается в убийстве.

– Как и все остальные дети в приюте, я обожал Эмир-бея. Он тогда не использовал имя Хиджаби, а мы между собой называли его Папа Эмир. Да и всем он тогда представлялся Эмиром. Поэтому, прости, Зейнеп, когда ты говорила про директора приюта Хиджаби, я сначала не сопоставил…

– А когда он убегал от шестерок Дудки перед мечетью, ты его не узнал?

Али помотал головой:

– Я его и не увидел толком – был слишком занят разборкой с этими двумя… А если бы понял, что они гонятся именно за Эмир-беем, то не знаю, что бы сделал.

– А когда до тебя дошло, что Хиджаби и Эмир – это один и тот же человек? – наконец-то подключилась к разговору Зейнеп.

– Там же, у мечети… Когда Исмаил начал расписывать все его прегрешения. Все, что он рассказывал, было очень похоже на директора моего детского дома. И тогда я решил спросить, не было ли у Хиджаби второго имени. Услышал «Эмир», и в голове у меня все сошлось.

– К тому же, – припомнил я, – ты спросил про шрам на лице.

Али впервые улыбнулся.

– Да, было такое дело. Когда Дудка сказал, что шрам у Хиджаби есть, я окончательно убедился, с кем снова свела меня судьба. – Теперь у него на лице появилось довольное выражение. – Этот шрам – моих рук дело. Мало за что в своей жизни я чувствовал гордость, но всякий раз, когда вспоминал, что оставил отметку на всю жизнь этому уроду, был очень доволен собой. Но он мне отомстил, конечно.

Нас с Зейнеп очень пугали догадки о том, какой могла быть месть Хиджаби, но Али не стал рассказывать.

– Ладно, я отвлекся, – продолжил он. – Мне тогда было десять лет, и этот урод был мне как отец, увы, это так. Как-то вечером он позвал меня к себе в комнату. А у меня тогда были проблемы с турецким языком, писал я совершенно безграмотно. И он якобы собирался со мной позаниматься. Врал, конечно… Я на всю жизнь запомнил этот вечер. Был конец января. На улице холодно, шел снег. А в комнате горячо растопленная печка… Да, та самая, в которой он потом будет прятать свою тетрадь. Но в тот момент тетрадка была у него в руках. «Смотри, Али, – сказал он, – я подарю тебе такую же, хочешь? В этой тетрадке я веду дневник, и ты в своей тоже сможешь записывать все, что случилось с тобой за день. И вот так ты выправишь свою успеваемость по турецкому». И все, больше он ничего не говорил про занятия. «А сейчас давай-ка с тобой посидим за столом», – сказал он. А там чего только не было: яблоки, апельсины, разные орешки, сухофрукты… Алкоголь, кстати, отсутствовал. Этот гад совсем его не пил, говорил, что все плохое случается от выпивки. Я же маленький был и, когда пришел, не очень понимал, к чему все идет, хотя на его лице почти сразу появилось похотливое выражение. Таких блестящих глаз я у него прежде не видел. Он усадил меня за стол, угощал, сам почистил мне апельсин… Никогда не забуду, с каким мастерством он с одного захода снял с него ножом шкурку. И я как зачарованный следил за всем, что он делает. «Как бы я хотел, чтобы он был моим отцом, – думал я. – Как бы я хотел, чтобы у меня был такой дом». Но моим размышлениям быстро пришел конец. Потому что… Он пододвинул свой стул поближе ко мне и сначала погладил меня по волосам – мне это очень понравилось. Ну а как могло не понравиться, мы же все хотели отцовской ласки. Да и к тому же в этом не было ничего необычного, он часто гладил по голове воспитанников, нежно щипал за щеки, иногда даже целовал в затылок. И сейчас он делал все то же самое: ущипнул меня за щеку, потом поцеловал в щеку, потом стал целовать мое лицо, опустил руки мне на колени…

Али ненадолго замолк, увидев, с каким ужасом мы с Зейнеп смотрим на него, потом продолжил:

– Да, это очень страшная история… Если хотите, я могу не рассказывать, но мне очень важно проговорить все это, чтобы избавиться от детского кошмара. Вы единственные, с кем я могу этим поделиться. Мне очень нужно сейчас ваше понимание, ведь никого ближе вас у меня нет.

У Зейнеп тут же полились слезы из глаз, она взяла Али за руку.

– Конечно, ты все можешь нам рассказать, – и еще раз повторила, будто не могла найти подходящих слов, чтобы закончить фразу: – Конечно, ты все можешь нам рассказать…

Али нежно сжал ее ладонь, но тоже не смог выдавить ни слова, и тогда я, стараясь подавить бушевавший внутри ураган эмоций, твердо произнес:

– Мы семья, Али. С кем, если не с нами, ты можешь всем этим поделиться?

Он отпустил руку девушки.

– Это была кошмарная ночь… – В его голосе появилось напряжение. – В комнате было ужасно натоплено. Жар шел не только от печки, а как будто от всего вокруг. Этот урод обильно потел, и пот с его лба смешивался с текущими изо рта слюнями. Может быть, все было иначе, но мне запомнилось именно так. С каждой секундой он все сильнее распалялся. Я был растерян, мне было страшно стыдно. Я не понимал, как мне себя защитить. Не знал, как противостоять взрослому человеку. Я мог только повторять: «Стойте, Эмир-бей, остановитесь, пожалуйста». Но язык меня не слушался, я говорил так тихо, что даже не уверен, слышал ли он меня. Не помню, как это именно случилось, но я стал шарить рукой по столу и нащупал щипцы, которые использовали, чтобы жарить на огне каштаны. Этот гад был так увлечен, что совершенно ничего не замечал вокруг.

И я вонзил щипцы в его лицо. Он заорал, по щеке потекла кровь. Я в ужасе смотрел на него. Он коснулся ладонью лица, понял, что рана довольно глубокая, и начал кричать: «Ублюдок, мать твою, что ты сделал?» Потом бросился на меня, щипцы выпали у меня из рук, и я не знал, как теперь защищаться. Он отвесил мне сильную оплеуху, я попытался спрятаться под столом. Но он был так разъярен, что опрокинул стол и начал осыпать меня пинками. Я свернулся калачиком, но это помогало слабо. Последний удар, который я помню, пришелся мне по носу, а дальше – темнота…

Али снова замолчал, потому что поймал взгляд Зейнеп. Девушка была смертельно бледна, глаза широко распахнуты, рот приоткрыт. Мы все вместе сейчас переживали то, что произошло много лет назад в комнате с раскаленной печью; жуткая сцена, где директор приюта пристает к маленькому мальчику, а потом до полусмерти его избивает, стояла у нас перед глазами.

– Даже хорошо, что после удара в нос я отключился, – грустно улыбнулся Али, – во всяком случае, на этом мой кошмар закончился. Очнулся я уже в медицинском кабинете. Болело все тело, но я утешал себя тем, что у меня хотя бы получилось отстоять собственную честь. В этот момент я увидел свои запачканные кровью штаны. Неужели он изнасиловал меня, пока я был без сознания? Меня накрыло глубокое чувство стыда и бессилия. Медсестра раздела меня и обмыла. От стыда я даже не мог спросить у нее, что произошло. «Ах, бедный мальчик, – заговорила она сама. – Гореть этим мерзавцам в аду. До чего же безжалостно они тебя избили. Слава Аллаху, директор успел прийти на помощь. Но ему тоже сильно досталось…» Я сразу понял, что Хиджаби ей наврал. Конечно, я хотел возразить, но кто поверит маленькому ребенку? Тут дверь распахнулась, и вошел этот урод с пластырем на лице. Он мило улыбнулся мне и сказал: «Ну наконец-то пришел в себя! Не бойся, бандиты, напавшие на тебя, сбежали, ты сейчас в безопасности». От его слов я заплакал. Даже не заплакал – зарыдал, громко и протяжно. Чтобы остаться со мной наедине, этот урод попросил медсестру срочно согреть для меня молока. Стоило ей выйти за дверь, он нахмурил брови, взял меня за плечи и сказал: «Расскажешь кому-нибудь, убью». Я не смог ничего ответить, тогда он встряхнул меня и переспросил: «Ты понял?» – и я покивал испуганно. «Если хоть кому-то слово скажешь, я тебя прирежу. А потом твой труп закопаю на берегу реки. Все ясно?» Я до колик испугался, так никому ничего и не рассказал. Через три месяца он получил новое назначение и свалил из нашего детского дома…

Али снова замолк и тяжело вздохнул.

– В моей детской памяти осталось одно темное пятно. Я долго переживал, а не сделал ли со мной Эмир-бей ничего плохого, пока я был в отключке? И я дал себе слово, что, когда вырасту, найду его и заставлю ответить за все, что случилось. Когда вчера у мечети я понял, что Хиджаби и Эмир – это один и тот же человек, я испытал смешанные чувства. Вот он, шанс, которого я ждал все эти годы. Сначала я подумал, что очень хочу его убить, а потом понял, что это неправильно. Я уже вырос, я охраняю порядок, я не могу, я не должен никого убивать. Но меня крайне взбесило, что этот мерзавец продолжает спокойно разгуливать на свободе. И я захотел с ним поговорить. Посмотреть в его подлые глаза… Я должен был это сделать именно тем вечером. За долгие годы я так и не смог справиться с тем страшным детским переживанием… Мне надо было пойти домой к Хиджаби. Я хотел просто с ним поговорить, но, когда пришел, обнаружил его уже убитым. Кто-то зарезал его и раскидал все вещи. Это не удивило меня – скорее, я был разочарован. Как же, кто-то помешал мне отомстить… Хуже всего было то, что теперь я не смогу узнать о том, что произошло тем вечером, довел ли он свое подлое дело до конца… Но тут мой взгляд упал на вытащенные ящики. Убийца или убийцы что-то искали в доме. У меня в голове стала складываться картинка. Скорее всего, убийство совершили люди Дудки, но что они искали? И тут меня осенило – я вспомнил о черной тетрадке! Неужели они искали именно ее? Эмир-бей вел дневник, а значит, там он и про меня написал. Я стал искать и быстро обнаружил тетрадь. Она лежала в печке, в коробке, завернутой в два слоя полиэтилена. Я стал пролистывать ее, но записей было очень много. Он вел дневник чуть ли не всю свою жизнь. Тут послышался вой полицейских сирен, я выглянул в окно и увидел, что к дому направляется Выродок Эрджю и его люди. Я быстро вышел на лестничную площадку, спустился на пролет вниз и спрятал тетрадь в шкаф со счетчиками, а потом снова вернулся в квартиру. Я ведь знал, что наверняка засветился на камерах наблюдения. Эрджю я ничего не сказал, потом пришли вы, и я не смог найти в себе храбрости сразу вам все рассказать. А дальше вы знаете: я сбежал, но перед тем, как покинуть здание, спустился на пролет вниз и забрал тетрадку, спрятал ее под рубашку. И дома уже прочитал. Оказывается, Эмир тогда со мной ничего не сделал! Увидев, что я отключился, он испугался – мало ли, вдруг умру, и отнес в медпункт. Но правда меня все равно не успокоила. Хоть он меня не изнасиловал, но все равно ведь приставал. О мертвых, конечно, плохо не говорят, но, пока я читал эти страницы, я понял, что смерть – это лучшее, чего мог заслужить этот недочеловек… В середине тетради я наткнулся на знакомое имя: Дудка Исмаил. То есть Эмир называл его Душка Исмаил. И Акиф Сойкыран, и наш мафиозный друг – оба подвергались насилию со стороны Хиджаби. И не один раз…

Теперь Али говорил куда спокойнее, возможно, потому, что поборол свой детский страх. Однако тут его прервала Зейнеп:

– Но почему? Зачем он все это записывал? Если бы кто-то это прочитал, то Хиджаби бы не отделался.

Али почесал голову.

– Я тоже не понял. Это же улика, доказательство всех его преступлений.

– На память самому себе, – предположил я. – Чтобы через долгие годы, когда он уже физически не сможет приставать к детям, перечитывать свои воспоминания и заново проживать те же чувства. Один психолог рассказывал, что есть такой способ самоудовлетворения. Одним словом, Хиджаби был настоящим извращенцем. Ладно, дорогой мой Али, главное, что теперь все закончилось. – Я улыбнулся. – А ведь знаешь, на какой-то момент я допустил мысль, что ты убийца.

В его глазах заиграл горький огонек.

– А я мог, господин комиссар. Меня от этого совсем немного отделяло. После того как я понял, кто такой Хиджаби, меня охватила лютая ненависть. Это очень разрушительное чувство. Если бы я оказался там раньше шестерок Дудки, я бы вполне мог его прикончить. Слава Аллаху, что, когда я прибыл туда, он уже был мертв.

– Но мы еще должны найти убийцу, – отрезвила нас Зейнеп. – Разве у нас есть доказательства, что убийцы – именно Серкан и Арда? Серкан упорно отнекивается. Как и Исмаил. Но что еще важнее, на запястьях Серкана нет никаких следов борьбы.

Она была права, кроме записей с камер, у нас ничего не было. И все же на допросах я чувствовал: Дудка и Серкан что-то недоговаривают.

– Не спеши, Зейнеп, – произнес я обнадеживающе. – Пока мы еще не задержали Арду.