Воспоминания о тайной встрече с Колином заставили Первин на следующее утро вести себя с особенной добродетельностью. Она не стала прохлаждаться на балконе с Лилиан, вместо этого отыскала сережки, которые взяла у Гюльназ поносить, и с извинениями вернула их хозяйке. Сейчас же она вручала отцу его портфель – они собирались уезжать на работу.

– Дел очень много, – напомнил Джамшеджи, залезая в машину, которая так и сияла – Арман вымыл ее с раннего утра. – У нас целый список клиентов, которые хотят подать гражданские иски против своих соседей, а еще ты сказала, что хочешь заехать к Каттингмастерам.

Уже в машине Первин рассказала про кражу в колледже и про то, что мистер Атертон решил передать Каттингмастерам пятьсот рупий. Джамшеджи согласился, что деньги следует оставить в сейфе, пока Каттингмастеры не дадут согласия их принять. Еще он отговорил ее сообщать о предложении родителям, пока они скорбят в Дунгервади.

– Некрасиво обсуждать финансовые дела в храме во время траура. Тебе следует навестить их на дому.

– Значит, съезжу к концу недели, – решила Первин. – Сегодня же у меня на каждый час назначено по встрече, верно?

– Верно, но есть обеденный перерыв. Успеешь быстро наведаться в колонию. Если они еще не вернулись из дахмы, можно оставить им письмо мистера Атертона вместе с нашими письменными пояснениями.

Первин не стала расспрашивать отца, почему письмо так важно доставить прямо сегодня. Догадывалась: он, видимо, считает, что фирма их должна незамедлительно и решительно предпринять попытку возобновить общение с Каттингмастерами.

И вот в час дня Первин вместе с Арманом отправилась в колонию Вакил.

Два престарелых охранника все так же переговаривались, сидя на стульях у закрытых ворот. На сей раз они встретили ее приветственными улыбками и тут же открыли ворота, пропустив Армана внутрь.

Первин снова вручила стражам ворот плату за парковку, подумав по ходу дела, не сочтут ли местные жители (они могут все это видеть в окна), что она дает взятку, ведь именно это она подумала про мистера Грейди, когда он дал денег охраннику в колледже. А ей так и не удалось спросить его зачем.

Шагая по блеклой улице колонии, Первин вдруг увидела единственное яркое пятно. У той самой стены, где несколько дней назад она видела старенький велосипед Хушру, стоял блестящий синий «Райли». Наверное, к Хушру в гости приехал кто-то из друзей, возможно Навал.

Первин остановилась, прикинула. Половина второго учебного дня. Вряд ли Хушру дома. Тем более что собственного его велосипеда на месте нет.

Кружевные занавески в доме Каттингмастеров оказались задернуты. Первин постучала в дверь, ответом стала тишина. Подождала немного, постучала снова. Никакого ответа.

– Кто там?

Услышав знакомый голос, Первин подняла голову и увидела Бапси, бабушку Френи.

– Первин? Вы зачем к нам снова?

Резкий тон Бапси говорил о том, что она все еще обижена на Первин за ее решение не перевозить тело Френи домой. А еще она могла от кого-то услышать, что Первин опозорила семью, вынудив Митан давать показания.

– Здравствуйте, Бапси-маи. Я надеялась поговорить с вашим сыном или его женой, но они, видимо, все еще в Дунгервади.

– Собирались вернуться сегодня к ужину. А я вот пораньше.

Первин подумала, можно ли доверить Бапси письмо Атертона и положиться на то, что она не станет его читать. Альтернатива – засунуть его в почтовый ящик рядом с квартирой Каттингмастеров, но у Бапси наверняка есть от него ключ. Так что скрытничать совершенно бессмысленно.

– Вы в такую даль приехали, – окликнула ее сверху Бапси. – Зайдите хотя бы, выпейте со мной чашечку чая.

Первин удивило ее предложение, однако она обрадовалась, что разговор завязался. Поднялась по лестнице на второй этаж; пожилая дама открыла ей дверь, из-за ее ног показалась кошка Нана.

– Я вернулась вчера вечером, потому что переживала за Нану, – пояснила Бапси, когда Первин нагнулась погладить кошку. – Хушру сказал, что будет ее кормить, но к моему приезду она совсем изголодалась.

Как и квартира этажом ниже, жилище бабушки было обставлено практичной викторианской мебелью, только здесь было куда больше фотографий, картин и календарей на стене. Первин присела в кресло c изящными салфеточками на подлокотниках, а Бапси ушла в кухню поставить воду на газ. На серебряном столике стоял портрет Френи, украшенный венком из свежего жасмина. На угловом столике теснились другие фотографии в рамочках, среди них – мальчик лет десяти с небольшим. Глаза у него были как у Френи, а улыбка другая – широкая, с ямочками. Вообще-то улыбаться, позируя профессиональному фотографу, было не принято, такое могли позволить только очень любящие родители.

– Это Дарий? – спросила Первин у Бапси, когда та вернулась с подносом – на нем стояли две чашечки.

Старушка поставила поднос, проследила за взглядом Первин:

– Да. Всего за год до несчастного случая. Мы так о нем горевали – да, он был единственным сыном, но еще и очень веселым, жизнерадостным мальчиком. Френи так до самого конца и верила, что это она виновата в том, что он пошел в чужую колонию. Она сказала тогда, что больше ни от кого ничего не станет скрывать.

– Однако она вступила в Союз студентов, не сказав об этом родителям.

– Зато мне сказала. – В голосе Бапси звучала гордость. – Так что это была никакая не тайна, она честно поделилась с человеком, которому доверяла больше всех.

Первин ничего не ответила в надежде, что бабушка расскажет ей что-то еще.

– Ей там было очень интересно. Многими молодыми людьми она искренне восхищалась. Считала, что один из них может стать новым Балом Гангадхаром Тилаком. – Бапси горько улыбнулась. – Большое будущее она прочила только другим, не себе, потому что, если бы заговорила о чем таком, это погубило бы ее отца. Вот она и молчала.

Почти любая женщина, родившаяся в середине XIX века, высказалась бы неодобрительно о том, что внучка ее общается с мужчинами, – но Бапси оказалась не из таких. Скорее всего, дело было в том, что она умела слушать, особенно когда Френи говорила с ней откровенно.

– Бапси-маи, а Френи уточнила, кто из молодых людей может стать новым Балом Гангадхаром Тилаком?

Бапси покачала головой:

– Нет, и я уверена, речь шла не о Хушру. Он у нас такой тихий зайчик, бедняжка. В эту организацию он вступил только за компанию со своим другом, а потом они оба из нее вышли.

Первин глянула на часы. До возвращения Армана на машине оставалось еще почти четверть часа.

– Я хотела бы поговорить с матерью Хушру. Где они живут?

– В квартире на втором этаже корпуса Б. Там снаружи стоит синий велосипед – он принадлежит Хушру. Вы не согласитесь им кое-что отнести? Я вымыла судки, в которых они мне носили еду.

– Конечно, – согласилась Первин, довольная, что у нее будет веский повод зайти в гости. – Да, пока не забыла: я привезла вашему сыну и невестке письмо от ректора колледжа. Прочитав, они, возможно, захотят его со мной обсудить.

Бапси опасливо взяла у нее письмо:

– Мой сын не хочет больше никаких соприкосновений с законом.

– Тут речь не о судебном разбирательстве. Это из колледжа.

– Тогда ладно.

Нагрузившись посудой, Первин зашагала через двор туда, где стоял велосипед. Осмотрела его и вдруг припомнила, как обсуждала с одним из клиентов кражу из магазина спортивных товаров. А что, если Хушру опоздал на работу, потому что стащил велосипед? А раньше она этот велосипед не видела, потому что Хушру припрятал его на время беспорядков.

Мысль эта ее взбудоражила, потому что, если всплывут какие-то факты, указывающие на то, что это велосипед из «Спортивных товаров Варгаса», ей придется использовать эти сведения в деле своего клиента.

Никаких магазинных ярлыков она на велосипеде не заметила. Разволновавшись, начала взбираться по лестнице в квартиру Кападия. Запыхалась – и поняла, почему Бапси попросила ее о помощи.

– Добрый день? – окликнула Первин с порога – изнутри долетал густой аромат имбиря и лука. – Миссис Кападия, вы дома?

На кухне загремела посуда, и через миг Хестер подбежала к дверям, вытирая ладони передником. Удивленно воззрилась на Первин:

– Вы принесли мою посуду! Вы поверенная Каттингмастеров. Негоже вам исполнять работу служанки.

Первин улыбнулась:

– Мне полезно подвигаться, и, пожалуйста, называйте меня Первин. Бапси-маи просила вас поблагодарить.

На лице Хестер обозначилось облегчение.

– Я сейчас еще кое-что готовлю, ведь Митан и Фирдош сегодня вернутся домой. Им опять можно есть мясо, так что я делаю дхансак[57].

Дхансак – особое мясное блюдо, которое подают по окончании первого этапа траура. Считается, что входящие в него пряности – некоторые повара используют свыше тридцати – особым образом восстанавливают телесную бодрость, а мясо дает силы вернуться обратно в мир. Дальше – процесс поминовений, который растягивается на год, специальные встречи родственников, самые разные молитвы. Может, на следующий год Каттингмастеры смягчатся и позволят Первин скорбеть вместе с ними.

– Хушру в колледже?

– Нет, он плохо себя чувствует. Лежит в постели с вечера воскресенья. – Из голоса Хестер исчезли все уверенные ноты.

– Ну надо же. – Первин вспомнила вялость, которую приписала горю. – А чем он болен?

Хестер всплеснула руками:

– Да кто ж его знает! У него вообще слабый желудок. Я ему приносила супа, чая и воды, но он от всего отказывается. Самое неподходящее время для болезни – скоро ведь семестровые экзамены.

– В воскресенье он еще был на ногах. Может, чем-то заразился в Дунгервади или потом в колледже.

– Да, он весь день провел с Навалом. – Хестер со вздохом добавила: – Надеюсь, завтра он сможет пойти в колледж. Придется ему встать и собраться с силами – ему же сдавать экзамен по математике.

– А это его такой блестящий велосипед? – Первин вспомнила, что машина так и стоит у стены.

– Да, его. Подарок Навала. Кто бы мог подумать, что у моего сына появится друг-однокурсник, щедрый, точно богатый дядюшка? – Хестер бросила на Первин выжидательный взгляд.

– Велосипед просто роскошный. – Первин принудила себя говорить беззаботно. – Интересно, где Навал его купил?

– В Магазине армии и флота. Сказал, самый лучший.

Этот магазин находился на территории Форта, и, если бы его ограбили, Первин бы знала. Выходит, велосипед не ворованный, и все равно – странный подарок студента студенту.

– А Навал часто дарит Хушру такие ценные подарки?

– Нет, это впервые. Он сказал – хочу тебя подбодрить после трагедии. Завтра Хушру может поехать на нем в колледж.

– Если только будет себя хорошо чувствовать, Хестер-баи. Если нет – сдаст экзамен потом.

– Хушру на последнем курсе. Ему обязательно нужно получить хорошие оценки, чтобы ему дали стипендию для обучения в Бомбейском университете. – Помешивая дхансак в кастрюле, Хестер прибавила: – Он заслужил полную стипендию в Вудберне, но ему выделили только половину. Остальное он зарабатывает сам. А я из того, что зарабатываю шитьем, оплачиваю еду и хозяйственные расходы.

У Первин сложилось впечатление, что она узнала все, что нужно.

– Передайте Хушру, что я желаю ему скорее поправиться.

– Подождите, Первин-баи. Вы не могли бы зайти к нему? – Хестер положила ложку и умоляюще глянула на нее. – Вы же женщина образованная. Скажите ему, что, даже если он и не поправится до конца, лучше сходить в колледж – вы же вот всегда работаете и не жалуетесь.

– Да, разумеется.

Хестер проводила Первин до закрытой двери в спальню, но тут услышала, что на плите закипела вода, и поспешила назад.

Первин постучала, ответа не получила, открыла дверь. Аппетитный запах еды тут же заместила вонь – здесь кого-то рвало. Свидетельства того, что Хушру совсем плохо, были и на кровати, и на полу.

– Хушру! Что такое? – воскликнула Первин, отчаянно оглядываясь в поисках какой-нибудь тряпки – в углу комнаты ей подвернулось старенькое полотенце.

Студент лежал, свернувшись комочком, лицом к стене. На Первин даже не посмотрел, слышно было лишь учащенное дыхание.

Первин ошеломила сама мысль, что, по мнению Хестер, он может завтра идти на занятия. Возможно, вырвало его совсем недавно.

– Смотрю, вам совсем плохо. У вас давно рвота?

Вместо ответа на вопрос он пробормотал:

– Оставьте меня. Я это заслужил.

Во время их разговора, когда они шли в колледж, Первин отметила, что Хушру куда молчаливее своего друга Навала. Но тогда списала это на разницу характеров. Теперь же было ясно: мальчик не только серьезно болен, но еще и очень подавлен.

Заметив у кровати графин и стакан, наполовину наполненный водой, Первин сказала:

– Пожалуйста, выпейте воды.

Ответа не последовало, тогда она оттащила его от стены и приподняла, подперев спину подушкой. Поднесла стакан к губам под небольшим углом, увидела по движению губ, что он пытается пить. Но через несколько секунд вода запузырилась и полилась обратно.

Первин поставила стакан. Раз даже пить не может, дело серьезно.

– Хушру, вы когда в последний раз пили воду?

Ни слова.

– Может, вы что-то съели, от чего вам стало плохо?

Молодой человек застонал, Первин положила ладонь ему на лоб. Холодный, а не горячий от лихорадки. Что же это за болезнь такая?

– Не ложитесь, – велела она и вышла.

– Ему лучше? – спросила Хестер.

– Его вырвало прямо на кровать, причем не раз. Ему нужно к врачу.

– Даже не знаю. – Хестер покачала головой, давая понять, что подустала ухаживать за сыном. – Он в таком состоянии всего полтора дня. Сегодня хуже, чем вчера, но наверняка он скоро пойдет на поправку.

Первин пришла в ужас от материнского равнодушия:

– Вы его видели в последние несколько часов?

– Видела в восемь утра, когда принесла ему воды, чаю и завтрак, который он не стал есть. – Она нахмурилась и добавила: – Некогда мне к нему бегать, нужно же дхансак готовить. И вы не пачкайте руки, Первин-баи.

– Мне кажется, медлить нельзя. – Первин решила говорить по сути. – Мой шофер отвезет Хушру в больницу. Думаю, лучше всего – в клинику сэра Джи-Джи.

– Но в этой больнице лечат за деньги. – В глазах Хестер мелькнула тревога. – А в Центральной парсийской бесплатно.

– Джи-Джи гораздо ближе, а еще при нем есть медицинский колледж Гранта – там могут взять анализы на самые разные болезни и вещества. – Она решила не произносить слово «отравление», вдруг ошибается. Но подозревала именно это. – Я с вами согласна, деньги – это важно, но откладывать лечение Хушру нельзя. Иначе вы его потеряете, как потеряли своих детей Каттингмастеры.