– Это бомбейский светский клуб или Вестминстерское аббатство? – прошептала Первин на ухо отцу.

Было начало второго, они сидели в клубе «Ориент» на плетеных стульях за круглым столом. Посередине зала был расстелен красный ковер, он вел к отдельному столу на возвышении, предназначавшемуся для принца и его свиты.

Джамшеджи ничего не ответил. Он пристально разглядывал поданную на стол еду: этикет пока не позволял ничего пробовать. Перед каждым гостем стоял хрустальный бокал с заливными томатами. Заливные томаты, по мнению Первин, вовсе не были типичной восточной едой, тем не менее их подали в качестве первого блюда.

В зале собралась избранная публика. Первин сразу же приметила самого знаменитого барристера в городе, Мохаммеда-Али Джинну, рядом с которым сидела его молодая жена – Первин с ней была немного знакома. Раттанбаи Петит, которую все знали как Ратти, родилась в семье парсов – отцом ее был влиятельный богач сэр Диншах Петит. Она приняла ислам и сменила имя на Марьям, чтобы соединиться со своим мужем, мистером Джинной, в запретном союзе, против которого выступила ее семья. Похоже, в этом межрелигиозном браке Ратти стала даже бесшабашнее прежнего: сделала модную стрижку-фокстрот, а темно-зеленое сари надела поверх европейского платья. В детстве Первин и Ратти вместе играли на днях рождения, а когда подросли, сплетничали на балах. Но сейчас Первин от волнения было не до светской болтовни, поэтому в ответ на приветственную улыбку Ратти она ограничилась встречной улыбкой.

Первин попала в этот клуб впервые. Она слышала, что он был основан индийцами в 1905 году с целью способствовать взаимопониманию между народами. Он стал альтернативой таким местам, как бомбейская гимхана[46] и королевский Бомбейский яхт-клуб, куда принимали только белых. Наряду с клубом «Уиллингдон», где тоже было смешанное членство, «Ориент» занимал в городе особое место. Первин теперь понимала, почему Растом в свое время лез вон из кожи, чтобы в него вступить.

Точно в десять минут второго забили военные барабаны, возвещая о появлении долгожданной знаменитости. Дробь смолкла, и в столовую вступили почетные гости. Первин, как и все остальные, встала и с удивлением заметила, что принц – он шагал по ковру – ростом куда ниже всех своих спутников. Вряд ли в нем было больше метра семидесяти, но он обладал ладной спортивной фигурой, которую подчеркивал безупречно сшитый бежевый костюм. Принц был без шляпы, светлые волосы напомажены.

Глаза – зеркало души, поэтому Первин попыталась вглядеться принцу в лицо, вот только на собравшихся гостей он не смотрел. Вместо этого неулыбающийся взгляд был устремлен вперед, на стол, за которым дожидались герцог Кромер и президент клуба лорд Джамсетжи Джиджибой II.

Принц Эдуард опустился в обитое бархатом кресло с высокой спинкой – Первин заподозрила, что на сиденье лежит высокая подушка, потому что принц вдруг перестал быть ниже всех окружающих. Колин – а она знала, что рост его метр восемьдесят, – сидел неподалеку. Ближе к принцу находились люди в военной и полицейской форме, в том числе какой-то рыжеволосый остроглазый человек, лицо которого показалось Первин знакомым. Она всмотрелась и подумала: похоже, это тот самый, которого она раньше видела в штатском и в шляпе-котелке.

– Гляди! Наваб[47] Паланпура! – пробормотал Джамшеджи, имея в виду единственного индийца за особым столом, помимо лорда Джиджибоя.

Тюрбан наваба был весь утыкан бриллиантами, которые Первин с удовольствием рассмотрела бы поближе, чтобы потом рассказать Гюльназ, вот только она пришла сюда поправить свою репутацию, а не подмочить.

Все разговоры смолкли, когда сэр Джамсетжи поднялся со своего места во главе стола, поприветствовал гостей и произнес первый тост. Все выпили за здоровье и благополучие отсутствующего короля-императора, сэр Джи-Джи предложил тост за принца.

Первин не стала повторять слова тоста, однако подняла бокал, чтобы не выделяться из толпы. Сказала себе, что выказывает уважение титулованному парсу, сыну первого сэра Джамсетжи, основателя первой в городе нормальной больницы и медицинского колледжа – учреждения, в котором она за последние дни провела очень много времени. Семья Джиджибоев внесла весомый вклад в развитие Бомбея, притом что изначальное состояние семьи ее патриарх составил на торговле опиумом, веществом, которое Первин считала опасным для всего человечества.

Речь сэра Джи-Джи, обращенная к принцу, звучала оптимистично. Первин надеялась, что он заговорит о предоставлении Индии больших свобод – ведь сэр Джи-Джи жертвовал деньги Партии конгресса, – но этого не случилось. Принц в ответ похвалил красоту Бомбея и гостеприимство его жителей. О беспорядках и разрушениях не было сказано ни слова.

Первин заметила, что полиции в зале немного: всего два человека у входа. Отсутствие военных она сочла добрым знаком. Это, видимо, говорило о том, что страшные опасности последних дней уже в прошлом.

Когда были сказаны все тосты, появилась возможность заняться едой. Первин решила начать с этого жуткого заливного.

– Вам не нравится угощение, мисс Мистри? – осведомился мистер Хамза Шахид, бизнесмен, а также основатель сиротского приюта. Он, видимо, считал, что еду нельзя выбрасывать.

– Уникальная вещь, – вывернулась Первин, поднося ко рту ложку со склизкой гадостью. Осмотрела, подумала, что у гадости цвет запекшейся крови.

– Понятное дело, она не голодна. Она занималась печальным делом – выступала от лица семьи юной девушки, которая погибла по ходу недавних беспорядков, – высказалась дама, сидевшая напротив. Ее уже представили Первин как миссис Наяти Басу, жену Арвинда Басу, владельца нескольких коммерческих зданий на Эльфинстон-роуд.

Первин поначалу думала, что за их столом окажется много знакомых Растома и Гюльназ. Но оказалось, что из их друзей здесь были только Басу. Мистер Шахид объяснил: столько гостей в последний момент отказались от участия в ленче, что руководству клуба пришлось сократить количество столов, дабы они не выглядели пустыми.

За их столом сидел только один англичанин: мистер Джозайя Готорн. Сидел по одной-единственной причине: Первин вовремя заметила на соседнем столе карточку с его именем и переложила ее. Сказать заранее, удастся ли у него что-то выяснить, она не могла, но и упускать такую возможность не собиралась. Отец разговаривал с кем-то еще, в это время она и совершила подмену. Позднее, когда сотрапезники начали знакомиться, Джамшеджи явно опешил, но тут же взял себя в руки и вежливо улыбнулся.

Поскольку Джамшеджи никогда не заказывал у Готорна ни рубашек, ни костюмов, знакомы они не были. Но Первин вспомнила слова отца о том, что Растом – клиент Готорна, поэтому представилась его сестрой.

Мистер Готорн, человек лет шестидесяти с бледным лицом и редкими седыми волосами, понимающе кивнул.

– Мало того что я знаю вашего брата, но мой старший портной еще и показывал мне вашу визитную карточку. Фирдош в прошлую пятницу пытался решить, потребуется ли ему помощь юриста, и я настоятельно посоветовал ему пойти к вам. Сказал, что работа подождет.

– Это было очень любезно с вашей стороны, – заметила Первин, вспомнив, как сильно Фирдош переживал из-за того, что не вышел на работу.

– И кто мог тронуть этого дивного ребенка! – Мистер Готорн вяло передвигал ломтики картофеля по тарелке. – Она иногда заходила к нам после занятий, все ее очень любили и очень обрадовались, когда она поступила в колледж.

– Я знала ее совсем недолго, но и на меня она произвела сильное впечатление. – Первин почувствовала, что собеседник открыт к разговору, и решила слегка нажать. – А Хушру Кападия, ее сосед и соученик, тоже у вас работает?

Мистер Готорн кивнул.

– У нас нет официального договора, но Хушру нам помогает. В тот день случилась неприятность – он не смог предотвратить грабеж в магазине.

– Столько повсюду неприятностей! – вставил Арвинд Басу. – У нас в некоторых помещениях тоже побили окна и вообще.

– Видимо, преступники приступили к погромам совсем рано – по словам Хушру, когда он добрался до магазина, они уже сделали свое черное дело. – Мистер Готорн печально посмотрел на Джамшеджи. – Арестовали бы этих негодяев, но я понятия не имею, кто они.

Первин внутренне поморщилась при воспоминании об этих грубиянах, вспомнила их дыхание на лице, руки на ее сари. Пытаясь говорить ровно, спросила:

– А велик ли ущерб?

– Во-первых, хулиганы перебили стекла и сломали замок на входной двери, – начал мистер Готорн. – Кроме того, украли несколько костюмов и раскидали отрезы ткани, которые не забрали с собой. Утащили ножницы – вроде бы мелочь, но у нас очень дорогие ножницы. Без инструментов нам не вернуться к работе. К нам пришел важный джентльмен, не местный, нужно было подогнать ему военную форму – и нам пришлось, прежде чем его обслужить, послать мальчика за ножницами. Вы представляете себе портновский магазин без ножниц?

– А как вам кажется, злодеи потом отнесли похищенные костюмы на костер? – поинтересовался мистер Басу.

– Если так, мне остается только зарыдать. Сколько труда вложили мои портные в эти костюмы! Даже за ткачей и то обидно. – Мистер Готорн угрюмо оглядел своих сотрапезников, которые дружно забормотали соболезнования и затрясли головами.

Первин подумала: интересно, костюмы унесли те самые негодяи, которые у нее на глазах разбили витрину в начале дня? Являться в полдень к костру поздновато. Беспорядки начались уже после того, как протестующие разошлись от костра и встретились с теми, кто возвращался с парада.

Сказать Готорну правду?

Покосившись на сидевшего рядом Джамшеджи, Первин решила, что не стоит – по той же причине, по какой она раньше не стала ничего рассказывать отцу. Вместо этого она обратилась к мистеру Готорну:

– Я вам очень сочувствую. Насколько я понимаю, они уничтожали ткани иностранного производства в знак протеста против того, какие налоги заставляют платить индийцев.

– Ну они совсем умалишенные! Я, как житель Бомбея, тоже плачу все государственные налоги. – Мистер Готорн воздел руки, изображая недоверие. – И одежда, которую мы шьем, никакая не греховная! Все джентльмены в этом зале, за вычетом нескольких навабов, одеты по-европейски. Ни одному индийцу не удастся продвинуться на деловом и государственном поприще, если не будет портных, способных пошить ему достойную одежду!

На это Первин ответить было нечего, а устраивать дискуссию за столом не хотелось. Так что она просто кивнула и очень обрадовалась тому, что отец ее снова вступил в разговор.

– Мистер Готорн, вы неотъемлемая часть города, вне зависимости от вашего происхождения. Бомбей – это все мы. – После этого заявления Джамшеджи все сидевшие за столом заулыбались. – И все мы должны радоваться тому, что существуют такие места, как это, где индийцы и европейцы сидят за одним столом. Между нами зарождается дружба, судьба которой не зависит от политических взглядов.

– Однако, говоря по совести, мистер Мистри, мы, представители разных рас и сословий, оказались здесь исключительно потому, что нам по карману оплатить членство в клубе и ежемесячные обеденные взносы, – рассудительно добавил мистер Шахид. – Так что у нас есть особые привилегии.

– Совершенно верно, – кивнул мистер Готорн. – И если в последние месяцы борьба за освобождение и носила ненасильственный характер, то лишь потому, что решения принимали такие люди, как мы: образованные, соблюдающие законность. Если вовлекать в движение малограмотных, они не станут бороться за перемены цивилизованными методами. Им нужно одно – устроить потасовку.

Мистер Готорн проигнорировал самокритическую нотку в словах мистера Шахида, в ответ филантроп покачал головой. Пытаясь снять неловкость, Джамшеджи предложил тост за сохранение мира.

Когда бокалы с шампанским и соком гуавы опустели, Джамшеджи сказал:

– Обстановка здесь очень душевная, но я вижу на другом конце зала своего бывшего клиента. Прошу прощения, но мы с Первин должны его поприветствовать.

– Удачи. Только обязательно возвращайтесь к десерту! – посоветовала миссис Басу. – Будет бланманже!

– В чем дело? – спросила Первин, когда они отошли от стола.

– Совершим небольшую светскую прогулку. Нужно обязательно попасться на глаза некоторым из гостей. – Джамшеджи кивком указал на сборище джентльменов, которые тоже встали из-за стола и курили в углу.

– Ведь высокий джентльмен с большими усами – комиссар бомбейской полиции? – припомнила Первин.

– Да, совершенно логично, что мистер Фишер сопровождает сегодня принца на ленч. Пойдем поздороваемся с ним. Я тебя представлю, а ты, прежде чем уйти, скажи ему несколько любезных фраз.

Лавируя между столами, улыбаясь и здороваясь со знакомыми, Первин с отцом начали пробираться вперед. Когда они подобрались к чиновникам, нервы у Первин уже были натянуты до предела. Ей не очень понравилось выражение лица мистера Фишера – натянутое, недружелюбное. А тут еще один из собеседников, до того стоявший к ним спиной, обернулся, и она тут же поняла, что именно его видела за главным столом и он же неучтиво выставил ее из Вудберна: мистер Мортимер, глава службы охраны принца.

Первин вежливо кивнула и вслед за отцом поздоровалась с мистером Фишером.

Колин успел ей сообщить, что мистер Мортимер сопровождал принца на скачках в Пуне, но заводить об этом речь она не собиралась. По скованной позе отца она поняла: тот тоже припомнил этот факт.

– Добрый день, мистер Фишер, – наконец произнес Джамшеджи. – Прекрасный ленч, не так ли?

– Вполне достойный. – Комиссар не потрудился отвести в сторону свою сигару, которая дымила им прямо в лицо. А потом обратился к своим спутникам: – Мистри – поверенный, у него собственная практика на Брюс-стрит.

– На самом деле я собираюсь изменить название нашей фирмы на «Мистри и Мистри». – Джамшеджи коротко улыбнулся Первин. – Моя дочь Первин тоже поверенный. Она работает у меня всего год, но уже провела около ста дел, и я подумываю о том, чтобы сделать ее своим партнером.

Первин впервые об этом слышала и очень бы обрадовалась, вот только мистер Мортимер не сводил с нее своего ледяного взгляда.

– Поздравляю вас, мисс Мистри, – проговорил комиссар. – Мои сотрудники донесли, что вы вчера выступали в суде коронера.

– Да, я представляю интересы семьи погибшей.

Брови мистера Фишера поползли вверх.

– А я и не знал, что женщинам-юристам позволено выступать в суде. Разве не существует официального запрета?

Сердце у Первин дрогнуло от возмущения.

– Единственный суд, в котором существует дискриминация в отношении женщин-юристов, – это Верховный суд Бомбея.

Вместо того чтобы ответить, комиссар Фишер испытующе посмотрел на ее отца:

– Мистер Мистри, вы продолжаете представлять интересы Каттингмастеров?

Джамшеджи пожал плечами:

– Пока не могу ответить. Родители удовлетворены вердиктом коронера. А мы очень признательны коронеру за то, что он провел дознание оперативно, после чего началась траурная церемония.

– Вы знаете, где ваша дочь находилась в пятницу? – спросил Мортимер у Джамшеджи.

Первин тут же ощетинилась – мог бы напрямую задать этот вопрос ей.

– В пятницу? – Джамшеджи поскреб подбородок. – Мы позавтракали в ресторане «Таджа», потом в десять тридцать вместе вернулись к себе в номер, около одиннадцати уехали в суд коронера. Потом у нас были раздельные встречи. А почему вы спрашиваете?

– В суде вы были в субботу, не в пятницу, сэр, – отрывисто произнес Мортимер. – Я вас там видел.

– В пятницу мы тоже туда ездили, выяснять, на какое время назначено дознание. – Голос Джамшеджи звучал сухо.

– Полагаю, там не осталось официальных записей о вашем визите? – Мортимер посмотрел на Фишера. – Как работает этот суд? Там ведут учет посетителей?

– Нет. Тех, кто приезжает не по конкретному делу, никак не учитывают. – Комиссар, прищурившись, разглядывал Первин и ее отца.

Первин бросила взгляд на Джамшеджи – вид у того был встревоженный, – а потом поняла, что ей есть что сказать.

– Когда мы были в суде в пятницу, я говорила с одним из клерков, а потом со студенткой по имени мисс Лалита Ачария, сразу после того, как вы с ней виделись, мистер Мортимер.

Мортимер поморщился, а комиссар глянул на него в упор:

– Какое вы к этому имеете отношение?

– Никакого, – буркнул Мортимер. – Я постоянно рядом с принцем. Эта женщина ошибается.

Сердце Первин, и так бившееся быстрее обычного, понеслось вскачь. Она могла ошибиться, ведь к выводу, что это Мортимер, пришла только на основании слов Лалиты. Но может, мистер Мортимер врет – а значит, подумала Первин, он не должен был находиться в суде.

– Вернемся к вашим перемещениям в пятницу, – обратился Мортимер к Первин.

– А на каком основании вы этим интересуетесь? – осведомился Джамшеджи.

– Никто не сомневается в вашей законопослушности, – вставил комиссар Фишер. – Но задача мистера Мортимера – охранять принца, и ваша дочь должна ему ответить в интересах безопасности нашего будущего монарха.

Итак, это Первин у них под подозрением, а не ее отец. Может, потому что ее видели на собраниях сторонников независимости – никогда не скажешь заранее, что туда не затесался полицейский агент.

Или, как сказал Колин, дело в том, что ее имя прочитали на визитной карточке, лежавшей в сумке студентки, которую считают террористкой.

Первин посмотрела на отца – лицо его стало суровым. Он кивнул:

– Тебе нечего скрывать.

– Прямо из суда я поехала на нашей машине к клиентке. Митан Каттингмастер – она живет в колонии Вакил.

– Вы были с ней? – Мистер Мортимер посмотрел на Джамшеджи.

– Нет. У меня были дела с другим клиентом, неподалеку от клиники.

– И сколько часов вы провели врозь? – поинтересовался Мортимер.

Может, он пытается выяснить, было ли у нее время съездить в Кирки и обратно?

– Два, – ответил Джамшеджи. – Потом мы встретились в конторе и вернулись в отель «Тадж».

– Почему вы живете в отеле?

Прежде чем Джамшеджи успел ответить, Первин перехватила инициативу:

– Мистер Мортимер, наш дом довольно далеко от конторы, в парсийской колонии Дадар. Поскольку колония расположена в получасе езды к северу от центра Бомбея, мы решили остаться в отеле из соображений безопасности. Домой вернулись только вчера вечером.

Вид у комиссара был смущенный, а Первин буквально обливалась потом. Не оставалось никаких сомнений в том, что мистер Мортимер заинтересовался ею и ее отцом, хотя у него и не было ни малейших оснований подозревать, что они представляют какую-то опасность для принца. Они с отцом нуждались в защите. Не следует продолжать этот разговор без адвоката, подумала Первин. Но вслух этого решила не говорить.

– Подают десерт. Будет обидно, если мы не попробуем знаменитое бланманже клуба «Ориент».

– Всего доброго, джентльмены. – Джамшеджи взял дочь за локоть и повел вокруг столов. Произнес вполголоса: – Поверить не могу. Ты должна была заранее меня предупредить, что это за человек. Он очень враждебно к тебе настроен.

Первин от досады чувствовала себя совершенно беспомощной:

– Как я могла его опознать, если он стоял к нам спиной? Он был на месте убийства Френи и выгнал меня с территории колледжа. И еще он присутствовал в Кирки, когда обнаружили сумку Френи.

Они оказались неподалеку от главного стола, и Первин, не удержавшись, бросила взгляд на дальний конец, где сидели люди в форме. К своему изумлению, обнаружила, что стул Колина пустует. Пробежалась взглядом по всему ряду, обнаружила, что он сидит рядом с принцем Уэльским.

Видимо, Колин пересел, потому что мистер Мортимер временно встал из-за стола, чтобы поговорить с комиссаром. Первин вгляделась в Колина и принца – они склонили друг к другу головы и явно беседовали о чем-то конфиденциальном. Она вспомнила, как Колин назвал принца Эдди, и поняла: между ними все-таки возникла настоящая дружба.

Только когда отец коснулся ее руки, она поняла, что стоит на месте.

– Идем. Это тебе не ложа в театре.

Колин, однако, заметил ее. Посмотрел в ее сторону, и, будто бы поняв, что его что-то отвлекло, принц Уэльский тоже всмотрелся в толпу, пытаясь выяснить, на кого именно смотрит Колин.

Первин была не единственной индианкой в зале – процентов двадцать мест за столами занимали дамы, – но она единственная стояла. Она поймала на себе взгляд принца, поняла, что он в нее вглядывается.

Вряд ли Колин сказал принцу, что они друзья. Или, может, Мортимер успел ему сообщить, что она под подозрением? Принц глядел на нее оценивающе – в другое время она сочла бы это невоспитанностью, но в нынешних обстоятельствах он, видимо, просто счел, что она достойна особого внимания.

Когда они вернулись к столу, Джамшеджи галантно пододвинул Первин стул.

– Минуточку, мадам.

Рядом, вытянувшись в струнку, стоял метрдотель клуба, а за спиной у него два официанта.

– Да, я буду десерт, спасибо, – сказала Первин, заметив, что приборы на столе успели поменять.

– Я не могу принести вам сладкое, мадам. Выяснилось, что ваши места зарезервированы для других гостей: мистера и миссис Растом Мистри.

Первин вздрогнула. Очень неприятно выслушивать такое на глазах у всего стола. Впрочем, на карточках действительно были имена Растома и Гюльназ.

Джамшеджи открыл было рот и, судя по тому, как сверкнули его глаза, намеревался отчитать метрдотеля.

Однако ее отца прервал мистер Басу, заговорив властным тоном:

– Позвольте я вам все объясню. Эти господа – отец и сестра мистера Растома Мистри. Я могу за них поручиться.

– Мистер Басу, на этот прием допускаются только заранее оговоренные гости, купившие билеты. Для желающих посмотреть на принца было выделено всего сто пятьдесят мест. – Заносчивый метрдотель повернулся к Джамшеджи. – Во время пребывания принца в клуб допускаются только члены.

– Мой сын отдал нам билеты, потому что они с женой не смогли прийти, – с улыбкой разъяснил Джамшеджи. – Видите ли, у его жены грядет чрезвычайно приятное событие, и она сегодня не очень хорошо себя чувствует.

Это было полуправдой. Первин заметила улыбки на лицах некоторых сотрапезников, а вот миссис Басу явно занервничала. Многие считали рискованным делиться новостью о грядущем прибавлении.

– Сэр, вы не являетесь членом клуба, – строго повторил метрдотель.

– Я отец члена клуба и его гость! – Глаза Джамшеджи сузились, он явно приготовился к ожесточенному спору.

Метрдотель покачал головой:

– Никого не хочу оскорблять, но в интересах безопасности принца мы жестко придерживаемся правила: на этом ленче могут присутствовать только члены клуба, купившие на него билеты.

– При входе у нас билет не спросили, – заметил Джамшеджи.

Первин повернулась туда, где раньше стояли мистер Фишер и мистер Мортимер. Теперь оба сидели за главным столом, совсем близко к принцу. Полицейский начальник болтал со своим соседом слева, а мистер Мортимер просто смотрел перед собой.

– Папа, не будем устраивать сцену. Поедем домой. Гюльназ и правда нуждается в особой заботе. Важнее проверить, как она там, чем вступать здесь в препирательства.

С того самого момента, как метрдотель начал свою речь, за столом повисло молчание. Первин повернулась к выходу, и ей показалось, что мистер Готорн произнес:

– Простите, старина.

– Какое унижение! – прошипел Джамшеджи, когда они шагали через зал.

О том, что их изгоняют, знали только соседи по столу, но Первин понимала, что по городу поползут сплетни. А если Колин заметит, что ее выгнали за дверь, он явно встревожится. Она молилась об одном: что ему хватит здравомыслия не последовать за ними.