– Действия клуба «Ориент» по отношению к нам совершенно возмутительны и недопустимы! Я вижу здесь основания для гражданского иска, – возмущался Джамшеджи по дороге к выходу.

Первин высказала вслух то, о чем думала последние несколько минут:

– Я уверена, что это мистер Мортимер добился нашего изгнания. Он обладает почти безграничной властью, поскольку отвечает за безопасность принца.

– Но, узнав, что ты единственная женщина-поверенный в городе, он мог бы проявить уважение! И ко мне заодно тоже.

– Давайте перебьем всех законников, как говорил Шекспир. – Насмешливый голос, прозвучавший у Первин за спиной, показался ей знакомым.

Она обернулась и увидела Джея-Пи Зингера.

– Не знала, что вы подслушиваете. Никаких комментариев не будет.

Он рассмеялся, белая полоска зубов сверкнула на фоне загорелой кожи.

– Присоединился я к вам по единственной причине: меня тоже выгнали. А где, скажите, ваш брат? Мне очень хотелось с ним здесь сегодня повидаться.

– Он дома. – Джамшеджи слегка задрал голову, смерил взглядом рослого американца. – Лицо ваше мне знакомо, однако не припоминаю…

– Джей-Пи Зингер, иностранный корреспондент «Сан-Франциско кроникл», – представился репортер, протягивая руку.

Джамшеджи руки не принял, а вместо этого ткнул в Зингера пальцем:

– Вы тот ненормальный, что подрался с англичанином в отеле «Тадж». Полагаю, вы и здесь учинили что-то подобное?

Первин удивилась агрессивности отцовского тона. Видимо, он таким образом давал волю гневу, вызванному собственным унижением.

– Вынужден вас разочаровать. – Зингер беспечно улыбнулся. – Меня просто выставили за дверь! Метрдотель обвинил меня в нарушении правил, когда я подошел к главному столу. По их понятиям, репортерам положено сидеть у дальней стены и записывать все эти звонкие речи. А мне нужен совсем другой материал, и я понадеялся процитировать самого принца.

Джамшеджи сделал почти незаметное движение ближе к Зингеру:

– Хотелось бы узнать, в чем суть вашего материала.

Мистер Зингер откинул с лица волнистую прядь – лоб у него оказался красивый, скругленный.

– Я описываю путешествие принца по Индии, сосредоточившись на реакции индийцев. Мне хотелось узнать, удалось ли ему поговорить хоть с одним местным жителем, который не был бы представителем знати или вором в законе.

– Это… изумительно, – произнес, помолчав, Джамшеджи. – Я с удовольствием почитал бы ваши заметки, но американские газеты у нас в киосках не продают.

– Верно. Британская империя предпочитает продавать британские газеты, напечатанные в Индии под британским редакционным контролем. Но я захватил с собой несколько номеров. И при следующей встрече обязательно всучу вам один из них.

Утверждение прозвучало довольно самонадеянно, тем не менее Джамшеджи улыбался и кивал. Первин даже встревожилась, видя, как легко отец поддался обаянию Зингера. И решила задать вопрос:

– Мистер Зингер, мне любопытно узнать, о какой драке упомянул мой отец. Как это случилось?

Беззаботная улыбка тут же сменилась на лице Зингера суровостью.

– Пресс-атташе мне заявил, что я не могу вместе с другими репортерами следовать за принцем на разные мероприятия, потому что не был аккредитован заранее, – в общем, какая-то чушь. Это чистой воды дискриминация! Английским, австралийским и канадским репортерам никто не отказывал. Вот я и высказал ему, что про это думаю.

– А вы боевитый человек. – Первин вспомнила ту смесь восхищения и ужаса, которую испытала, наблюдая за конфронтацией в «Тадже».

Зингер пожал плечами:

– У меня это, видимо, в крови.

Первин подумала про таинственное происхождение Джея-Пи Зингера: смуглая кожа, из-за которой Давентри назвал его «черномазым», фамилия, услышав которую, отец ее предположил, что он еврей. Первин решила не расспрашивать его про расу и вероисповедание: это его личные дела и никак не повлияет на ее к нему отношение.

– Расскажите, пожалуйста, подробнее про эту дискриминацию. – Голос Джамшеджи звучал беззаботно, открыто, будто он беседовал с потенциальным клиентом.

– Среди журналистов существует своя иерархия – можно, наверное, назвать ее кастовой системой, – удрученно пояснил Зингер. – У тех, кто из колоний и доминионов Империи, есть всевозможные преимущества. Мы, все остальные, относимся ко второму сорту. Например, я не смог попасть на вечерние приемы в Доме правительства, а вот на это мероприятие меня пустили – полагаю, потому, что желающих было меньше. Единственный прибыток из этого в том, что во время беспорядков я в буквальном смысле находился на улицах. Мне есть что рассказать, хотя опасностей я перевидал немало. Ваш сын очень любезно предложил довезти меня до полицейского участка в четверг вечером – такси тогда было не достать.

– А, вот правда и выплыла. Из-за вас он оказался там, где оказываться ему совершенно не следовало! – Джамшеджи покачал головой.

Первин удивилась, насколько добродушно ее отец воспринял эту новость, а также насколько беспечно Зингер делится сведениями о самом себе, какими большинство молодых индийцев никогда не стали бы делиться со старшими.

– Должен вам сказать, мистер Мистри, что я предложил заплатить за ветровое стекло и за любой другой урон, нанесенный той ночью, однако Растом отказался. Надеюсь, что вы – в духе международной дружбы – согласитесь принять вот это в возмещение ущерба. – Джей-Пи Зингер полез во внутренний карман пиджака, вытащил бумажник, достал из него хрустящую зеленую банкноту. – Десять долларов. Надеюсь, это покрывает убытки.

Джамшеджи остановил его взмахом руки:

– Нет никакой нужды. Наш водитель Арман уже произвел весь необходимый ремонт за куда меньшую сумму. Да, повреждения оказались некстати, но ветровое стекло чинится гораздо проще, чем изувеченное человеческое тело. По ходу беспорядков погибло пятьдесят с лишним граждан, тысячи попали в тюрьму и ждут судов, которые правительство будет преднамеренно откладывать месяц за месяцем.

Зингер достал блокнот и стремительно стенографировал.

– Более пятидесяти погибших… откуда вам это известно? Это больше, чем по данным полицейского управления.

Джамшеджи бросил на него умудренный взгляд:

– С данными журнала в морге не поспоришь.

– Ага! А где находятся эти морги?

– Самый вместительный – в больнице сэра Джи-Джи.

Внимание Зингера вновь переметнулось на Первин:

– Там, куда мы все ездили вчера. Ну вот мы с вашим отцом и познакомились. Почему он по-прежнему отказывается давать мне комментарии?

– Просто ему больше нечего сказать. – Первин, не удержавшись, улыбнулась мистеру Зингеру. Он был хорош собой и необуздан – сочетание, которое всегда казалось ей неотразимым.

Глаза Зингера так и пылали.

– Мистер Мистри, вы помогаете мне сделать лимонад из лимонов.

– Каким образом? – не понял Джамшеджи.

– Всего несколько минут назад я страшно злился на то, что меня вышвырнули из клуба. Мол, весь день насмарку. Но тут встретил вас и получил наводку, где можно раздобыть самые точные цифры. Сегодня воскресенье. Значит, морги закрыты?

– Нет, они работают без выходных, а еще я заметила, что свободных такси сегодня много. Вам нетрудно будет туда добраться. – Первин очень не хотела, чтобы Зингер снова просил Армана его подвезти, тем более что по ходу всего разговора водитель опасливо косился на журналиста из машины.

Зингер засунул блокнот во внутренний карман пиджака, осклабился:

– Я поехал. Обязательно раздобуду эти сведения первым!

Джамшеджи протянул ему свою карточку:

– Пожалуйста, навестите нас дома перед отъездом из Бомбея. Мы рады видеть у себя за столом всех друзей сына. Ужинаем мы обычно в девять.

– Премного благодарен, сэр. Готов обменять американскую газету на домашнюю индийскую еду. – Зингер сердечно улыбнулся Первин. Она уловила смысл этой улыбки. Он рад будет видеть снова не одного только Растома.

Репортер зашагал к такси, поджидавшему со стороны пляжа, Первин же заметила:

– Как он дьявольски ловко очаровывает людей. Сперва Растома, а теперь и тебя!

– Пресса – могучее оружие в арсенале юриста. Вот увидишь, как я с ним заговорю, когда он придет к нам в гости. «Никаких комментариев» не значит, что их не будет вообще, – назидательно произнес Джамшеджи. – Кстати, он явственно тобой восхищается. Если Зингер упомянет в своем материале наши имена, мы попадем в число юристов, пользующихся международным уважением.

– Но в Бомбее никто не читает «Сан-Франциско кроникл», – заметила Первин.

Джамшеджи усмехнулся:

– В политическом плане он на твоей стороне. Меня удивляет твое к нему отношение.

Первин затруднилась бы выразить в словах, почему ей неловко в обществе мистера Зингера. Он постоянно сыпал вопросами и явно стремился освещать борьбу индийцев за независимость. Может, проблема заключалась в том, как изворотливо он затесался в их семейный круг. А еще в том, насколько раскованно он себя вел с ней.

Тут подкатил знакомый темно-синий автомобиль.

– Элис! – удивилась Первин. Подруга ее сидела на переднем сиденье рядом с шофером Сирджитом – дело необычное. На заднем сиденье расположились два молодых парса в парадных белых костюмах.

– Мой отец получил телеграмму. Мы решили ее ему завезти, а дальше поедем в колледж. – Пока Элис описывала сложные перемещения членов ее семьи, Сирджит вылез из машины с телеграммой в руке.

– Надеюсь, его пустят внутрь, – заметила Первин, глядя, как Сирджит шагает ко входу для слуг.

– Разумеется пустят. Надеюсь, прием еще не окончен – но почему вы стоите снаружи?

– Не окончен, – подтвердил Джамшеджи. – Мы просто ушли пораньше. И кстати, я видел вашего отца за главным столом.

– Если вы закончили, можно Первин поедет со мной ненадолго? – попросила Элис.

– Я не возражаю, вот только мест в машине нет. – Джамшеджи выразительно взглянул на двух молодых людей, давая понять, что не одобрит, если Первин втиснется между ними.

– Эти молодые люди – мои студенты, мистер Мистри. Мы их нагнали, когда они шли по Ридж-роуд после поминальной службы в Дунгервади. Я решила подвезти их в колледж.

Первин вгляделась в юношей и узнала мягкие черты лица Хушру Кападии, соседа Френи. Его сосед, ростом повыше, навел объектив своего фотоаппарата на клуб «Ориент». Тут Первин вспомнила, кто это такой: Навал Хотелвала, студент-фотограф.

– Добрый день, – поздоровалась Первин, тут же позабыв про мистера Зингера. – Очень благородно с вашей стороны пойти помолиться за Френи. Я не знала, что вы с ней дружили.

– С первого дня учебы! – бодро доложил Навал. – Хушру сказал, что пойдет в Дунгервади на церемонию, а я пошел с ним. Я за него очень переживаю. Не надо оставлять его одного.

Первин еще раз посмотрела на Хушру. Да, в пятницу он выглядел жизнерадостней – видимо, еще не успел осознать, что Френи погибла. Сейчас лицо его обмякло, и он, похоже, не сознавал ее присутствия.

– Я очень рада, что их заметила, – продолжала Элис. – Сегодня воскресенье, но они шли на занятие кружка по математике. Им полезно отвлечься хотя бы на пару часов.

– Да. Логическое мышление помогает превозмочь горе, – заметил Джамшеджи.

Первин кивнула. После краха своего брака она с головой ушла в юридическую деятельность. В результате она получила профессию и способность мыслить логично и трезво. Может, она даже сумеет утешить Хушру. Посмотрев на отца, Первин сказала:

– Я хотела бы поехать с ними.

– Отпустите ее, пожалуйста! – взмолилась Элис. – Я обязательно привезу Первин домой до темноты.

– Здесь тесновато. – Джамшеджи, нахмурившись, заглянул на заднее сиденье. Выхода нет – Первин придется сидеть, прижавшись хотя бы одним боком к молодому человеку, что совершенно недопустимо.

– Сэр, вы за нас не беспокойтесь! – Навал открыл дверцу и выскочил наружу, одновременно слегка поклонившись. – Мы совсем рядом с колледжем, дальше и пешком дойдем. Погулять в воскресенье – отличное дело.

Первин оценила то, что Навал буквально на лету ухватил, что именно беспокоит Джамшеджи. Она кивнула молодому человеку и произнесла:

– Если Элис и мой отец не против, мы можем вместе прогуляться до колледжа – это приятнее, чем сидеть в машине.

– Да, полагаю, ты уже по уши насиделась и наскучалась в этом клубе, – сочувственно заметила Элис. – Прогуляться будет просто замечательно.

– Ну, не стану никого отговаривать от воскресной прогулки. Счастливо! – Джамшеджи помахал им и направился к «Даймлеру».

Первин и Элис обменялись победоносными улыбками, и тут из клуба вышел Сирджит с докладом, что доставил телеграмму ее отцу. Элис объяснила ему, что в колледж они пойдут пешком.

Сирджит кивнул:

– Ни о чем не беспокойтесь, мадам. Я встану на обычном месте. Увидимся, как освободитесь.

– Могу я помочь вам донести ваши папки, мадам? – предложил Навал.

– Да, только внутрь заглядывать не смейте. Там проверочная на следующую неделю! – сообщила Элис, передавая ему коричневые папки.

Навал в ответ рассмеялся, Хушру слегка улыбнулся.

Элис зашагала вперед, беззаботно размахивая руками.

– Какой ты трудолюбивый преподаватель – даже в воскресенье на работе, – заметила Первин.

– Дома все равно не поработаешь, Диана постоянно лезет мне на колени. – Заметив недоумение на лицах молодых людей, Элис пояснила: – Диана – моя собачка, она у нас недавно. Я ее очень люблю, но возни с ней больше, чем с вами со всеми, вместе взятыми.

– Вы так ко всем нам добры, мадам. Вас надлежало бы взять в штат. – Хушру наконец-то заговорил, хотя и хриплым голосом.

– Да! – поддержал его Навал. – Мисс Хобсон-Джонс, вы гораздо умнее мистера Гупты. А он один из лучших бомбейских выпускников.

Элис многозначительно взглянула на Первин.

– Вы о чем подумали, мадам? – осведомился Навал.

– О том, что ум и способности определяются вовсе не тем, какой именно колледж человек закончил. Мисс Мистри может вам подтвердить, что среди выпускников Оксфорда есть отъявленные лентяи. – Элис лукаво улыбнулась и добавила: – И один из таких сейчас находится в клубе «Ориент».

Навал присвистнул:

– А вы никого не боитесь, мисс Хобсон-Джонс.

– Она у нас вообще шутница, – пояснила Первин. А когда они перешли улицу, поинтересовалась: – А что вы изучаете, Навал?

– Коммерцию, – ответил студент. – Летом получу диплом и пойду работать к отцу в его гостиничный бизнес. А Хушру будет четвертый год учиться в другом месте, потому что он математик.

Привычка Навала говорить за друга немного раздражала. Первин посмотрела на низкорослого Хушру – он шагал даже медленнее, чем она, и слегка приотстал.

– Хушру, а вы как будете использовать полученные знания?

– Я раньше собирался учиться дальше в Бомбейском университете. – Хушру слегка задыхался, как будто прогулка давалась ему с трудом. – Но теперь у меня появились сомнения.

Навал всплеснул руками:

– Дружище, тебе не о чем волноваться. Хотя на самом деле тебе стоит изучать бухгалтерское дело или коммерцию, как и мне. Тогда у тебя больше не будет проблем с деньгами.

– Все правда так просто? – поддразнила его Первин.

– Мои бабка с дедом приехали сюда и привезли только немного золота, зашитого в одежду. А теперь им принадлежит отель «Виктория» в Пуне. И они же управляют первой нашей гостиницей, «Спентой», она за городом. Очень милое местечко. Если соберетесь туда, скажите, что это я вас послал. И обязательно попробуйте дар-ни-пори[48] на завтрак. Ужасно вкусно.

– А что такое дар-ни-пори? – Элис интересовало все, связанное с едой.

Навал с улыбкой посмотрел на Первин:

– Вы парсийка, можете ей объяснить.

– Не все женщины одинаково сильны в рецептах, – отговорилась Первин, которая никогда не слышала про такое блюдо.

– Дар-ни-пори – это пшеничный хлеб с далом, орехами и изюмом. – У Навала заблестели глаза. – Бабушка до сих пор сама печет его для гостей. И для меня, стоит только попросить.

– Наверное, очень вкусно! И рекламируете вы прекрасно, – с любезной улыбкой заметила Элис. – А фамилия у вас такая потому, что вы занимаетесь гостиничным бизнесом?

– Разумеется. – Тут к ним подошел торговец шариками, Навал жестом отослал его прочь. – Но когда у меня родится сын, он выберет собственный путь. Может, станет фотографом или игроком в крикет.

– Вы напомнили мне, что мы обсуждали чуть раньше, – заговорила Элис, вновь переводя взгляд на студента-тихоню. – Хушру, мне кажется, вы выбрали себе прекрасное поприще. И не забывайте, что математика – путь к общественному прогрессу. Строить дома, прокладывать улицы, возводить дамбы – для всего для этого требуется математика.

Навал рассмеялся, потом зажал рот ладонью:

– Вот уж воистину! Я не имел в виду ничего дурного, мадам.

– Разумеется, у бухгалтера надежный заработок, и он может открыть собственное дело, – продолжала Элис. – Но, работая с цифрами и мысля абстрактно, мы приносим обществу колоссальную пользу.

Они дошли до ограды колледжа. Первин хотела бы еще поговорить, чтобы лучше понять этих молодых людей, так мало похожих друг на друга.

– А как вы думаете, движение за независимость приносит обществу пользу?

Навал явно опешил, и Первин поняла, что слишком резко поменяла тему.

– В прошлом году мы несколько месяцев ходили на заседания Союза студентов. Там просто ужасно!

Первин старалась говорить беззаботно:

– Что там не то?

Навал сморщил красивой формы нос:

– Да эти чуку[49] вообще ничего не делали! Вечно строили планы и разводили гуп-шупы[50]. Я сказал Хушру, что нам там делать нечего.

– А что вы думаете? – Первин обратилась к Хушру напрямую.

– Раньше я мечтал о независимости. Но теперь с этим покончено. – Хушру и в машине выглядел угнетенным, теперь же лицо его стало просто несчастным.

– Почему? – В голосе Элис звучало сострадание.

Навал опустил ладонь другу на плечо:

– Он сейчас слишком расстроен, ему трудно говорить. В пятницу он дежурил в одежном магазине, а туда явились погромщики. Он их прогнал, но было очень страшно…

– Не надо об этом. Тебя там не было! – взмолился Хушру.

Навал продолжил, будто не услышав:

– Хушру проявил такую смелость! Ему впору стать полицейским или вообще сыщиком. Но ведь для этого не нужно платить за обучение в колледже!

Первин обратилась к Хушру:

– А вы рассказали мистеру Готорну о той стычке?

Он потряс головой и пробормотал:

– Нет. Не люблю оправдываться.

Они дошли почти до ворот колледжа, и тут Первин заметила впереди какого-то мужчину. Европейца с золотистыми волосами, блестевшими на полуденном солнце. Он остановился у будки охранника, склонился к окну и беседовал с чаукидаром. Потом вытащил что-то из кармана, подал чаукидару и вошел внутрь, помахивая саквояжем, который держал в правой руке.

Первин, не на шутку встревожившись, пихнула Элис локтем:

– Этот джентльмен дал бакшиш[51], чтобы попасть внутрь?

– Что? – Элис проследила направление ее взгляда. – Нет, это же Теренс Грейди с исторического факультета.

Грейди, преподаватель-ирландец, куратор Союза студентов, тот самый, который отказался идти в часовню со всеми остальными, а потом покинул кампус, причем в руке у него был тот же саквояж, что и сейчас. Первин его сразу не признала, потому что не видела лица.

– Преподавателю незачем давать охраннику бакшиш. Он и так имеет право заходить на территорию колледжа.

Голос Навала прозвучал довольно громко, мистер Грейди, шагавший впереди, оглянулся и увидел их всех четверых. Он небрежно махнул Элис, потом пошел дальше.

– Ах ты ж господи, надеюсь, он не подумает, что мы его обсуждаем, – взволновалась Элис.

– А мы его и правда обсуждаем, – заметила Первин. – Но, может, тому, что он дал охраннику денег, есть какое-то простое объяснение. Например, у того финансовые трудности.

Навал уже подскочил к будке охранника и теперь махал им рукой:

– Мисс Мистри, подойдите, пожалуйста. Просмотрите список пришедших.

Первин так и сделала. В книге записи преподавателей увидела имя мистера Атертона, а больше никого.

Навал поднял брови:

– Может, вы и правы!

Элис вписала свое имя, перевела глаза со страницы на Первин, покачала головой. Потом обратилась к охраннику:

– Только что вошел Грейди-сагиб. А где его имя?

Охранник быстро заморгал:

– Чье, мемсагиб?

– Мистера Грейди, – пояснил Хушру. – Он ведь дал вам бакшиш, да?

– Ничего он мне не давал, – с каменным лицом ответил охранник.