Первин хватило четверти часа, чтобы облиться в ванне водой и одеться с помощью Гиты. Она решила надеть вишнево-красное шелковое сари с желто-зеленой геометрической каймой, а под него белую блузку с манжетами из алкенонского кружева. Ей это сочетание очень шло, при этом сари не выглядело особо нарядным – никто не заподозрит, что она специально приоделась. Она попросила Гиту уложить ей волосы «улиткой». Да, изысканную прическу скроет паллу сари, но сама Первин будет чувствовать себя увереннее.

Первин спустилась вниз и еще от лестницы увидела, что из кухни выходит Джон. Вытирая руки о фартук, он сообщил:

– Ангрес[43] на садовой веранде, как велел ваш папа. Чай я уже вынес. Жарю пончики с бананом.

Первин заверила повара, что он может не спешить, и двинулась через весь дом к задней веранде. Она понимала, почему Джон отвел Колина именно туда: с веранды открывался прелестный вид, при этом она была защищена от посторонних глаз высокой изгородью из бугенвиллей.

Но чтобы попасть на веранду, Колину придется пересечь выстланный мрамором вестибюль и пройти через центральную часть дома: просторные залы, украшенные панелями из черного и розового дерева, мебель из красного дерева, чинные фамильные портреты в золоченых рамах, множество блестящих безделушек из фарфора и резного нефрита, а также немецкий рояль. Первин оставалось надеяться: эти европейские вещи не наведут Колина на мысль, что здесь исповедуют западные ценности.

Стеклянные двери стояли настежь, Первин вошла. Колин подчеркнуто прямо сидел на ротанговом диванчике и смотрел на резвившуюся в траве серую обезьяну. На нем были светлый костюм-хаки и белая рубашка – отглаженная, с облегчением отметила Первин, а также черный с золотом галстук колледжа Брейзноуз.

– Доброе утро, – поздоровалась, садясь, Первин. – Какой сюрприз.

– Я принес вам письмо в отель, но портье сообщил, что вы все уже уехали. – Колин покачал головой и добавил: – Ну он и проныра! Мне кажется, вы вовремя оттуда сбежали.

– Простите, что толком с вами не попрощалась. О том, что мы возвращаемся домой, я узнала в самый последний момент, а отец хотел уехать до темноты. – Первин, сидя напротив, отметила, что на столе стоят горячий чайник и три пустые чашки. – Налить вам чая?

– Если вас не затруднит.

– Мы пьем дарджилинг. – Первин взялась за дело и тут же начала сомневаться в том, что поступает правильно. Она угостила гостя до прихода отца – Джамшеджи может подумать, что между ними существует недолжная близость. С другой стороны, хорошо, что они сперва встретились наедине, потому что она успеет предупредить Колина, а заодно и унять собственный внутренний трепет, вызванный этой их новой встречей. Размешивая молоко в чае, Первин начала:

– Мой отец сейчас спустится. Я уже переговорила с матерью, она его позовет. Ей я объяснила, что мы с вами познакомились в Сатапуре, а в Бомбей вы приехали в качестве члена свиты принца, поскольку раньше были с ним знакомы. Примерно так я описала отцу ситуацию после того, как утром в пятницу он заметил нас вместе перед «Таджем».

Колин судорожно втянул воздух:

– Он нас заметил?

Первин мрачно кивнула:

– Я пришел сюда только потому, что произошла одна неприятная вещь. Дело касается вашей юридической фирмы.

По спине у нее прошел холодок.

– Вам сообщили, что на Мистри-хаус совершено нападение?

– Нет, речь совсем о другом. – Он глянул через плечо и уточнил: – Подождать до прихода вашего отца?

Может, ей лучше все выслушать заранее. Например, кто-то из чиновников решил, что, выступив в суде коронера, она нарушила некие правила, регулирующие поведение женщин.

– Расскажите, пожалуйста, мне будет очень тяжело ждать.

– Ну хорошо. – Колин понизил голос. – Как вам известно, вчерашний день мы провели в Пуне. Принц Уэльский участвовал в открытии нескольких новых зданий, произвел смотр войск, побывал на скачках. Я присутствовал на открытии, а на скачки не пошел, отправился на станцию Кирки за несколько часов до принца. Сидел в кабинете начальника станции – нам, нескольким членам свиты, освободившимся раньше других, любезно предоставили это помещение. Порадовался, что в моем распоряжении стул и нормальный письменный стол, – было время поработать над картой.

– А почему Кирки? – удивилась Первин. – Ведь есть вокзал Пуны, и он ближе. Кирки совсем маленькая станция.

– Там меньше пассажиров, проще обеспечивать безопасность королевского поезда. – Колин подался вперед и добавил: – Там, на станции, я и услышал про заговор.

– Какой заговор? – Первин страшно разволновалась.

– Сотрудники железной дороги считают, что существует заговор, – пояснил Колин. – Один из обходчиков обнаружил, что в километре от станции Кирки с пути сняли пять стыковых накладок. Стыковые накладки – это такие овальные металлические штуки, которыми соединяют деревянные рельсы.

– Это я знаю, – прервала его Первин. – И железнодорожники, естественно, встревожились, что движение поездов может быть небезопасно?

– Представители железнодорожной полиции считают, что речь идет о преднамеренных действиях, поскольку накладки пропали без следа. Скорее всего, кто-то попытался устроить крушение королевского поезда, потому что в этот день в качестве дополнительной предосторожности отменили движение всех пассажирских поездов. – Колин посмотрел на свою чашку, наполненную наполовину, потом снова на Первин. – С принцем приехал военный атташе по вопросам безопасности, его зовут Мортимер. Он должен находиться при Эдуарде, и на станцию он прибыл только после скачек. Я поговорил с Эдди в поезде по дороге туда, и он, насколько я понял, принял решение выйти на ипподроме к зрителям для неофициальных приветствий.

– Вы предложили ему выйти к зрителям? – Первин опешила и от этой мысли, и от того, что Колин назвал принца уменьшительным именем.

Колин пожал плечами:

– Ну, не совсем. Я подал ему мысль пообщаться с людьми за пределами элитарного круга, однако выпускать Эдди прямо на ипподром никому не предлагал. Мистер Мортимер пошел вместе с ним и на станцию прибыл совсем на взводе. Дело в том, что как раз перед тем ему сообщили, что у железнодорожных путей примерно в пятнадцати километрах от юго-восточной границы Бомбея нашли какую-то националистическую дребедень, и тут Мортимер разорался на начальника станции – почему, мол, перед прибытием королевского поезда никто не проверил рельсы.

– Очень занятные сплетни, но при чем тут адвокатская контора Мистри? – На самом деле главным для Первин было выяснить, есть ли веский предлог для визита Колина.

Он посмотрел ей в лицо и ответил:

– Среди этой самой националистической дребедени обнаружили сумку с учебниками, а в ней вашу визитную карточку.

Первин резко распрямила спину:

– Как именно выглядела сумка?

– Железнодорожный полицейский описал ее мистеру Мортимеру: из плотного бурого холста, и, судя по имени на форзацах учебников, принадлежала она Френи Каттингмастер. Мистер Мортимер прямо весь заискрил после этого сообщения. Приказал доставить сумку в бомбейское управление полиции, чтобы он мог лично ее осмотреть по возвращении.

– Френи пришла с этой сумкой в колледж в день смерти. Никаких угроз для нашей фирмы я пока не вижу, зато вы сообщили мне полезные сведения для предстоящего уголовного расследования. Будем надеяться, что место, где нашли сумку, как следует осмотрят и сфотографируют прежде, чем Мортимер все там перевернет вверх дном.

– Сумка, скорее всего, у городской полиции, не у свитских принца.

Первин обернулась, услышав суровый голос отца. Он только что вошел – одетый просто, по-домашнему: в накрахмаленную рубаху-судру[44] и мягкие белые пижамные штаны. Первин сообразила, что Джамшеджи хочет донести до их гостя: он обычный гражданин, проводящий досуг в собственном доме. Занятный ход: Первин даже подумала, что отец вложил в это свое высказывание политический подтекст.

Из-за спины Джамшеджи выглядывала Гюльназ в розовом шифоновом сари с китайской вышивкой – драконы и орхидеи. Это элегантное сари напомнило Первин о том, что ее невестка собиралась в середине дня ехать с Растомом в клуб «Ориент». Но вот она тут как тут, уже разодетая в пух и прах, и вовсю улыбается Колину.

– Здравствуйте, мистер Сандрингем! Вы, наверное, уже и не помните, что мы с вами встречались в Пуне?

Колин встал, поклонился:

– Конечно, помню, миссис Мистри. Вы ближайшая подруга детства Первин и одновременно ее невестка. А еще вы многое сделали для махарани[45].

– Я вам очень признательна за то, что вы меня ей представили. Надеюсь, ее правление складывается удачно?

– Вполне. Строит сразу три школы. – Колин повернулся к Джамшеджи, протянул ему руку: – Сэр, благодарю, что согласились меня принять. Я пришел так рано, потому что завязан на график принца Уэльского. Хотел срочно поделиться с вами важными сведениями.

Джамшеджи перестал хмуриться, пожал Колину руку. Видимо, обмен репликами между Колином и Гюльназ убедил его в том, что Первин не лукавила, называя их отношения чисто профессиональными. Тем не менее Первин задело недоверие отца.

– Ах ты ж господи. – Гюльназ сложила ладошки. – Вы в свите принца Уэльского!

Джамшеджи выпустил руку Колина, но при этом не сводил с него глаз:

– Несколько дней назад вы беседовали в отеле с моей дочерью. Вы пришли сообщить что-то касающееся дела Каттингмастеров?

– Дела? – шаловливым тоном переспросила Гюльназ.

– Гюльназ, – вмешалась Первин, – ты меня прости, но наш разговор, похоже, будет носить профессиональный характер.

Гюльназ театрально вздохнула и произнесла:

– Ну ладно, я просто шла мимо, обсудить с Джоном меню на сегодня. Мы с вами увидимся сегодня на ленче в клубе «Ориент», мистер Сандрингем?

Глаза Колина радостно вспыхнули.

– Безусловно. Я очень жду этого момента. До того придется провести много часов в самых разных местах: морском институте, королевском яхт-клубе и соборе Святого Фомы.

– Но это же прекрасно! Вы увидите главные достопримечательности Бомбея, – заметил Джамшеджи.

– Некоторые, полагаю, строили ваши предки?

– Не буду отрицать, да. – Джамшеджи улыбнулся, и Первин порадовалась, что Колин так тонко дал ему понять, что знаком с историей их семьи. – Люди, управляющие этими зданиями, с удовольствием поделятся всеми подробностями.

Когда Гюльназ ушла, Первин налила отцу чашку чая, добавила сахара и молока – ровно столько, сколько он любил. После первого глотка Джамшеджи обратился к дочери:

– Я слышал, разговор у вас шел про сумку Френи Каттингмастер. Не могу себе представить, что про нее нужно знать мистеру Сандрингему. Я же уже говорил, что это дело бомбейской полиции. – В тоне его звучал легкий укор.

– Мистер Сандрингем пришел не затем, чтобы узнать у нас какие-то сведения. А чтобы предупредить нас.

– Вот как? – Джамшеджи бросил на Колина скептический взгляд.

Колин подался вперед над столом:

– Мистер Мистри, если вы уделите мне десять минут, я вам все расскажу.

Джамшеджи посмотрел на часы:

– Хорошо. Но и у меня сегодня плотный рабочий график.

Колин в нескольких словах пересказал историю про снятые стыковые накладки и сумку Френи, в которой лежала визитная карточка Мистри. Когда он закончил, Джамшеджи лишь махнул рукой:

– Ну была у нее наша визитная карточка, мы ведем дела их семьи.

– На самом деле… – Первин заколебалась. – Я никому, кроме Каттингмастеров и Элис Хобсон-Джонс, не говорила о том, что Френи перед смертью приходила ко мне на консультацию. Боюсь, следователи могут этим заинтересоваться.

– Мистер Мортимер назвал Френи террористкой, – добавил Колин. – Не знаю, на каком основании он позволяет себе такие высказывания. Но то, что у нее в сумке лежала визитная карточка юриста, вызвало оживленное обсуждение. Речь шла о том, что Френи или кто-то из ее знакомых могли быть замешаны в этом саботаже.

Первин покачала головой:

– Френи скончалась в четверг, за два дня до саботажа. Ее в нем уж всяко не обвинишь. Я бы пошла еще дальше и предположила, что ее сумку там бросили преднамеренно. Убийца всячески пытался обставить ее смерть как самоубийство. Может, он же подбросил и сумку.

– Это ценные замечания, – отметил Колин. – Но убийство Френи их совершенно не интересует. Для них главное – безопасность принца.

Первин посмотрела на отца:

– Если чиновники заподозрят, что я была знакома с заговорщицей-террористкой, могут они принудить меня отвечать на их вопросы?

– Могут попробовать. – Джамшеджи искоса посмотрел на дочь. – Об этом мы поговорим позднее.

– Я никому ничего сообщать не стану, – добавил Колин. – Я пришел, потому что хотел оградить Пер… вас обоих. Но хочу поднять еще один вопрос.

– Вы уже и так подняли много вопросов, – сухо откликнулся Джамшеджи. – Что еще?

Колин вспыхнул и торопливо заговорил:

– Можем ли мы исключить, что в последние дни или недели жизни Френи узнала, что кто-то планирует покушение на принца? – Он сделал паузу, набрал воздуха в грудь. – Что, если покойная мисс Каттингмастер знала, что кто-то непосредственно связанный с колледжем Вудберн планирует организовать крушение поезда? Этот человек вполне мог ее убить, а потом, при бегстве из Бомбея, избавиться от ее сумки.

Джамшеджи явно задумался:

– Интересная версия, но какой ему был смысл забирать ее сумку из колледжа? Улики бросают, а не носят с собой.

– А может, в сумке лежали инструменты, необходимые, чтобы отвинтить стыковые накладки, – вслух подумала Первин. – Допустим, убийца Френи взял их с собой, чтобы испортить железнодорожное полотно. Покончив с этим, он выбросил сумку, в которой лежали инструменты, а заодно и все остальное. Ну а инструментов в ней не нашли, потому что бродяги, которые днем и ночью шляются вдоль железной дороги, обнаружили их раньше, чем полиция.

– Неглупое предположение. Но если мы им поделимся с полицией, нас осмеют. Тем не менее я понимаю опасения мистера Сандрингема, что визитная карточка может вывести полицию на нашу фирму. Нам нужно как следует подготовиться.

– Но мы должны молчать о том, что всё знаем. Мистер Сандрингем поделился с нами конфиденциальной информацией. Я не хочу ставить его в неловкое положение. – Первин бросила взгляд на Колина, который плотно сжал зубы.

– Разумеется, болтать про его визит мы не станем, – согласился Джамшеджи. – Я хотел сказать, что нам с тобой придется поторговать лицом.

– Не понимаю, о чем ты. – Первин озадаченно посмотрела на отца.

– Я сегодня пропущу бридж и схожу в клуб «Ориент» на ленч в честь принца. Ты пойдешь со мной. – Джамшеджи приставил пальцы к уголкам губ, потянул их вверх. – И оба мы будем улыбаться. Никакого страха. Никакой скрытности.

Первин поморщилась при мысли, что ей придется делать довольный вид на церемонии в честь колониального правления.

– Но как? Все места давно заняты, мне об этом сказала Гюльназ.

– Да. Как всем известно, Растом и Гюльназ успели обзавестись билетами. Уверен, они с радостью уступят нам свои места ради такого важного дела.

– Я вчера вечером помогала Гюльназ выбирать сари. Она страшно расстроится, если ей придется отказаться от этой затеи, – она мечтала повидаться там с подругами. – Первин подумала, что Растом тоже будет недоволен, потому что из всей их семьи он был главным поклонником принца.

– Родственники должны приносить жертвы ради друг друга. – Суровый взгляд Джамшеджи напомнил Первин о том, сколько отец сделал для нее. – Очень важно, чтобы все сегодня увидели, что мы поддерживаем принца Уэльского.

– А! – догадалась Первин. – Ты надеешься, что нас там увидит кто-то из важных правительственных чиновников.

– Наконец-то сообразила. – Джамшеджи со вздохом повернулся к Колину: – Мистер Сандрингем, если мы встретимся за ленчем, будет благоразумнее сделать вид, что мы незнакомы. Я не хочу, чтобы вам пришлось объяснять, откуда вы меня знаете.

– Я все понимаю. Но если у вас начнутся какие-то неприятности, пожалуйста, дайте мне знать. Не стану хвастаться, но должен сказать, что уши принца в моем распоряжении.

Первин подумала: интересно, а как принц Эдуард относится к тому факту, что его визит вызвал столько беспорядков?

– Вы сказали его высочеству про отсутствующие накладки?

– Нет. Мистер Мортимер распорядился, чтобы мы об этом молчали: лучше довольный улыбчивый принц, чем принц перепуганный. – Колин допил чай и немного неловко поднялся: ротанговый диванчик был низким, а сам он рослым. Из глубин дома доносилось звяканье кастрюль, пахло луком и имбирем, слышалось пение Джона.

– Вы завтракали, мистер Сандрингем? – отрывисто осведомился Джамшеджи.

Первин вгляделась в Колина, лицо его начало растягиваться в улыбке. Ей очень хотелось, чтобы он отказался. Совместная трапеза – это уж слишком. Она представила себе, какие вопросы могут прозвучать за семейным столом, какими бедами может для нее потом обернуться природная искренность Колина.

Он бросил на нее взгляд, глаза потухли. Он натянуто произнес:

– Мне вполне хватило банановых пончиков. Я должен идти, ведь предстоит визит в морской институт. Но я чрезвычайно признателен за приглашение.

Первин смотрела в окно Колину вслед. Он шел небыстро, тщательно огляделся по сторонам и только потом зашагал по дороге.

– С виду спортивный, а прихрамывает, – произнес у нее за спиной Джамшеджи. – Очень странно.

– У мистера Сандрингема нет одной ступни – несколько лет назад его укусила ядовитая змея. Он тогда спас девочку.

– Благородный поступок – а поесть в доме у индийцев отказался. Очень типично для этих из Гражданской службы, которые терпеть не могут специй и считают, что от всего, кроме голого риса, у них случится несварение.

Первин знала: Колин ушел, потому что прочитал опасение в ее взгляде. Не стоило, впрочем, напоминать Джамшеджи, что гость уписал все банановые пончики. Пусть лучше отец думает, что Колин – жертва предрассудков, главное – не раскрывать перед ним подлинную суть их отношений.

Сочла бы ее Френи нечестной? Наверное, да. Но Френи бы и вовсе не стала обсуждать свои взгляды с собственным отцом.

Как и почти любая другая дочь.