Садясь в машину, Первин сумела выдавить из себя улыбку.

– Ты так быстро вернулся из клуба?

– Да. У мистера Таты только и хватило времени выпить бутылку воды, потом он уехал обратно в суд. – Джамшеджи покачал головой – мол, экое сумасбродство. – Надеюсь, у твоей-то подружки нашлось для тебя время.

Первин устроилась на заднем сиденье, поместила портфель в зазор между собой и отцом.

– Да. Вердикт «убийство» здорово подействовал на нас обеих. Элис очень переживает.

– Это я понимаю. – Джамшеджи сочувственно посмотрел на дочь, и тут Арман запустил двигатель, отъехал от бунгало и двинулся к дороге. – Да, кстати, я из клуба позвонил домой, поговорил с мамой.

– Какие новости из Дадара?

– Голос у нее был вполне бодрый. Она сообщила, что приехал Растом и они все втроем вернулись домой.

Первин уловила нотку сдержанности в отцовском тоне:

– С мамой и Гюльназ все в порядке? Растом приехал раньше нас по какой-то веской причине?

– Нет. Насколько я понял, дорога была свободной, никаких пожаров и беспорядков. Собственно, и мы можем подумать о возвращении.

– Здорово!

– Да, – вставил с переднего сиденья Арман. – Пора возвращаться в Дадар. Я совсем не боюсь туда ехать.

Когда они добрались до отеля, Первин не стала отказываться от предложения горничной уложить ее вещи. Ее обуяла неожиданная рассеянность – так что-нибудь и забыть недолго. Да, она рада вернуться домой, но лучше было бы знать об этой перемене планов заранее. Она успела бы написать Колину прощальную записку – он-то понятия не имел, что она уезжает. Вот только отец все время находился рядом – оставить записку на столе было бы верхом безрассудства. Да и что написать? Она и так сказала Колину, что им нужно держаться на расстоянии. А возобновив общение, она сделает совершенно противоположное.

Дом Мистри находился на Диншо-Мастер-роуд, одной из главных улиц парсийской колонии Дадар. Сам по себе дом не отличался вычурностью: двухэтажный дуплекс, покрашенный в свежий бежевый цвет, все окна и балконы декорированы железной ажурной решеткой. Две блестящие черные двери вели в два отдельных жилища: в одном обитали Джамшеджи, Камелия и Первин, в другом – Растом и Гюльназ. Сад у них был общий, садовник каждые несколько дней подстригал ножницами траву, тщательно ухаживал за розами и камелиями. На родительской стороне сада росло молодое манговое дерево, на стороне Растома и Гюльназ – гуава. Они напоминали брата и сестру разного роста, но обоих – в неловком подростковом возрасте.

Камелия Мистри, видимо, следила за дорогой, потому что, едва машина остановилась, она распахнула входную дверь. Первин выскочила с заднего сиденья и побежала к матери, подспудно думая о том, что Френи и ее матери больше так встретиться не суждено.

Так уж она своего не упустит.

Камелия улыбалась во весь рот и широко раскинула руки:

– Доченька! Как я переживала из-за того, что ты в городе. Мы чего только не понаслушались!

Первин прижалась к матери, вдохнула знакомый аромат лавандового мыла и имбиря:

– Это ты зря. Нас охраняли, точно королевских особ во дворце.

– Но папа, когда звонил в последний раз, сказал, что вы сегодня были вместе в суде. Это так?

– В больнице проводили дознание, – уточнил Джамшеджи, подходя следом за дочерью. – Это дело закрыто. Арман, не забудьте, пожалуйста, принести газеты вместе с чемоданами.

– Слушаю, сэр, – ответил Арман, который стоял у капота.

Открылась вторая дверь дуплекса, оттуда вышла Гюльназ – на лице улыбка, руки протянуты вперед. Ростом она была чуть ниже Первин и обладала неброской красотой, которая сегодня казалась особенно лучезарной.

– Первин, привет! – воскликнула Гюльназ. – Слава Богу, что вы вернулись.

Невестка ее всегда была очень стройной, а шелковое шифоновое сари носила, соблюдая правила скромности, – оно скрывало очертания фигуры. Но, обнимая Гюльназ, Первин ощутила небольшую выпуклость.

Когда они отпрянули друг от друга, Гюльназ одарила Первин многозначительной улыбкой:

– Растом сказал, ты знаешь про нашу радость.

– Да. Что ж ты раньше молчала? – укорила ее Первин. – Я знаю, что ты еще в школе хотела стать матерью. И долго-долго играла в куклы!

Гюльназ заиграла ямочками на щеках:

– Я ужасно этого хотела. Но мама и папа боятся, что ты будешь…

Первин почувствовала, что Гюльназ очень не хочется заканчивать фразу. Первин сделала шаг назад и продолжила:

– Завидовать? Ну уж нет!

Гюльназ порозовела:

– Я так и думала! Они вечно за тебя переживают, но я-то знаю, что и как. Ты будешь лучшей тетушкой на свете! Какое счастье, что мы живем совсем рядом. Растом сказал, что вы с папой помогаете родным портного, у которого погибла дочь. Чем закончилось слушанье у коронера?

– Смерть признали убийством. Трагедия произошла совершенно неожиданно. – Вдаваться в подробности Первин не имела права, потому что Гюльназ, как и Камелия, не являлась сотрудницей семейной адвокатской фирмы.

Улыбка сбежала у Гюльназ с лица. Она тихо произнесла:

– Сколько в последние дни поводов для печали. Но мы опять все вместе, так что постарайся выбросить эту историю из головы. Я попрошу Гиту набросать тебе в ванну розовых лепестков – это помогает от сердечной боли. А потом ложись спать. Я вот теперь очень много отдыхаю. И это так здорово! Хочешь, я тоже полежу с тобой.

– Ну это совсем не обязательно! – Первин знала, что лепестки роз в ванне только напомнят ей о лепестках, рассыпанных по опустевшей кровати Френи.

– Гюльназ права, – заметила Камелия. – Вам обеим нужно как следует отдохнуть, но по разным причинам.

Тут Первин заметила Джона, давнего их семейного повара, – он вышел из тени ветвей гуавы, в руках корзина. Джон Дисильва был католиком, уроженцем Гоа: удлиненное лицо, розовые щеки – все это напоминало о португальском происхождении. Раньше он работал пекарем в клубе «Рипон», и в один прекрасный день Джамшеджи с Камелией попробовали его легкий, как пух, карамельный пудинг. Они предложили ему жалованье в два раза больше, если он согласится стать их семейным поваром, – эту обязанность он исполнял с 1910 года. Наклонив корзину, чтобы Первин могла рассмотреть внутри зрелые золотисто-зеленые плоды, Джон объявил:

– Хорошо, что вы вернулись; плохо, что меня не предупредили. Чего изволите на ужин?

– Если гуавы уже созрели, не могли бы вы сделать ваш замечательный торт? – При одной мысли об этом покрытом сахарной глазурью шедевре у Первин потекли слюнки.

– Разумеется. – Джон расплылся в улыбке. – Сегодня утром наконец-то доставили яйца.

Джамшеджи получил заверения, что Джон приготовит на ужин курицу-фарха, после чего Первин поднялась к себе в комнату. Каким незамысловатым выглядело лоскутное покрывало в сравнении с блестящим атласом в отеле! Еще вчера она изумлялась морским видам из окон «Таджа», но как же утешительно было смотреть в сад через высокие открытые окна родной комнаты!

На балконе раздалось курлыканье – там услышали, как она открывает стеклянную дверь.

– Ну-ну, Лилиан. Да, я вернулась.

Первин вышла на балкон, подняла задвижку на латунной клетке – и оттуда сразу же вырвалась птица. На полу клетки Первин заметила недоеденную гуаву.

– Тебя покормили, – заметила Первин, оглаживая разноцветные крылья. – Чего ж ты жалуешься? Вечером я с тобой еще посижу.

Но хотя Первин и успокоила Лилиан, та лишь пощелкивала клювом с довольным видом, а в клетку возвращаться отказалась. Вместо этого взмахнула крыльями и невозмутимо последовала за Первин в спальню.

Из ванной вышла Гита – она наливала ванну для Первин.

– Ваша мама говорит, никаких птиц в доме.

– Лилиан, видимо, хочет убедиться, что я сегодня больше никуда не денусь.

– Прямо как дитенок – хвостом за мамой, – заметила Гита. – И как дитенок, сейчас сделает пи-пи на ковер. Кыш, кыш!

С точки зрения Гиты, Лилиан была здоровенной пернатой дурищей с острым клювом. А вот в сердце Первин Лилиан занимала особое место, как и Диана в сердце Элис. Этим любимицам было суждено так или иначе заменить им детей. И разве это так уж плохо?

К утру нервы Первин слегка успокоились. Лилиан пробудила ее воодушевляющей песней:

– Боже, храни кар-кар-каролеву.

Еще не было и семи утра, а Лилиан уже начала выпевать эту свою коронную фразу, которой дедуля Мистри научил ее еще в 1880-е годы, когда Виктория была королевой и императрицей Индии.

Первин сощурилась – сквозь длинные белые муслиновые занавески лился яркий свет. Зная, что снова заснуть не удастся, она отбросила накомарник и босиком отправилась на балкон. Открыла клетку, выпустила Лилиан – та в качестве приветствия вспорхнула ей на плечо, а потом спустилась по ее руке на балконные перила.

Первин смотрела, как Лилиан совершает короткий облет сада. Ее встретили возмущенные вопли диких попугаев и коэлей, которые постоянно жили в саду и не терпели подобных вторжений.

Но Лилиан, в силу ее почтенного возраста, испугать было нелегко – она уселась на дерево и принялась браниться в ответ. Такие скандалы разражались ежедневно, но никогда не доходили до потасовок.

Над Первин безмятежно раскинулось чистое утреннее небо. Еще не шумели машины, не гудели клаксоны. Почти все обитатели колонии по субботам работали или учились, воскресенье же считалось днем отдыха. Сегодня принц Уэльский должен посетить службу в соборе Святого Фомы. Первин подумала: интересно, а пригласят ли достопочтенного Салливана, священника из колледжа Вудберн, на это богослужение? Колину наверняка придется присутствовать. Она считала само собой разумеющимся, что Колин принадлежит к англиканской церкви, хотя о делах духовных они никогда и не говорили. А ведь интересный мог бы получиться разговор.

Гита, негромко постучав в дверь, доставила ей то, что у них называлось «чаем для пробуждения»: дымящуюся чашечку дарджилинга с безупречной пропорцией сахара и молока, а с ней круглое печенье на блюдце. Первин «чай для пробуждения» всегда подавали в любимой ее чашке из минтонского фарфора, а к ней прилагалась жестяная мисочка с нарезанными фруктами для Лилиан. Узор на чашечке назывался «Индийское дерево» – он был выполнен по индийским мотивам в Стаффордшире, потом завезен обратно в Бомбей. Первин вышла на балкон, держа в одной руке чашку, а в другой – мисочку для Лилиан, и ей вдруг пришло в голову, что, возможно, Френи и не стала бы пить чай в Мистри-Хаусе, потому что опасалась, что ей его подадут в чашке из английского костяного фарфора.

Лилиан мгновенно прилетела назад и принялась уничтожать завтрак, Первин же сосредоточила свое внимание на Гите. Та была ее всего на год моложе, так что отношения между ними были нецеремонными и дружескими.

– Я ценю, как замечательно ты заботишься о нашем доме, – сказала Первин, откусывая кусочек изумительного печенья-нанхатаи[42]. – Но тебе, наверное, было очень страшно.

– Да нет. – Гита передернула плечами. – Столько вокруг полицейских – пусть у них голова болит, не у меня. Один сержант даже раздавал латхи слугам и домовладельцам.

– Судя по твоим словам, у полицейских к нашей колонии особое отношение.

– А так и должно быть. Здесь же нет стены и ворот, которые можно запереть. Мы нуждались в их помощи.

– Доброе утро! Как здорово, что ты уже проснулась! – сказала Камелия, выходя на балкон в легком хлопковом ночном сари.

Первин удивилась тому, что мама ее встала так рано:

– И тебе тоже доброе утро.

– Вынуждена с прискорбием доложить, что внизу уже дожидается посетитель.

– Кто? – Первин провела рукой по растрепавшимся за ночь волосам. – Еще и половины восьмого нет!

– По словам Джона, джентльмен-англичанин, который желает видеть тебя и твоего отца. Папа одевается, и должна сказать, ему все это совсем не по душе. Англичане, конечно, любители работать по утрам, но в воскресенье? – Камелия прижала ладонь ко лбу.

– Мистри-сагиб не может выйти из комнаты, не выпив утреннего чая. Я ему его сейчас принесу. Заодно спущусь вниз, посмотрю, что это за человек. – И Гита удалилась с видом бойца, уходящего на разведку.

– А этот посетитель не сказал, он из полиции?

– Может, однако он не в форме. По словам Джона – хорошо одет, среднего возраста, а фамилию я толком не запомнила, но что-то вроде… как там? Сандерсон?

Первин поперхнулась и закашлялась – чай попал не в то горло. Камелия кинулась к дочери, принялась хлопать ее по спине. Убедившись в том, что Первин снова дышит, она продолжила расспросы:

– А ты, похоже, знакома с мистером Сандерсоном?

– Не Сандерсоном – скорее всего, его зовут Сандрингем. Мистер Сандрингем – политический агент, сотрудник Колхапурского агентства, подразделения Индийской гражданской службы, оно занимается делами независимых княжеств в западной Индии…

– Про Колхапурское агентство я знаю, – оборвала ее Камелия. – Что этому человеку нужно от нас?

– Мы с ним недавно случайно встретились, – пояснила Первин. – Он поедет в турне с принцем Уэльским, потому что они вместе учились в Оксфорде. Я случайно увидела мистера Сандрингема в холле «Таджа», а до того он содействовал моей миссии в Сатапуре.

– Ну надо же. Может, мистер Сандрингем принес вам с папой особое приглашение от лица принца. – Камелия явно воодушевилась. – Кто бы мог подумать? Мне кажется, что человеку столь… влиятельному Джон должен подать что-то посущественнее нанхатаи.

Первин с облегчением отметила, что маму ее не слишком волнуют личные взаимоотношения. Она торопливо подошла к альмире, окинула взглядом стопки чистых сари, аккуратно сложенных Гитой. Чтобы одеться, уйдет не меньше четверти часа, даже если мама с Гитой ей помогут. Первин мучительно было думать, что Колин пришел к ним домой после того, как она так отчетливо очертила границы, необходимые для сохранения ее репутации. Он что, умом тронулся и решил, что это единственный способ попрощаться?