Разговоры Соли и Митан про беспорядки на улицах сильно встревожили Первин. Она даже съежилась на сиденье, когда Арман выехал за ворота колонии.

Арман посмотрел на нее:

– Не волнуйтесь, у меня латхи при себе. У стража ворот Вакила нашлась лишняя.

– Мне бы совсем не хотелось, чтобы вам пришлось пустить ее в ход. – Первин, сидя совсем низко, выглядывала в окно и видела, что погромщики слишком заняты – грузят ящики и бутылки на повозки, им не до машины. И все равно ей было не по себе.

Джамшеджи утром сказал, что должен зайти в синагогу. Как он потом доберется домой? Должен ли был Арман за ним приехать? Первин запоздало сообразила, что слишком задержалась в колонии Вакил и тем самым могла поставить отца в опасное положение. Но Арман напомнил, что отец не просил, чтобы за ним приехали, а кроме того, возвращаться в самый центр Бикуллы было опасно.

По Европейскому кварталу они продвигались медленно – все работники магазинов вышли наводить порядок на улицах. На Брюс-стрит было тихо, все работало. Арман подъехал к Мистри-хаусу. Прежде чем выйти и открыть пассажирскую дверь, он вытащил что-то металлическое из бардачка, поднял повыше.

– Что это? – удивилась Первин.

Арман ухмыльнулся:

– Мое золотое яичко на удачу. Защищает машину. И всех, кто внутри.

– Очень красивый оберег.

– Я раньше вам про него не говорил, потому что думал, вы в такое не поверите. А теперь я не сомневаюсь, что он-то и спас вашего брата и этого американца.

Мустафа с явным облегчением распахнул перед ними двери Мистри-хауса.

– Машалла, вернулись! Ваш отец уже здесь.

– Замечательно! – Первин поспешила внутрь. Отец в вестибюле говорил по телефону. Увидев Первин, он сразу же свернул разговор и повесил трубку.

Она облегченно вздохнула:

– Папа! Ты как так быстро сюда добрался?

– Меня предложил подвезти один из районных старшин. А ты чего так задержалась? Долго искала, кто отнесет сообщение Каттингмастерам? Я уж разволновался.

Единственный выход – ответить на вопрос как бы между делом, внушить отцу, что она решила сложную проблему, а не переиначила его распоряжение.

– Все в порядке. Собственно, я просто лично доставила сообщение Каттингмастерам.

Джамшеджи нахмурился:

– Вместо того чтобы отправить кого-то другого?

– Я сама поехала! – Первин поспешно добавила: – Слишком сложно было выразить все на письме, а еще я не знала, на каком языке писать, английском или гуджарати.

– Понятно. – Доверия в его голосе не прибавилось.

– И нужно было незамедлительно получить ответ, нуждаются ли они еще в какой-то помощи, а также поедут ли завтра с нами на машине. Подтверждаю: поедут. И не смотри на меня, пожалуйста, с таким неудовольствием!

Джамшеджи строго взглянул на дочь:

– Районный старшина мне сказал, что беспорядки ширятся. Именно поэтому я и встревожен тем, что ты решила поступить по-своему, не поставив меня в известность.

Первин вспомнила, как ее донимали страхи, пока Арман вез ее в колонию, особенно когда не было видно, что там впереди, за поворотом.

– Папа, прости меня. Если бы у Каттингмастеров был телефон, я бы позвонила Мустафе. Но телефона у них нет, а теперь все улажено, если верить миссис Митан Каттингмастер.

Первин хотела было объяснить подробнее, но тут вдруг раздался громкий стук в дверь.

Мустафа тут же подскочил к окну рядом со входом.

– Почтальон. – Он открыл дверь, взял пакет, поприветствовал вошедшего: – Адаб[37], друг мой. Надеюсь, все у вас в порядке.

– Да. На моем участке все тихо, хотя почти все конторы закрыты. А если письмо не влезает в щель ящика, приходится нести его обратно. – Почтальон дотронулся до тяжелой сумки, притороченной к поясу. – Яздани через несколько минут тоже закрываются. Фироз сказал, лучше не нарываться на неприятности.

– Нам нужно еще оплатить кое-какие счета, а этот процесс лучше подсластить, – заметила Первин, бросив косой взгляд на отца.

– Отличная мысль! – согласился Джамшеджи, которому рабочий день был не в радость без печенья и пирожных. – Мустафа, не сходите, не принесете запас побольше?

– С удовольствием, – согласился Мустафа и пошел в заднюю комнату, где стояла шкатулка с наличностью.

Мустафа отправился на другую сторону улицы, Первин закрыла за ним дверь и обратилась к отцу:

– И какие у нас планы, после того как мы попьем чаю и оплатим счета? Поедем сегодня домой?

– Ты разве не слышала, что я говорил про опасность? Мы останемся в «Тадже» как минимум еще на одну ночь. Да, мне самому это совсем не по душе.

Первин уловила раздражение в его тоне:

– У Армана есть яичко-оберег, оно защищает нашу машину. Может, все-таки вернемся в колонию? Маме с Гюльназ так будет спокойнее.

– Они в полной безопасности у родни Гюльназ. – Джамшеджи поигрывал блокнотом, лежавшим на столике у телефона. – Если честно, если кто мне пока и доставляет хлопоты, так только ты.

– Прости, что поехала к Каттингмастерам, не сказав тебе…

– Нет! – резко перебил ее Джамшеджи. – Я имею в виду твое поведение в отеле. Попрошу тебя в дальнейшем не вступать в разговоры с мужчинами.

У Первин зашлось сердце.

– Ты о чем?

Джамшеджи поднял голову от газеты, взглянул на дочь:

– Я тщательно осмыслил то, что видел сегодня утром перед отелем. Женщина беседовала наедине с мужчиной-европейцем. И на ней было сари того же цвета, что и на тебе.

Первин вдруг представилось, что Френи сидит в гостиной и вслушивается в пререкания в прихожей. Первин прекрасно знала, какого ответа от нее ждала бы Френи.

– Я утром пошла гулять, присела почитать газету. Читала, со мной поздоровался один коллега. Отказать ему в разговоре было бы невоспитанно.

– Он был в черном. Он барристер? – Голос Джамшеджи слегка смягчился.

– На самом деле – сотрудник Индийской гражданской службы. Его зовут Колин Уайт Сандрингем. И он был в вечернем костюме.

– Потому что вернулся домой только под утро? – с неудовольствием уточнил Джамшеджи.

Первин не стала вдаваться в объяснения о недостатке машин в Доме правительства. А то Джамшеджи вообще невесть что подумает.

– Я об этом не спрашивала. Мистер Сандрингем был моим основным соратником в Сатапуре. – Первин отвернулась от отца, но с другой стороны на нее уж совсем строго смотрел с портрета дедушка Мистри.

Джамшеджи продолжал кипятиться. Он засунул руки в карманы и вопросил:

– Если его рабочее место в трехстах километрах отсюда, почему он в Бомбее?

– Он получил приказ сопровождать принца в поездке. Мы с ним это подробно не обсуждали, но суть такова, что он должен бывать повсюду, где бывает принц.

– Вот ведь коллизия, что ты знакома с таким человеком.

– Элис в том же неприятном положении. – Первин хотела продолжить, но тут в дверь заколотили.

– Сагиб! Откройте быстрее! – кричал Мустафа – Первин еще никогда не слышала его крика.

Первин тут же отперла дверь и отскочила в сторону – Мустафа влетел в прихожую. Он тяжело дышал и прижимал к груди красную коробку от Яздани. Первин тут же захлопнула дверь, накинула оба медных засова.

– Сюда направляется целая банда чужаков! Придется оборонять Мистри-хаус!

– Говорил я, что в городе небезопасно! – Джамшеджи погрозил дочери пальцем.

– Папа, некогда сейчас браниться. Мустафа, вы их видели?

– Нет, но они скоро появятся, – ответил, все еще тяжело дыша, Мустафа. – Когда Фироз упаковывал мне сладости, в дверях появился Бернард Аденвалла. Он крикнул, что сюда движется большая толпа мужчин. Фироз так спешил закрыть пекарню, что даже не взял с меня денег.

Джамшеджи не ответил. Кончики губ у него опустились вниз, он смотрел на Мустафу, будто ожидая продолжения.

– Сперва окна. Закрыть и запереть. – Это распоряжение отдала Первин, чтобы вывести отца из ступора. Она никогда еще не видела его обездвиженным, лишенным дара речи. Она продолжила: – Задвинуть шторы, как будто в доме пусто.

Ее слова оказали нужное действие. Джамшеджи взял себя в руки и спешно направился в гостиную, Мустафа – на кухню. Первин заперла на засовы высокие стрельчатые окна в приемной, мужчины же тем временем решали, куда им спрятаться.

– Я останусь внизу. Если кто проникнет внутрь через окно или дверь, я вооружен. – В голосе Мустафы звучала решимость.

– Правильное решение! – крикнул из прихожей Джамшеджи. – Первин, ты спрячешься наверху. Залезай в альмиру, где не очень много вещей.

У Первин екнуло сердце при мысли, каково будет сидеть в шкафу. Нет, она не сможет.

– Не стоит, папа. Лучше все останемся на первом этаже и будем шуметь посильнее. Если они решат, что внутри много народа, не захотят связываться. Вместе мы кого угодно одолеем. И стрелять не придется!

– Иншалла[38], обойдется без пуль. Но помните: если понадобится, я хорошо стреляю. – В голосе Мустафы чувствовалась уверенность.

Джамшеджи вздохнул:

– Это очень кстати. Спасибо.

Первин было удивительно слышать, как отец благодарит слугу, но обдумать эту новость она не успела – снаружи донесся гул голосов. Первин твердо произнесла:

– Пойду посмотрю, кто именно к нам явился.

– Не смей! – воспротивился Джамшеджи.

– Из окон верхнего этажа, – пояснила она, стремительно поднимаясь по лестнице в их общий кабинет. Выглянула наружу, никого не увидела, но голоса звучали совсем рядом – значит, толпа на соседней улице.

Она услышала на лестнице твердые быстрые шаги, через миг вошел Мустафа.

– Отсюда очень удобно вести огонь, – сказал он, пристраивая на подоконнике свою винтовку.

Стрелять в городе имели право только военные и полицейские. Первин прекрасно понимала, что Мустафа подвергает себя серьезной опасности. Она встала у их общего стола, на отцовской стороне, и попыталась авторитетным тоном поговорить со слугой, который был ее старше на сорок с лишним лет:

– Хочу довести до вашего сведения, что, если вы выстрелите в кого-то на улице, это будет расцениваться не как самооборона, а как нападение.

– Ваш отец меня уж как-нибудь выручит. Мне главное, чтобы вы с ним уцелели. Стрелять буду аккуратно, – сказал старый слуга, устраиваясь поудобнее. – Предупредительный выстрел.

– Предупредительный выстрел может вызвать панику…

Из-за угла показалась первая группа. Первин быстро их пересчитала – десять человек, почти все в шапочках Партии конгресса, как минимум четверо в светло-зеленых одеждах мусульманской освободительной организации «Халифат».

Первин сглотнула, сдерживая тошноту. Еще месяц назад она могла ходить с этими людьми на общие собрания. Но теперь она для них никакой не товарищ в борьбе за независимость Индии. Может случиться что угодно.

Вот только вид у них был… спокойный. Первин смотрела, как четверо подбежали к разным зданиям на улице, положили на порог каждого по листку бумаги. До нее донесся голос низкорослого человека, стоявшего во главе группы. Он скандировал в мегафон:

– Прекратить хартал! Распоряжение Гандиджи!

– Никого не трогать! Ничего не ломать! – раздавалось у него за спиной.

– Никого не трогать! Хартал закончен.

В дверях своей пекарни стоял Фироз Яздани. В руках он держал красную коробку. Один из мужчин подбежал к нему, сложил ладони в благодарном намасте[39], забрал коробку.

– Вот так-то оно лучше. – Первин почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы благодарности за то, что она осталась жива, слезы восхищения Фирозом Яздани, который вышел навстречу людям, с которыми был не согласен, и угостил их сладостями.

Да, Фироз был уверен, что у него нет ничего общего с Мохандасом Ганди, но он стал воплощением идеи сопротивления без насилия.

Мустафа втянул винтовку внутрь и повернулся к Первин:

– Мемсагиб, похоже, опасность миновала.

– Да. Они, наоборот, пытаются остановить насилие. Возможно, ходят группой из соображений самозащиты… от таких, как мы, – прибавила Первин.

Добравшись до конца Брюс-стрит, неизвестный снова заговорил в мегафон:

– Забастовка завершена. Расходитесь по домам. Никого не трогать!

– Машалла, – произнес Мустафа. – Так хотел Всевышний. Где ваш отец? Я думал, он тоже поднимется наверх.

– Может, спустился обратно.

Они помчались вниз, тут из гостиной вышел Джамшеджи.

– Ты что там делал, папа? – поинтересовалась Первин.

– Собирался наружу, – ответил Джамшеджи. – Хотел с ними поговорить. Но они умчались так быстро! Мы в безопасности.

– А вы все их слова расслышали? – уточнил Мустафа.

Джамшеджи покачал головой:

– Только отдельные, окна-то закрыты. Расслышал «Гандиджи», «хартал» и «не трогать».

– А мы всё слышали в открытые окна. Они кричали, что Гандиджи требует прекратить побоище, – объяснил Мустафа. – Просили всех вернуться к нормальной жизни.

Джамшеджи чуть расслабил напряженный подбородок, коротко улыбнулся дочери:

– Надеюсь, остальные тоже услышат все, как и Мустафа. А полиция не станет преследовать этих людей за несанкционированные митинги.

Это было в его духе – трактовать любое событие как юридический казус, который можно точно определить и обосновать. Первин улыбнулась в ответ.

– Мустафа, вы с таким трудом принесли нам выпечку. Давайте полакомимся и тем самым отпразднуем победу, – предложил Джамшеджи. – А потом мы с Первин поедем в «Тадж». Хотя хартал и завершен, вряд ли в фабричном районе про это прослышат раньше завтрашнего дня.

Через час Арман уже вез их в отель. Первин показалось, что многие вчерашние шикарные гости собираются покинуть «Тадж». Они поучаствовали в празднествах, выполнили свою обязанность, можно и по домам.

– Мне нужно обсудить с клерком наш счет. Если хочешь, иди наверх, – сказал Джамшеджи, передавая дочери ключ от номера.

Первин оставила отца в очереди к стойке портье и решила подняться на лифте. После тяжелого дня не хотелось идти пешком по лестнице.

Она сильно вспотела и решила посетить дамскую комнату – там имелся целый ряд отдельных кабинок с раковинами, унитазами и даже ваннами. В комнате дежурила горничная – она налила Первин ванну, а когда та вволю наплескалась, подала ей полотенца.

Освежившись, Первин снова надела то же симпатичное оранжевое сари. Волосы она собрала в простой узел и пошла обратно в гостиную их номера, где на кофейном столике стоял изумительный букет из алых и розовых роз. Утром его там не было. Джамшеджи уже вернулся и сидел у письменного стола, закинув ногу на ногу и взволнованно постукивая одной пяткой.

– Все хорошо? – Первин бросила на него косой взгляд от столика, где остановилась рассмотреть цветы. Карточки при них не было.

Отец вгляделся ей в лицо:

– У стойки меня ждал сюрприз.

– За номер запросили слишком много?

– Это-то не проблема. А вот для тебя там оставили письмо. – Джамшеджи протянул ей бежевый конверт с короной «Таджа». На конверте было крупными буквами выведено ее имя.

Этого не хватало. Может, холодность отца объясняется тем, что он уже вскрыл и прочитал послание. Если это записка от Колина, все ее попытки показать, что он не имеет для нее никакого значения, пойдут прахом. Мог он прислать ей цветы? Если да, какой бес его попутал? Он же знает, что она здесь не одна, а с родней!

– Я не вскрывал письмо, – произнес, будто прочитав ее мысли, Джамшеджи. – Однако, как твой партнер, смею надеяться, что оно не содержит информации, которую ты считаешь нужным от меня утаивать.

Увидев в его глазах вызов, Первин провела пальцем по клапану конверта. Она так нервничала, что даже не заметила, что порезалась острым краем бумаги, и только потом увидела пузырьки крови, такие же алые, как и розы у нее за спиной.

Первин вытащила записку, прикрыла, приготовляясь, глаза. Сперва прочитает сама, потом передаст отцу. Если она этого не сделает, Джамшеджи решит, что ей есть что скрывать, – и этого он ей не простит никогда.

Первин посмотрела в записку. Почерк был ей незнаком.

Дорогая Первин!

Побывала там, где собиралась побывать нынче днем, кое-что видела.

Позвони при первой возможности.

И подпись: ЭХД.

– Вот, папа. Как ты и сказал, все дела у нас общие. – Первин протянула записку отцу. У нее отлегло от сердца.

Джамшеджи вытащил из жилета монокль, рассмотрел записку, морщины на лице слегка разгладились.

– Что это за ЭХД?

– Элис Хобсон-Джонс, ты ее много раз видел.

Лицо Джамшеджи расцвело улыбкой.

– А, ну конечно, мисс Хобсон-Джонс! Она у нас уже сколько недель не появлялась.

– Да, – подтвердила Первин. Элис, сама того не желая, спасла ее в очень непростой момент. – Только это не ее почерк. Видимо, записано под диктовку.

Джамшеджи озадаченно посмотрел на дочь:

– И что, как ты полагаешь, она пытается тебе сказать?

– Она сегодня собиралась в Вудберн. Может, потому и пишет так неопределенно, что не хочет, чтобы про это узнали посторонние. Ведь официально колледж закрыт.

– Если, по ее словам, она там что-то видела… – Джамшеджи постучал пальцами по столу. – Это может быть важно для Каттингмастеров. Мы представляем интересы семьи, поэтому должны владеть всей информацией, связанной с местом преступления.

Первин посмотрела на наручные часики. Почти шесть.

– Я ей позвоню прямо сейчас. А мы толком не пообедали. Что там насчет ужина?

– Можем поесть здесь, в ресторане, или для разнообразия в отеле у Грина. Я случайно встретил мистера Давидара, он сказал, что ждет меня внизу через несколько минут. Можешь пойти с нами.

– Мистер Давидар усерднее других выгонял меня из государственной юридической школы, – напомнила Первин отцу. – Как по мне, он главный враг всех женщин-юристов.

– Он, небось, только что не лопнул от злости, когда узнал, что ты получила диплом в Англии, – добавил Джамшеджи. – Я выпью с ним чаю. Если не хочешь, можешь со мной не ходить.

– Спасибо за дозволение, – саркастически откликнулась Первин. – В любом случае мне есть чем заняться.

– В каком смысле?

– Я привезла с собой несколько досье. Пойду готовиться к дознанию.

– Хорошо, но помни, дознание касается только фактов, там не обсуждается чья-то виновность или невиновность. Напомни мне подробнее рассказать тебе про суд коронера, когда вернусь. – Он погрозил дочери пальцем. – И никаких прогулок у моря сегодня.

– Я вообще не собираюсь выходить. Но ты завтра позволишь мне выступить на дознании?

– Тебе есть что сказать?

– Пока не знаю, сперва нужно выслушать свидетелей. Но в одном твоем старом деле я прочитала про мать, которая задавала свидетелю прямые вопросы по ходу дознания о гибели ее сына.

– Миссис Каттингмастер может, если захочет, задавать вопросы.

Совсем недавно Первин думала, что на Мистри-хаус нападут бунтовщики, и тогда ее объял страх. Теперь тот же страх вернулся, но в более мягкой форме. Если она сейчас обратится к отцу с просьбой, а он откажет, просить повторно будет уже нельзя. Она навеки упустит эту возможность.

Первин набрала полную грудь воздуха, втягивая внутрь силу и аромат роз:

– А можно я буду задавать вопросы вместо нее? Я ведь стану спрашивать о том же, о чем спросила бы и она, но в более сдержанном тоне. И я могу подметить что-то важное, что она упустит.

Отец долго молчал:

– Пока еще не было такого, чтобы женщина-поверенный задавала вопросы в суде коронера. Я очень рад, что ты стремишься к новым целям. Но коронер может отказать…

– Именно поэтому мне и нравится работать с тобой, – тут же вставила Первин. – Если он не станет слушать меня, тот же самый вопрос задашь ты.

Джамшеджи расхохотался:

– Так твоя истинная цель – помочь Каттингмастерам или продвинуться по карьерной лестнице?

Первин с лукавой улыбкой ответила:

– А разве невозможно совместить и то и другое? Ты таким всю жизнь занимаешься. Применительно к мужчинам «амбициозность» отнюдь не ругательство.

– Верно. И полагаю, если ты заговоришь, и заговоришь по делу, мне будет чем гордиться.