Первин помахала отцу на прощание, мысли ее неслись вскачь. Отец попросил найти человека, который доставит в дом Каттингмастеров достаточно сложное сообщение.

В принципе, ей имеет смысл самой его доставить от лица фирмы. Тем более что она и так сидит в машине с Арманом – вместе они быстрее доберутся до миссис Каттингмастер.

Арман хорошо знал Вакил-Бауг. Он сказал:

– Там как почти во всех старых колониях города: люди самых разных возрастов и достатка живут бок о бок.

Колонии стали результатом совместных усилий парсийского панчаята и Бомбейского президентства[34]: тем самым был осуществлен продуманный план, целью которого было обеспечить парсам безопасное место для проживания, вне зависимости от их доходов. Община сохраняла однородность, потому что владелец дома или квартиры мог продать свою недвижимость только другому парсу.

Если англичане уйдут, такие религиозные анклавы распространятся или исчезнут?

Путь в Вакил-Бауг оказался невеселым – Первин видела множество разбитых витрин, закрытых контор. Настроение немного приподнялось, когда в глаза ей полыхнули яркие краски: часть тротуара была заставлена корзинами с жасмином, розами, бархатцами и орхидеями. Торговец-индус разложил свой товар так, будто сегодня самый обыкновенный день. Рядом даже сидели, скрестив ноги, два молодых человека и низали гирлянды из жасмина.

Пожилая парсийка следила, как мальчишка-подросток подбирает для нее цветы. От этой сцены – торговец и клиентка в прекрасной повседневности – у Первин стало легче на душе. Скорее всего, бизнес этого человека не пострадал минувшей ночью, поскольку был «переносным»: владелец не завел собственного магазина.

Тут в мысли Первин вторгся голос Армана:

– Вот это место.

Поначалу колонию было не разглядеть – ее окружала стена из известняковых блоков. Широкие чугунные ворота оказались закрыты, однако за ними сидели на складных стульев два пожилых парса и читали одну и ту же газету. Один высокий, другой совсем низкорослый, так что «Бомбей кроникл» они держали под углом, чтобы обоим было удобно. Первин окликнула их:

– Доброе утро!

Оба подняли глаза, но газету не опустили.

Первин указала на металлическую табличку с названием колонии и датой основания: 1906 год.

– Прошу прощения, это Вакил-Бауг?

– А кто спрашивает? – осведомился тот, что постарше.

Первин обрадовалась, что у них завязался разговор.

– Меня зовут Первин Мистри. Я к Каттингмастерам.

– Его дома нет. А она в трауре, – сухо сообщил ее собеседник.

– Да, я тоже скорблю по кончине их дочери, поэтому и приехала.

Траур считался делом всей общины. Поведение стража ворот выглядело странновато, тем более что он не мог не увидеть в Первин единоверки.

Тот, что постарше, окинул ее сочувственным взглядом:

– У нас свои правила: не впускать тех, кто здесь не проживает. Из соображений безопасности.

Сообщать, что она адвокат Каттингмастеров, было неэтично: вдруг пойдут сплетни. Первин провела рукой по складкам на сари и уточнила:

– Вы же заметили, что я тоже парсийка?

Низкорослый отпустил свой край газеты:

– Вы им родня?

– Френи считала меня старшей сестрой.

Страж пихнул локтем своего коллегу:

– А они и правда похожи, верно?

Тот, что выше ростом, упрямо мотнул головой.

Первин опустила руку в кошелек, достала две монетки в четверть анна[35]. Вложила по одной каждому в ладонь, заглянула в глаза.

– Это вам за то, что вы любезно позволите моему водителю подождать в безопасности. А если кто спросит, я буду говорить, что мне просто понадобилось ненадолго зайти к Каттингмастерам.

Стражи переглянулись, тот, что повыше, встал. Начал открывать ворота. Махнул рукой сидевшему в машине Арману – мол, заезжай.

Машину Арман поставил там, где ему предложили, – в тени деревьев. Первин же зашагала вглубь колонии. Перед ней раскинулось несколько кварталов: невысокие многоквартирные дома, выкрашенные в разные цвета – где-то краска была свежей, где-то – выцветшей, облупившейся. Такое всегда бывает, когда у владельцев одних квартир денег достаточно, а другие едва сводят концы с концами.

Малорослый сказал:

– Дом Г – вон тот, белый, в дальнем конце двора.

Первин зашагала по булыжной мостовой, миновала резной каменный фонтан. Из разинутого рта крупной рыбины выливалась струйка воды. У бортика стояли двое мальчишек и пускали кораблики, а их ая[36] – молодая индуска – сидела неподалеку. На Первин она посмотрела хмуро, и та подумала, что внешние беды, видимо, проникли и в жизнь этой женщины.

Хотя, возможно, в небольшой колонии любой пришелец вызывает к себе внимание. Первин заметила, что на нее смотрят из многих окон. Скорее всего, о ее визите потом станут судачить. Она шла с полуулыбкой, стараясь сохранять любезное выражение лица.

Тут раздался звонкий женский голос:

– Погодите. Я здесь!

Первин резко остановилась и увидела, что ее нагоняет пожилая женщина. Ростом не больше метра пятидесяти, уютно кругленькая, в белом сари; на волосах снежно-белый платок-матабана. В руке у нее была корзина белых роз – Первин сообразила, что эту самую женщину видела у цветочника неподалеку от ворот колонии.

– Кем-чо, тетушка, – поздоровалась Первин, приготовившись к расспросам. Хорошо бы не у всех на глазах.

– Вы Первин Мистри? – У женщины были такие же выпуклые глаза, как у Френи и ее отца. – А я вас знаю.

Первин смутилась:

– Но откуда?

– Ваш покойный дедушка привозил вас к нам, когда строил новые дома в колонии. В девятисотые годы или около того. А теперь вы пытаетесь помочь нашей семье. Френи была моей внучкой. Вам дедушка никогда не рассказывал про Бапси Каттингмастер?

– Может и рассказывал, но я была еще совсем маленькой. – Первин слегка нагнула голову, обращаясь к незнакомке. – То, что случилось с Френи, очень прискорбно. Мы виделись всего один раз, но я успела оценить, какой она мудрый и цельный человек.

Рука, державшая корзину с траурными цветами, задрожала.

– Сын показал мне визитную карточку, которую вы ему дали. Он все не мог решить, обращаться к вам или нет, но, когда я увидела, что ваша контора находится в Мистри-хаусе, сразу сказала ему, что все будет хорошо.

– Благодарю вас, Бапси-маи. – Первин обрадовалась тому, что бабушка Френи сохранила достаточно присутствия духа, чтобы с ней говорить, однако продолжать беседу прямо во дворе не хотелось. Она пошла дальше, но не так быстро, чтобы собеседница не отставала.

– Сын с невесткой живут на первом этаже, – рассказывала Бапси, указывая на одно из свежепокрашенных зданий. – А я наверху. Вон, Нана в окно смотрит. Она очень тоскует по Френи.

Балконная дверь квартиры на втором этаже была открыта, и сквозь столбики ограждения на них глядела очаровательная белая кошка. Первин щелкнула языком, кошка махнула хвостом в ответ.

– Она теперь все мое утешение. – Бапси помахала кошке рукой, та приветственно мяукнула. – Френи подобрала ее на улице шесть лет назад – бесхозную, голодную. Я эту лапушку взяла себе, потому что сын чихает от кошачьей шерсти. Френи каждый день приносила ей мясные обрезки на ужин. Ну, к ней я потом схожу. Сперва идемте к невестке.

Первин, следуя за медлительной Бапси Каттингмастер, миновала чугунную дверь и поднялась по нескольким ступеням в квартиру на первом этаже. Сразу при входе находилась небольшая гостиная, там стояли обитый твидом диван, стулья с сиденьями из черного бархата. Высокий книжный шкаф оказался забит учебниками с английскими названиями на корешках, здесь же стояло довольно много книг на гуджарати.

Первин быстро окинула взглядом обстановку, и тут вошла Митан, мама Френи. На ней, как и на свекрови, было простое платье из белого хлопка, она казалась совершенно измученной. С лица, которое накануне так и горело от переживаний, схлынули все краски.

Митан взяла у Бапси корзину с розами, тихонько поблагодарила. Потом обратилась к Первин:

– Вы там были вчера. Мой муж заходил к вам в контору?

– Да, сегодня утром. – Ей полегчало, когда она поняла, что Митан знает: ее муж обратился за помощью к юристам.

– Френи отдали? – Голос Митан срывался от волнения.

Первин объяснила про дознание, назначенное на следующий день. Она рассчитывала, что дамы воспримут новость как благоприятную, однако по отчаянным глазам Митан и бормотанию ее свекрови поняла, что они, наоборот, разочарованы.

– Завтра – это слишком поздно. Начнется разложение. Не сможет ее душа спокойно попасть на Небо…

– Я все понимаю. – Первин видела, что Митан того и гляди сорвется. – Но у нас есть все основания полагать, что похороны можно будет провести уже завтра до заката.

– Очень на это надеюсь. И я признательна вам за предложение отвезти нас завтра на своей машине в суд. Я очень нервничаю из-за этого дознания.

Первин посмотрела на несчастную мать, которая вся как-то внутренне сжалась:

– Не переживайте, мы с отцом окажем вам всю необходимую помощь. Если у вас есть вопросы к коронеру, мы их можем задать.

– Вчера приходили из полиции, хотели посмотреть ее вещи. – Голос стих, мама Френи поднесла ладонь к глазам. – Мы понятия не имели, что она состоит в студенческой организации, которая связана с этими беспорядками! Поверить в это не могли.

Судя по всему, о своем членстве в Союзе студентов Френи не сообщила никому из родителей.

– Я со слов вашей дочери поняла, что в Союзе студентов ничего не предпринимали, только вели разговоры о политике. А что сказали полицейские?

Тихо трогая розы в корзине, Митан ответила:

– Сержант попросил разрешения осмотреть ее комнату, мы не стали возражать, потому что…

Первин закончила за нее:

– Вы побоялись, что в противном случае ее обвинят в антиправительственной деятельности.

– Да, – подтвердила Митан. – Меня это разозлило. Я спросила, у них ли ее школьная сумка – она взяла ее с собой в колледж в то утро. Инспектор сказал, что ничего не знает.

Выходит, из дому Френи ушла с сумкой. И полицейские считают, что это важно; так же считает и сама Первин.

– А какие они задавали вопросы?

– Было так тяжело… Говорили они громко, быстро, не уследишь, – ответила Митан. – Спросили, какое у Френи было настроение. Я сказала, что она утром едва не осталась дома, пожаловалась, что живот болит, но муж не хотел, чтобы она пропустила процессию. Я не стала ему возражать. О чем теперь жалею.

– Если бы я там была, она бы осталась дома. – В голосе Бапси сквозило сожаление. – Я ее утром не видела – все еще спала наверху.

– Простите, мама. И спасибо вам за то, что принесли цветы. Мне от горя и на улицу-то не выйти.

– Вчера был очень тяжелый день. – Первин хотела развить тему, но боялась еще сильнее травмировать Митан.

– А началось все как обычно. Мы утром вместе вышли из дома, доехали до станции Чарни, погуляли по набережной. Потом мы с Фирдошем попрощались с Френи, она зашла на территорию колледжа, а мы отправились в клуб «Ориент». – Митан говорила твердо, отчетливо. – А когда через несколько часов вернулись в Вудберн… ну, вы помните! Ее уже положили на повозку, будто она совсем не человек. – Тут голос женщины все-таки сорвался. – Девочка, которая утром со мной спорила, никогда больше не заговорит.

Открылась входная дверь, Первин невольно отвела взгляд от тихо плачущей Митан. Вошла женщина, разулась, опасливо кивнула Первин. Ей, как и Митан, было под сорок. Одета она была в тускло-коричневое сари, намотанное так, как принято у парсов, на голове белая матабана.

– Как вы сегодня? Я вам обед приготовила, – сказала она, указывая на судки, которые держала в руке.

– Я не могу есть, – отрезала Митан. – Но все равно большое вам спасибо. Может, муж вечером поест.

– А это кто? – Посетительница в упор смотрела на Первин.

– Миссис Хестер Кападия – одна из наших соседок, – пояснила для Первин Бапси. – Это Первин Мистри. Внучка одного из главных строителей нашей колонии. Работает в конторе своего отца, знаменитого адвоката Джамшеджи Мистри. Они согласились помочь нам в беде.

Выражение лица Хестер слегка смягчилось.

– Очень рада это слышать, мисс Мистри. У меня была мечта, что когда-то Френи войдет в мой дом.

Первин задумалась, что это могло означать, но спросить не успела – Хестер сказала:

– Давайте я отнесу еду на кухню и заварю чай.

Она решительно зашагала вглубь квартиры – там, видимо, и находилась кухня.

Первин не хотелось тратить время на чаепитие, однако хорошо было бы увидеть комнату Френи. Она негромко спросила Митан:

– Вы не возражаете, если я загляну в спальню Френи?

Митан явно всполошилась, однако потом кивнула:

– Что от этого изменится? Я вам сама покажу.

Первин переступила порог. Две кровати, аккуратно застеленные белыми покрывалами. Митан поставила корзину с цветами на столик, выбрала одну розу.

– А с кем Френи делила комнату?

– Ни с кем. Когда она была маленькой, здесь же жил ее брат.

Это позволило Первин поднять интересовавшую ее тему:

– Френи все еще очень переживала из-за смерти Дария. Она упомянула об этом в нашем разговоре. Боялась, что, если ее исключат из колледжа, она замарает честь брата.

– Да, это на нее похоже. – Митан поджала губы. – Она считала себя виновной в его гибели.

– Почему? Френи заболела первой? – Первин говорила исходя из опыта: большинство детей в городе умирали от болезней.

Митан оторвала от розы лепесток, отпустила его на постель, на которой раньше спала Френи. Потом пробормотала:

– Несчастный случай.

Первин дождалась, пока Митан медленно изорвала розу в клочья, потом вторую, третью, усыпала всю кровать лепестками. Потом Митан села на кровать, где когда-то спал Дарий.

– Френи знала, что Дарий хочет поиграть с одноклассниками за пределами колонии. Не все тут чувствуют себя уютно.

Первин кивнула, вспомнив стражей у ворот, хмурый взгляд няни-индуски во дворе.

– Дарий попросил ее ничего мне не говорить, она соврала, что он пошел к другу. Мы не знали, что он ушел из колонии в индусский район, за целых два километра.

Нормальный отклик сестры на просьбу старшего брата. Всего несколько часов назад Растом уговорил ее ничего не рассказывать отцу про его ночные похождения.

– Мальчики играли в крикет, было жарко, они решили выпить воды из колодца. Колодец был не новый, края осыпались. Дарий пытался вытянуть наверх ведро, поскользнулся и упал. – Митан сглотнула и хрипло продолжила: – Сперва друзья пытались сами его вытащить – боялись, что им попадет от старших. Упустили время.

Первин почувствовала, как у нее увлажнились глаза. Трудно не плакать, глядя на мать, пережившую две утраты.

– А вскрытие проводили?

Миссис Каттингмастер сгорбилась и ответила, низко опустив голову:

– Да, и тогда это заняло много времени. Коронер отдал его тело только три дня спустя – что, как вы знаете, против наших установлений, обряд погребения нужно провести как можно раньше. Ужасно было, что они так долго возятся, хотя полицейский, которого вызвали к колодцу, сразу сказал, что наш сын утонул.

– Да, это против здравого смысла, – согласилась Первин, испытывая все большую жалость к этой семье.

– В несчастном случае мы никого не виним, даже мальчишек, которых совсем не знали. Но Френи сильно переживала. Считала, что виновата – не сказала нам, куда пошел брат. После этого она переменилась.

– Как именно?

– Попыталась стать сыном, которого мы потеряли: сказала Фирдошу, что поступит в колледж, чтобы он мог ею гордиться. В будущем представляла себя не женой и матерью, а кем-то совсем другим. Ну не знаю, учительницей, врачом. – Митан грустно посмотрела на Первин. – А мы оба, как это ни прискорбно, часто ее ругали. Отца она, понимаете ли, раздражала. После того как Дария не стало, она всегда говорила одну только правду. А в колледже стала даже прямолинейнее прежнего.

– Кому говорила? – Первин смотрела на Бапси, которая, судя по виду, хотела что-то добавить, но удерживалась.

– Если она приходила к мужу в магазин и дожидалась его там, иногда вступала в разговоры с посетителями, – сказала, немного подумав, Митан. – Однажды сказала очень важному клиенту, что ему следовало бы шить себе одежду из грубой ткани индийского производства. А у мистера Готорна весь бизнес построен на качественных английских материалах.

Первин подумала: возможно, Фирдош в то роковое утро заставил Френи идти в колледж именно потому, что его злили ее политические убеждения.

– А ваш муж строго относился к Френи?

Глаза Митан расширились.

– Строго, как и положено хорошему отцу. Приучал ее к праведности. Но никогда не бил, не кричал на нее. Даже когда Дарий погиб, ее не наказывали.

– А он запрещал ей участвовать в каких-то мероприятиях?

– Разумеется. Как и всякий отец. Ради ее же блага.

– Митан-баи, вы позволите мне заглянуть в альмиру Френи?

– Полицейские забрали все ее книги и бумаги. Что там еще может быть? – скованно спросила Митан.

– Не знаю. Я просто подумала… – Первин осеклась. Ей самой было непонятно, почему она так хочет заглянуть внутрь.

– Я не против.

Одежный шкаф был современный, фирмы «Годредж», сделан из стали – она лучше других материалов защищает от плесени. На трех верхних полках лежала аккуратно сложенная одежда. Первин пересмотрела ее. Ни сумки, ни каких бы то ни было документов.

– Странно видеть, как кто-то трогает вещи моей дочери, – заметила Митан, когда Первин закончила осмотр.

– А у Френи была какая-то одежда, которой теперь здесь нет?

Митан посмотрела на нее озадаченно:

– В каком смысле?

– Вчера, когда мы ее нашли, на ней было сари из хади, – напомнила Первин. – И вы мне сказали, что в магазине Готорна она выступала за домотканые вещи.

– Если у нее и была какая-то такая одежда, мы про это не знали. Мой муж решительно против подобных тканей. Говорит, что цивилизация достаточно продвинулась, чтобы больше не носить ничего домотканого.

Если у Френи была своя протестная одежда, хранила она ее не дома. Значит, у нее был какой-то тайник. Возможно, в дамском салоне колледжа.

Митан судорожно выдохнула:

– Я всегда была против ее поступления в колледж. Оно нам почти не по карману. Да, мы накопили денег на учебу ее брату, но все равно приходилось туго. Лучше бы ей было закончить школу и выйти за сына Хестер.

– Хестер только что вспоминала свою мечту, что Френи войдет к ней в дом. – Первин произнесла это тихо, чтобы слышно было только в этой комнате.

– Да. Когда наши дети – Дарий, Френи и Хушру – были маленькими, они всегда играли вместе. Хушру очень хороший мальчик, постарше Френи и помладше Дария. Отцы вместе работали. Мы так и решили, что поженим Френи и Хушру, когда они достигнут брачного возраста.

– А сама Френи этого хотела?

Митан резко вскинула на Первин глаза:

– Что она вам сказала?

Первин пожала плечами:

– Ничего. Мы это не обсуждали.

Митан поджала губы, а потом ответила:

– Она как в колледж поступила, так больше ни о чем, кроме учебы, не думала.

Тем не менее одного мужчину Френи все-таки выделяла.

– А она рассказывала вам про своих преподавателей? Например, про мистера Грейди?

– О да! – Митан явственно оживилась. – Он им преподавал современную историю. Она была лучшей ученицей. Там была еще преподавательница-англичанка, которая Френи очень нравилась. Френи не очень любила математику, но та ей по-человечески приглянулась. Глупо выходит – она видела, какие добрые эти преподаватели-англичане, и все-таки мечтала выгнать британцев из Индии!

– Мне кажется, у нее был особый дар видеть суть каждого человека.

– Возможно. Единственный преподаватель, на которого она жаловалась, был индийцем.

– Правда? – Первин попыталась не выдать своей заинтересованности.

– Я про мистера Гупту. Френи говорила, он очень сварливый, даже на вопросы не отвечает, только командует.

– Она у него тоже занималась математикой?

– Нет, но он был деканом по работе со студентами. Приходилось с ним считаться.

– А с кем еще она тесно общалась в колледже?

– Иногда с девушкой-индуской по имени Лалита. Фамилию не помню.

– Ачария, – подсказала Первин. – Насколько я понимаю, они были близкими подругами.

– Эта девушка живет рядом с Оперой, она иногда заходила сюда, они вместе гуляли. – Митан задумчиво добавила: – Лалита очень умная. Среди всех девушек в колледже иногда первой на экзамене была она, иногда – Френи. Муж все говорил Френи, что она должна учиться усерднее и всегда быть первой.

Миссис Ачария тоже упоминала, что девушки в некотором смысле соперницы. Нелегко, наверное, дружить, зная, что из-за успеха подруги на тебя будут сердиться родители.

– Значит, подруги соперничали друг с другом?

– Обе были очень умненькими, – сказала, немного помолчав, Митан. – Лалите лучше давалась математика. Они почти все предметы изучали вместе, но Френи в этом году перевели в какие-то специальные маленькие группы по истории и литературе.

В дверь тихонько постучали, Хестер негромко позвала:

– Чай готов! И мой сын пришел.

Митан явно смешалась и прошептала:

– Я очень хочу остаться одна.

– Тогда побудьте пока здесь. – Первин бросила на нее ободряющий взгляд и ушла в гостиную.

Там, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой человек среднего роста, в простой хлопковой курте. Бабушка Френи пододвинула застенчивому юноше стул, но он на него так и не сел. Стоял, держа в руках медный судок. Когда подошла Хестер, он вложил судок ей в протянутые руки. Хрипло произнес:

– Мама, я дождался, пока горох станет мягким.

– Он принес последнее, что я вам приготовила: горошек с пажитником, – пояснила Хестер Кападия, взяла судок и отправилась на кухню.

– Молодец, что пришел нам помочь. – Бапси удостоила юношу кивка. А потом обратилась к Первин: – Это Хушру, сын Хестер. Отец его умер, но когда-то работал в том же магазине, что и Фирдош.

– А вы приехали из Гуджарата? – спросил Хушру. Предположение выглядело вполне естественно, поскольку именно оттуда и происходила семья Каттингмастеров.

– Нет, она нам не родня, – поправила его Бапси. – Это дочь Джамшеджи Мистри, первая женщина-поверенный в Бомбее.

– Да, меня зовут Первин Мистри. – Первин пожалела, что Бапси так подробно про нее рассказала.

– Что-то случилось? – Взгляд Хушру метнулся от Бапси к Митан, потом обратно к Первин.

– Нет, ничего. Я помогаю родным получить тело Френи, чтобы провести погребение. – Первин вглядывалась в мягкое круглое лицо Хушру, гадая, где она могла его видеть раньше. – Я вчера была на трибунах в колледже Вудберн. Но вы не ходили смотреть процессию, да?

– Нет. Я вчера пропустил занятия, меня вызвали в магазин. – Хушру стиснул теперь свободные руки и пробормотал: – А про смерть Френи узнал только вчера вечером, от мамы.

Первин поняла, почему у него такой изнуренный и горестный вид:

– Мистер Каттингмастер сказал, что магазин ограбили. Что случилось? Погромщиков оказалось слишком много?

– Вроде того. – Хушру сильно покраснел.

Первин всмотрелась в его лицо, пытаясь догадаться, полная ли это правда. Возможно, ему стыдно признаться, что он ввязался в драку, как стыдился и ее брат.

В дверь постучали.

– Есть там кто? Я из Дунгервади.

– Один посетитель за другим. – Бапси приложила руку ко лбу, будто у нее болела голова. – Хушру, открой, пожалуйста.

Хушру слегка приоткрыл входную дверь, будто не доверяя новоприбывшему. Снаружи стоял коренастый молодой человек, курчавый, без головного убора, в костюме из простой рыжеватой материи.

Хушру долго всматривался в него:

– Соли?

– Да. – На лице молодого человека появилась робкая улыбка. – Это ты, Хушру Кападия?

– Ой, Соли, а я тебя не узнала. Ты чего молчишь-то? Давно ж не виделись! – подхватила Хестер. – Ты нас помнишь? Как поживают твои родители?

– Спасибо, неплохо. Я помощник руководителя транспортной службы в Дунгервади, там мы теперь и живем. Я на самом деле к Каттингмастерам. Думал, что это дом мистера Фирдоша Каттингмастера.

Бапси, остававшаяся у стола, шагнула ближе:

– Я его мать. Умершая – моя внучка.

Соли, помрачнев, произнес:

– Понятно, мадам. Соболезную по поводу кончины Френи. Мы с ней однажды виделись – очень добрая девушка. Мы собираемся завтра перевезти ее из морга к нам.

Бапси бросила на него суровый взгляд:

– Сперва нужно провести все обряды здесь, дома, а потом уже в Дунгервади.

Соли покусал губу:

– Две поездки выйдут дороже. Обычно наших покойных сородичей перевозят из морга прямо в Дунгервади.

Бапси качнула головой:

– Довольно! Не хочу я сейчас считать деньги.

– Простите, пожалуйста. – Соли вытащил из-за спины планшетку. – Просто еще и времени мало. Нужно сегодня все согласовать, чтобы заказать на завтра транспорт.

Человек умер – а у оставшихся из-за этого столько хлопот. Но бабушка не могла одна принять окончательное решение, не посоветовавшись с Митан.

Первин зашла в спальню и увидела, что мать Френи сидит все на том же стуле: голова понурена, глаза закрыты.

– Простите, что прерываю ваш отдых. – Первин объяснила, что приехал человек из Дунгервади, необходимо составить планы на завтрашний день. – Вам нужно только решить, где вы хотите провести погребальную церемонию. Ваша свекровь хотела бы здесь.

Митан явно удивилась:

– Но это невозможно. Мы же не можем сказать, сколько продлится дознание. Нам может не хватить времени на то, чтобы провести обряд здесь, а потом успеть в Дунгервади до темноты.

– Вы с ними переговорите? – Первин протянула Митан руку, та крепко уцепилась за нее и поднялась с кресла.

Когда Митан вошла в гостиную, Соли и Хушру склонили головы и принялись бормотать соболезнования.

– Я тебя помню, Соли, – негромко произнесла Митан. – Я слышала, что возник вопрос по поводу похорон Френи. Мой муж хочет, чтобы все церемонии провели в Дунгервади.

Бапси вздрогнула от удивления:

– Но Френи нужно в последний раз привезти домой, попрощаться здесь.

Митан качнула головой:

– Как это устроить, в таких-то обстоятельствах? Мне очень жаль, мама-джан.

– Ты поступаешь наперекор моим желаниям. – Голос Бапси дрожал.

– Я не из неуважения. Но нужно принимать в расчет, что происходит в городе. А если гунды набросятся на погребальную процессию?

Голос Бапси звучал резко:

– Я сегодня уже выходила за ворота купить цветов, а ты как вчера домой вернулась, так тут и сидишь. Это пустые тревоги.

– Мама-джан, вы не слышали, что мне сказал Фирдош. – Митан подошла к Бапси, взяла ее руку, которую свекровь тут же отдернула. Митан сделала шаг назад и продолжила: – Фирдош говорит, на одной улице тишина, а на соседней бунтовщики бьют витрины и набрасываются на наших соплеменников. Это небезопасно! Уверяю вас, я сама бы хотела, чтобы Френи привезли домой. Я так из-за этого вчера плакала.

– Но сюда даже жрецы не приходили. – Из глаз Бапси полились слезы. – Мы должны помолиться все вместе.

– Уверяю вас, что в Дунгервади уже читают по ней молитвы, мы будем рады, если вы сегодня к нам присоединитесь. – Соли склонил голову. – Миссис Каттингмастер, очень многие жрецы в агьяри по всему городу сидят за закрытыми дверями. Парсы стараются никуда не ходить, потому что боятся нападений. Хотя Дунгервади, как вы знаете, находится на Малабарском холме. Там все дороги патрулируют полицейские.

– Мама-джан, я очень вас уважаю, – обратилась Митан к Бапси. – Но я высказываю пожелания Фирдоша.

Почтительно кивнув бабушке, Соли добавил:

– Вы с невесткой сможете омыть и обрядить Френи в Дунгервади. Пожалуйста, соберите ее одежду, а также вещи, которые хотите взять для себя. Вы можете сколько захочется оставаться в отдельном бунгало в доме погребений. Мы организуем для вас питание, какое подобает во время траура.

Речь не шла о специальном одолжении. В Дунгервади существовала специальная система для семей в трауре: они могли пожить в меблированных домиках, на полном пансионе. Таким образом скорбящие освобождались от повседневных забот и могли сосредоточиться на молитвах и воспоминаниях о последних минутах, проведенных рядом с покойным.

– Я бы хотела помолиться, но боюсь оставлять Нану одну… – Бапси сокрушенно посмотрела на стоявших рядом женщин. После кончины Френи спасенная ею кошка стала несчастной бабушке еще дороже.

– Я прослежу, чтобы Хушру утром и днем кормил вашу кошку, – пообещала Хестер Кападия. – Поезжайте в храм, дорогая. Вы там нужны.

– Мама-джан, мне очень жаль, – произнесла Митан, и голос ее дрогнул, да так, что Первин тоже захотелось заплакать.

Бапси покачала головой, по щекам заструились слезы.

Хестер подошла поближе, взяла бабушку за руку:

– Я сообщу остальным жителям колонии и про дознание, и про завтрашние похороны. Бог даст, завтра на дорогах станет безопаснее.

Соли явно полегчало после того, как разногласия были улажены.

– Мне тогда только нужно, чтобы отец Френи, мистер Каттингмастер, подписал наряд на перевозку.

Митан покачала головой:

– Его нет дома.

– Боюсь, мне нужна его подпись в качестве гарантии. И еще предоплата, половина стоимости перевозки…

– У меня в кошельке почти ничего, – выдавила Митан. – Я отдала последние деньги за такси, на котором мы приехали домой.

– Я прошу прощения, но владелец фирмы требует, чтобы до прибытия погребального фургона был внесен аванс…

Губы Бапси сложились в жесткую линию.

– Даже не просите меня платить за то, что мне не по душе!

– Я могу заплатить аванс, – своевременно вмешалась Первин.

Она подписала договор, отсчитала монеты из расшитого бисером кошелечка, который носила на шелковом шнурке, обвязанном вокруг талии.

Митан бросила на нее благодарный взгляд, а Бапси отрывисто кивнула.

– А теперь позвольте откланяться, – сказала Первин. – Завтра утром я вернусь на машине, вместе с отцом. Вы будете готовы в половине восьмого?

– Я не поеду, – отказалась Бапси. – А она как хочет.

– Со мной наверняка поедет Фирдош, – сказала Митан. – Спасибо, что пообещали заехать за нами завтра.

Хушру торопливо попрощался и вместе с Первин пошел к выходу.

Когда они вышли на улицу, Первин спросила:

– А где именно ваша квартира?

– На дальнем конце двора, где велосипед стоит, – сказал юноша, указывая на древнюю проржавевшую машину.

– Ваш велосипед?

– Да. Старый, мне его сосед отдал, но колеса пока крутятся.

– Дамы мне сказали, что вы с Френи дружили с самого детства. Полагаю, вы тяжело переживаете ее смерть. Сочувствую.

– Да. Мы, может, даже и поженились бы, но маме не нравилось, что мы с ней учимся в одном колледже.

– Почему?

Лицо у Хушру вытянулось.

– Я изучаю математику. Но когда через год после меня в колледж поступила Френи, она сдала экзамены по английскому лучше, чем я. Хотя и училась на курс младше.

И тут соперничество.

Первин мягко осведомилась:

– А вы хотели бы взять ее в жены?

– Наверное, – ответил молодой человек, слегка подумав. – Мне трудно было думать о ней как о жене, она всегда была мне как сестра. У меня же нет ни сестер, ни братьев. Дарий и Френи были мне как родные.

– А вы знали, что Френи состоит в Союзе студентов?

Хушру кивнул:

– Это такой маленький факультатив в колледже. Ее все эти вещи интересовали сильнее, чем меня. Кроме того, я во второй половине дня почти всегда помогаю в магазине Готорна. Некоторые члены Союза меня за это дразнили.

– Динеш?

– Да, и не только. Впрочем… это не имеет значения. Я не хочу называть никаких имен. – Он покусал губу.

Они пошли дальше, Первин придвинулась чуть ближе к юноше:

– Хочу задать вам один вопрос. Френи очень высоко ставила честность, поэтому вроде бы должна была рассказать родителям про Союз студентов, но не рассказала. Не знаете почему?

Хушру резко остановился, помолчал. Потом заговорил:

– Она пыталась с ними говорить про независимость, но они – в особенности отец – были другого мнения. Да, она была очень честной и, видимо, не поднимала эту тему, чтобы не вызывать его гнева. Но она никогда не изменяла своим принципам. Иногда приходила в колледж в сари из хади – в те дни, когда устраивали собрания Союза.

– А вам случалось ездить в колледж вместе?

Хушру зашагал дальше:

– Нет. Я езжу на велосипеде. Если отец не мог Френи проводить, она брала такси вдвоем с еще одной девушкой. Они встречались в нескольких улицах отсюда.

– С Лалитой Ачария?

– Откуда вы столько всего про нее знаете? Вы расследуете обстоятельства ее смерти? – Хушру выпаливал вопросы один за другим, одновременно ускоряя шаг.

Первин ответила совсем тихо:

– Вовсе нет.

Они дошли до ворот колонии, оба дряхлых старика смотрели на нее с подозрением.

– Спасибо, что проводили, – произнесла Первин отчетливо, чтобы у стражей не сложилось впечатления, что она просто шлялась по округе.

По дороге домой Первин обдумывала слова Хушру. Похоже, его терзают угрызения совести за то, что он не смог защитить магазин Готорна от грабежа, не смог жениться на Френи.

Если бы родители просватали их раньше, ни Френи, ни Хушру не получили бы высшего образования. И тогда, видимо, Хушру суждено бы было стать портным, а Френи – молодой матерью, стряпухой и уборщицей, как Бапси, Митан и Хестер.

Френи пришлось бы забыть свои честолюбивые мечты, однако она бы осталась жива.